Солнце гарема

      Габи мог только чувствовать, как сознание ускользает. От горьких лекарских трав становилось легче, но он не мог внятно объяснить, что с ним и что он чувствует. Оставалась лишь жгучая ненависть к подлецу Адару, но он не мог допустить, чтобы к господину его принесли на руках, как Ильяс когда-то рассказывал про себя.       Салим-бей лично пришёл сопроводить его в покои господина и принёс плотную накидку от головы до пят, пропитанную маслами и окуренную благовониями. Полагалось, что так омега будет меньше пахнуть для чужих, Габи же нечем было дышать, и накатила дурнота.       — Не смей доставлять господину проблем. Будь моя воля, я бы запер тебя, такого проблемного, и никого бы не подпускал!       Габи усмехался, скрытый от его глаз тканью, и раздражение главы гарема несказанно его веселило. Он держался на этой весёлой злости и только поэтому дошёл до альфы сам.       Из-за течки Габи казалось, что он мог чувствовать запах альфы ещё до того, как дверь в его покои открылась — несмотря на удушающий аромат от накидки. Хотя, может быть, ему вовсе и не казалось.       Салим-бей и слуга вошли вместе с Габи в покои господина, поклонились ему и тихо вышли. Габи остался стоять возле двери один. Хотя это не так — напротив него в глубине комнаты стоял альфа.       Габи чувствовал его запах, и как бы разум не был против, но кровь начинала течь по венам быстрее, дыхание участилось, он невольно принюхался, но тут же прервал себя и вовсе задержал дыхание, после стараясь дышать через раз.       — Как ты себя чувствуешь? — подал голос альфа. Глубокий и бархатный, голос звучал так, будто Каруф долго молчал — немного хрипло, и от этого звука по спине пробежали мурашки.       Габи сильнее стиснул зубы, проклиная Адара и саму омежью сущность. Как бы хотелось ему сейчас выскользнуть из собственной шкуры и оказаться где-то не здесь, далеко, только бы не чувствовать тяжёлого вязкого запаха возбуждённого альфы…       — Габи? — вновь позвал тот и сделал шаг навстречу.       Габи встрепенулся, поняв, что слишком долго молчал.       — Как омега в течке, — огрызнулся он, но тут же прикусил язык — стоило вести себя осторожнее ради себя самого и ради Ильяса. Встревоженного, наверняка не находящего себе места Ильяса — не следовало радовать его новостями о схлопоченном наказании.       Но, кажется, ядовитое замечание Габи никого не задело, — напротив, Каруф рассмеялся.       Габи медленно выдохнул — пожалуй, Ильяс был прав, и альфа прощал ему многое. Может, стоило попробовать поговорить, пока они ещё в состоянии думать?       — Ильяс всегда восхищался вашей мудростью, — Габи нехотя повторил шаг альфы навстречу, чтобы показать своё участие. — И я прошу о коротком разговоре, прежде чем вы меня коснётесь.       — Вот как? — усмехнувшись, Каруф сделал ещё шаг, провёл рукой, но так и не коснулся омежьей накидки. — Твоя способность до сих пор говорить заставляет сомневаться в себе.       Габи покачал головой.       — Вам не нужен никто, чтобы в себя верить. Как в альфу, как в воина, как в господина.       Хотя от Каруфа пахло всё так же тяжело и завлекающе, он стал серьёзнее и кивнул.       — Говори.       Габи задержал дыхание, пытаясь прогнать туман в голове.       — Альфой быть просто. Даже будучи рабом, он способен обрести свободу. Но стоит оступиться омеге… для него навсегда остаётся закрыт иной путь. Я всегда представлял, что у меня будет муж, которого я стану уважать и поддерживать. Быть рядом. Доверять. Смогу полюбить. И меня будет касаться лишь он.       Глаза Каруфа становились всё темнее, и Габи не отрывал от них взгляда, потому что не мог иначе.       — Я буду с тобой в эту течку, как был бы со своим мужем. Я представлю, что тот генерал, который меня достоин, который будет впервые брать меня, это ты, Каруф. Но сможешь ли ты представить на эту ночь, что я не твой фаворит, не наложник, а свободный омега? Что я — твой муж? Что я — тебя выбрал? — Габи сам не замечал, как повышал голос, как всем собой требовал ответа, готовый принять отказ и уйти с облегчением. Или быть оглушённым согласием и упасть в объятия этой колкой песчаной бури.       И он прочёл ответ в темных глазах альфы ещё раньше, чем тот произнёс его.       — Если это то, чего ты хочешь, Габи.       Каруф коснулся накидки, провел по ней пальцами и откинул с головы Габи капюшон.       Габи вздрогнул, судорожно вздохнул воздух, горячий и густой, почти обжигающий лёгкие, заставляющий тонуть в нём. Всего лишь накидка, но он словно оказался голым…       Обжигающий взгляд смешался с острыми, сладкими касаниями. Запах с низким рокотом, рождающимся в чужой груди. Жгло губы, жгло в груди и внизу — там, где тяжёлым комом оседал запах альфы. Габи чувствовал, как сухой горячий воздух ласкает его обнажённое тело, и лишь через долгие, бесконечные мгновения удивился, как он успел остаться без одежды. И ещё через тысячи ударов сердца, казалось, спустя целую жизнь понял, что это не воздух, а ладони Каруфа.       Слишком быстро для этого странного, словно замедленного чьим-то чарами времени Габи нашёл себя на застеленной жаляще-холодными простынями постели. Он ведь только что стоял у двери и смотрел в чёрные глаза напротив?       — Каруф… — выдохнул он безо всякого почтения, но с желанием, наполнившим всё его тело и сердце. Желанием столь сильным и искренним, что оно испугало самого Габи.       В этот миг своей самой большой уязвимости он захотел доказать, что что-то значит, что может заставить альфу сделать то, чего жаждет сам. Руки и горячие взгляды ему нравились, но что если губы Каруфа коснутся ниже?       Габи приподнялся на локте, поймал Каруфа поцелуями в губы, короткими, быстрыми, потом позволил альфе насладиться его шеей и даже оставить на ней непочтительный звериный укус. А потом потянул Каруфа ниже.       Постанывая и извиваясь, мокро пачкая постель, Габи вёл альфу по своей груди, по дрожащему животу. Губы послушно обжигали прикосновениями, то яркими, то совсем лёгкими, а Габи смотрел альфе в глаза, гладил по волосам и жаждал большего. Эти твёрдые губы на омежьем члене — вот, чего он хотел. Габи зарылся пальцами в волосы Каруфа и совсем слабо подтолкнул ниже, оставляя выбор за ним.       — Достоин ли подобной ласки твой муж, Каруф?       Чёрные глаза блеснули, как угли в зарождающемся пламени. В них не было смятения, злости или уступки, только жаркая уверенность и желание. Твёрдость — будто Каруф не поддавался желанию Габи, а сам распоряжался его телом. А потом вдруг Габи увидел ещё одну вспышку: жадность — он распознал её без труда. Каруф жадно прижался губами к самому низу живота и без сомнения опустился ниже.       Габи шумно вздохнул, переводя мутный взгляд на выложенный красно-оранжевой мозаикой потолок. Узор плыл, жар волнами поднимался по телу от паха к лёгким, которым становилось тесно в груди. Габи словно терял сознание в жаркий солнечный день — лицо горело, звуки вокруг стали тише, пока собственный вскрик не заставил прийти в себя. Габи распахнул глаза и с удивлением увидел, как сжались в густых волосах Каруфа его пальцы. Целую вечность он пытался заставить их шевелиться, чтобы расслабить столь непочтительную хватку, а потом понял, что излился.       Тугой узел внизу живота вдруг расслабился, а сердце застучало ещё сильнее.       Габи не чувствовал себя ни победителем, ни проигравшим — он таял в удовольствии, облегчении и предвкушении. Господин Ильяса оказался неплох в ублажении омег. Но Габи не успел выдохнуть своё одобрение, как Каруф вырвал из него новый вскрик.       — Ах! Нет, ты… ты сумасшедший альфа…       Каруф не дал ему передышки, да и нужна ли она в течку? Альфа крепко держал под коленями, согнув его ноги, а сам… Габи горел, ощущая, как сильно проходился Каруф языком, пробуя его смазку. От Ильяса он мог вынести такое, но не от альфы, который не был его слугой, а делал это добровольно. Каруф действительно его хотел.       Габи не осознал, когда именно Каруф приласкал его пальцами, ощущая каждое его беспомощное движение навстречу. А потом отпустил его ноги и накрыл собой, тяжело, неотвратимо, возвращая не отданные поцелуи. Габи вцепился ему в спину, дыша через рот, не справляясь с вернувшимся жаром. Пришлось зажмуриться, чтобы не показать свою уязвимость ещё ярче. Мужа с таким достоинством, такими руками и победами… возможно, Габи и правда хотел бы его всем сердцем, будь свободен по-настоящему.       — Нет, Габи, посмотри на меня. Посмотри, — Каруф шептал искушение ему на ухо, не просил жёстко, а ласкал своим дыханием, больше не пытаясь двигаться. Габи обнимал его ногами, принимая до конца, и член альфы был ничуть не меньше богато украшенной игрушки Ильяса.       Даже если Габи мог бы ослушаться ласкового шёпота, он бы не стал. Лицо Каруфа было открытым и совсем близким, с испариной на лбу, приоткрытым от тяжёлого дыхания ртом и широкими, топящими всё, зрачками. Он был не господином, как и обещал, а альфой, желающим омегу.       — Я смотрю, — выдохнул Габи. — Смотрю…       Как заговорённый, он не мог оторвать глаз, чувствуя, как тело вновь полнится возбуждением, а пьяный воздух вокруг нагревается.       Уверенные пальцы провели линию по лицу Габи от пульсирующего виска к распахнутым губам, Каруф коснулся их, словно целуя, а затем низко наклонился, опаляя своим дыханием:       — Какой красивый…       С каждым движением чужих бёдер внутри всё распадалось на части, рассыпалось мельчайшими осколками, чтобы после собраться вновь. Габи сгребал беспокойными пальцами то шёлк простыней, то завитки волос Каруфа, сжимал его плечи, сам не понимая, пытается ли оттолкнуть или притянуть ближе. Хотя ближе было невозможно — между ними осталась лишь дрожь отдавшихся удовольствию тел.       Габи не понял, когда вновь излился сам, не понял и когда излился альфа, со стоном прижимаясь губами к его виску и замирая, прижимая Габи собой к постели так неотвратимо, словно именно здесь ему следовало остаться навсегда.       Габи ожидал, что ненасытный альфа запрёт его узлом, и после всё закончится — если болезненно-жгучее удовольствие вообще способно закончиться — но Каруф отстранился, не став этого делать. Альфа жадно поцеловал укус на его шее и перевернул Габи набок.       Каруф прижимался к его спине, по-прежнему оставаясь твёрдым, подхватил под колено, вновь наполняя собой. Теперь Габи терзали неторопливые движения, спутанные поцелуи в затылок и по плечам, и он начинал верить, что этот альфа утомит его скорее, чем течка. Вместо едких фраз о выносливости альфы, который всегда нарасхват в гареме, Габи тихо стонал, закинув руки за голову. Он хотя бы так касался Каруфа, пока тот не отпускал его шею губами, заставляя дрожать как от невесомых поцелуев, так и от звериных укусов.       Всё закончилось, когда Каруф перевернулся на спину и увлёк его за собой — Габи выгнулся на нём, с дрожью принимая узел, безмолвно крича и сгорая. Незнакомые ощущения, абсолютная беспомощность и стон на ухо с собственным именем — он не знал, как всё это вынести. Его трясло под руками Каруфа. Одной альфа обнимал его за живот, второй обхватил горло, но не сдавливал, а гладил большим пальцем и держал, будто старался сохранить его связь с этим миром.       И только тепло этих рук и их бездвижность удерживали сознание Габи, пока тело пылало, принимая семя альфы снова и снова, а задница сжимала узел. Габи метался и хрипел, вёл себя недостойно, когда Каруф, казалось, был спокоен, утолив свою жажду.       — Я… впервые… — бессвязно выдохнул Габи своё оправдание и тут понял, как ошибался: Каруф и сам задрожал, заставил его закинуть голову, чтобы безудержно целовать, куда мог дотянуться, пока их тела связаны так крепко.       В жарком мареве Габи встретил конец сцепки, и когда альфа уложил его на живот и оставил в покое, он выдохнул с облегчением. Кажется, Каруф гладил его спину, перебирал волосы, и Габи почти готов был провалиться в сон, но резкая боль, будто кинжалом распороли живот, заставила его застонать. Мучение длилось короткими вспышками, Габи свернулся, обнимая себя за живот — должно быть, мерзкая отрава Адара дала о себе знать.       — Что? Габи?       Сосредоточенный на всполохах боли, Габи не почувствовал, как Каруф положил руку ему на плечо, пока тот не потянул его на себя, чуть разворачивая.       Габи поднял на альфу глаза и на мгновение растерялся, будто оказался в постели у незнакомца. Тот ненасытный, пышущий желанием и жаром альфа исчез, оставив после себя обеспокоенный взгляд и чуть нахмуренные брови.       — Каждая твоя течка проходит так? — задумчиво глядя на прижатую к животу руку, спросил Каруф.       Габи прикрыл глаза, кляня Адара.       — Нет, просто… Эта началась раньше, чем положено.       — Тебя дали все необходимые лекарства? Нужно позвать лекаря?       Твёрдые, уверенные ладони заставили Габи выпрямиться и заняли место на животе. Будто альфа верил, что его прикосновение должно помочь или, может быть, пытался нащупать беспокоящую боль.       Габи шумно выдохнул, вдруг некстати обнаруживший себя абсолютно голым. Когда поволока возбуждения чуть спала, обнажённое тело стало ощущаться слишком открытым и беззащитным. Но Каруфа это нисколько не волновало.       — Нет, не стоит. Лекарь сделал всё, что положено.       — Я налью вина, — сказал Каруф, наконец убирая руку.       И вопреки ожидании, лишившись этого прикосновения, Габи вдруг стал ещё более нагим.       А ещё по бёдрам у него текло. И по животу. Будто он успел побывать не с одним альфой. Ощущение беспомощности смешалось со злостью — почему он должен покрывать Адара? Почему он должен лгать Каруфу?       Габи наблюдал за ним, тот сам разлил по кубкам вино и первым делом предложил ему. Отчего-то обнажённый альфа не выглядел уязвимым, на него хотелось смотреть. Габи обхватил склонённую руку и прижался губами рядом с кольцами. Раньше так делал лишь Ильяс, но сейчас, когда Каруф решил о нём позаботиться, сейчас, когда Габи просил на эту ночь стать мужем, ему не пришлось себя пересиливать и играть, он делал это искренне.       — Я благодарен, но всё же откажусь. Не знаю, можно ли мешать с новыми лекарствами…       Каруф отпил сам, присаживаясь рядом с Габи, разглядывая его так внимательно и тепло.       — Я благодарен, — повторил Габи, опустив голову. — На самом деле эта течка началась не просто так. Ты не обязан мне верить, но один из твоих омег захотел увидеть меня уязвимым, провести со мной это время, навредить… — Габи тряхнул головой, открыто усмехаясь. Он бы нашёл способ не подпустить Адара к себе. — Это не Ильяс, нет, ему нужно лишь попросить и… о чём я говорю?       Габи рассмеялся, и хотя голова была ясная, мысли скакали. Он молча уткнулся лбом в бедро Каруфа, украдкой вдохнул его аромат и ощутил, что от простого прикосновения становится спокойнее.       — Ты хочешь назвать мне имя?       Габи усмехнулся. «Ты хочешь назвать мне имя?» — именно так сказал Каруф. Не потребовал и даже не попросил — спросил, хочет ли. Непозволительно забывать, что Каруф был один из приближенных к Султану, и, конечно, совсем не был дураком. Он умел подбирать слова, и в этот раз подобрал их так, что Габи вновь испытал благодарность.       — А что ты сделаешь с ним, если я назову имя?       — Можешь не сомневаться, что я найду справедливое наказание, равное проступку.       В сытом, плавном и вязком после испытанного удовольствия голосе альфы послышались холодные стальные ноты. И опять же — Габи не забывал, кто перед ним, и не сомневался ни на секунду, что у Каруфа найдётся наказание.       — Даже если это окажется не просто наложник? Омега, который близок тебе, которого ты любишь?       Габи чуть повернул голову, чтобы видеть лицо альфы, и с удовольствием заметил, как красиво сошлись у переносицы густые брови.       — Думаешь, что омежья красота и ласка способны так помутить мой рассудок, что я не найду справедливости?       — Любимым многое прощают, — повёл плечом Габи.       — Но от них и требуют больше, — отрезал Каруф, проводя пальцем по скуле Габи, затем вдоль челюсти к уху, пока пальцы не зарылись в растрепавшиеся волосы.       Габи прикрыл глаза, давая себе эти мгновения, чтобы насладиться короткой лаской. Каруф удивлял всё больше.       — Совсем недавно ты успокаивал Ильяса, что я могу со всем справиться сам. Пожалуй… я оставлю то имя при себе, — Габи повёл взглядом и подался вперёд, чтобы перехватить кубок вина из руки альфы и поставить на ковёр. — Я просто не хотел тебе лгать. Не хотел, чтобы это выглядело, будто напрашиваюсь на близость. Наверняка поползут слухи о том, как я пытаюсь вернуть твою благосклонность и стать мужем, но этой ночи, когда я могу быть им, мне достаточно.       Габи сидел перед ним на коленях, чувствуя, как жар начинает вновь наполнять его тело. Он обнял альфу, устраивая голову у него на плече, надеясь скрыть затуманенный взгляд.       — Лишь ночи? Я рассчитывал на большее, — Каруф усмехнулся, не став расспрашивать об омеге.       Его пальцы невесомо провели по спине Габи, скользнули ниже и всё так же уверенно и не останавливаясь толкнулись в него. Габи выдохнул, задрожал и теперь ему оставалось только выстанывать Каруфу на ухо, разгораясь, как расплавленный клинок. Если бы не Адар, Габи не выглядел бы таким жадным и порочным, но…       Когда Каруф остановился и стал просто целовать его, Габи тяжело дышал ему в губы и покачивался сам. Это не ощущалось унизительно — Габи чувствовал, что Каруф не насмехается над его слабостью, а любуется, воплощая их общие желания.       Наутро Каруф вновь запер его узлом и оставил одного обессиленным и разнеженным в своей постели. Немолодой слуга молча принёс лекарский отвар и еду, помог омыться, и Габи уснул. Но стоило проснуться совсем, как вскоре Каруф вернулся — возможно, о состоянии Габи ему докладывал тот слуга.       Габи потерялся в днях, в удовольствии и так привык к близости с альфой, что стал ёрзать и едва покачиваться на самом узле. Каруф тогда стонал особенно яростно и обнимал так крепко и надёжно, что Габи стал в чём-то понимать Ильяса.       Когда течка закончилась, всё тот же слуга помог Габи привести себя в порядок и сопроводить его до комнаты. Габи шёл по коридорам гарема, внимательно оглядываясь так, будто не бывал здесь пару лет. Несколько дней течки совершенно выбили его из реальности, эти стены, эта мозаика, взгляды наложников — всё казалось каким-то далёким и незнакомым. Словно что-то изменилось, а может быть, изменился он сам. Но мысли в голове всё ещё казались неповоротливыми, и Габи не хотел об этом думать.       А подумать ему было о чём. В голове всё ещё звучало предложение альфы, которое он сделал в последнюю ночь. Предложение, смутившее чувства и мысли.       Нет, он не мог об этом думать сейчас, не до того, как увидит Ильяса!