Солнце гарема

      Ильяс предполагал нечто подобное, поэтому не удивился, когда новость — сплетня — долетела до него. Утром глава гарема объявил Габи, что он стал наложником, потому впредь должен уделять меньше внимания работе и больше — заботе о себе на случай, если господин пожелает усладить им свой взор. Ничего удивительного, Габи почти не нужно было учиться.       Об этом зашептались слуги, которые присутствовали при разговоре, а затем — все остальные.       — Вафир! — взволнованным шёпотом позвал Ильяс, чувствуя себя совсем разбитым от переживаний. Он нервно закусил губу, прежде чем сумел одёрнуть себя. — Вафир! Что ты слышал, Габи-бей, как он?       Вафир предусмотрительно оглянулся по сторонам, наклонился ближе к жадно ждущему Ильясу и также осторожно зашептал:       — Габи-бей ушёл в свою комнату, бледный, словно вот-вот лишится чувств.       — Он не перечил? Не ругался?       Салим-бей был главой гарема задолго до того, как Ильяс попал сюда. Сухой омега лет пятидесяти, он был суров и нетерпелив, не любил и, пожалуй, не умел спускать омегам с рук неподобающее поведение, и дерзость перед ним могла дорого стоить. Перед взором Ильяса встал плачущий в подвалах Габи, и сердце сжалось от страха.       — Нет, Ильяс-бей. Габи-бей всё выслушал молча, так же молча ушёл.       Сердце Ильяса ещё пуще сжалось. Неужели это была крайняя степень отчаяния Габи? Такой пылкий воинственный омега молча принял столь печальное для него известие? Стоило ли надеяться, что за сравнительно короткий срок пребывания в гареме Габи смог свыкнуться с этим? Ильяс в подобное не верил.       — Он один?       — Должен быть один, Ильяс-бей. Мне проверить?       Ильяс нетерпеливо закивал, обхватил себя руками и заметался по коридору. Те недолгие минуты ожидания растянулись в разы, Ильяс всё продолжал беспокойно перебирать мысли и поглядывать в сторону, откуда должен был появиться Вафир. Когда слуга наконец вернулся и шепнул лишь тихое «никого». Ильяс, даже забыв поблагодарить его, быстро зашагал к Габи. Беспокойное сердце не могло маяться в неведении ни минуты.       Габи раскинулся на подушках, рубашка распахнулась на его груди. Он дышал часто и нервно, а заслышав хлопок, вскинулся:       — Да кто ещё..! А, это ты, — он рухнул обратно, прикрывая ладонью глаза. Ильяс застыл, не решаясь подойти. — С утра ко мне ходят и ходят, я готов загрызть каждого, кто смеет меня поздравить. Тебе я рад, садись, прошу, — вымученная улыбка Габи приводила в отчаяние, ведь Ильяс никак не мог облегчить его ношу.       — Вы так и не привыкли, Габи-бей, я прав? — Ильяс присел рядом и подал ему воды.       — Как можно привыкнуть к тому, что ты вещь, которая зависит от чужой прихоти? — в каждом слове слышалась горечь, Габи жадно осушил чашу. Ильяс проглотил слова о том, что господин никого не посмеет обидеть.       — Как же вы согласились вступить в гарем господина?       — Согласился? Просил ли кто-то моего согласия?! Отец… — Габи мотнул головой, перекатившись на подушках ближе к Ильясу. Коснулся его бедром и зло зашептал: — Возможно, его бы казнили. Ты ничего не слышал об этом?       Ильяс помотал головой, не в силах вымолвить ни слова. Какая же судьба привела Габи сюда?       — Уж лучше казнь, — Габи скривился, вновь борясь с собой. — А не эта медленная пытка, когда теряешь себя.       — Что вы такое говорите, Габи-бей! Вы живы, ваша музыка наполняет чужие сердца, вы можете гулять по саду, есть, что захотите, читать и творить! Я… я счастлив тому, что вы рядом, что у нас есть эти разговоры. Чем смерть лучше?       Габи глухо рассмеялся в подушку, его плечи вздрагивали, и Ильяс осторожно опустил ладонь, проводя по ним, пытаясь успокоить. Габи молчал долго, а Ильяс бережно выводил на его коже узоры, почти не касаясь, мечтая удержать хрупкую птицу от последнего полёта.       — Теперь мне нельзя иметь детей. Младшего брата тоже отдадут в чей-то гарем, когда придёт время. Отец хотел, чтобы мой ребёнок, альфа, стал его наследником, а союз с выбранным мужем укрепил наш род и приблизил к Султану. Теперь же наши земли отобраны, род прервался, а отцу сохранили жизнь, чтобы он проклинал свою гордыню и жадность. А ещё в назидание остальным.       Ильяс не знал, что сказать. Когда он сам попал в гарем, то обрёл жизнь заново, а Габи, кажется, потерял всё.       — Ты думаешь, почему же тогда я ненавижу твоего господина, а не отца? Почему ненавижу всё это? — Габи скинул его руку и перевернулся, улыбаясь безумно и зло. — Потому что отец советовался со мной. Он прислушивался. А здесь я потерял свободу. И чтобы обрести её вновь, пойду на что угодно! Я выберусь, даже если придётся переступить через твоего господина.       — Габи-бей… — тихим от ужаса голосом попытался остановить его Ильяс, но распалённый омега всё продолжал:       — Они боялись, что мой отец может пошатнуть власть Султана, и лишили его всего. Отправили меня ублажать этого… Чтобы я не мог укрепить свой род, не мог заручиться поддержкой своего будущего мужа, чтобы я стал из свободного человека постельной игрушкой! Они ошиблись, потому что я не остановлюсь ни перед чем, никогда я не смирюсь с этим!       Глаза Габи пылали, а губы и руки, которые он сжимал в кулаки, подрагивали. Ильяс смотрел на него, замерев в страхе и восхищении. Габи выглядел как человек на грани, как загнанный в ловушку дикий зверь, который готов рвать охотника до последней своей капли крови, хоть и понимая тщетность попыток освободиться.       — И пусть этот твой господин только попробует… Пусть он только коснётся меня, я клянусь всем, что у меня осталось, что вцеплюсь ему в гор…       Ильяс ахнул и кинулся к нему, дрожащими руками закрывая рот.       — Что же вы говорите?! — шёпотом закричал он, чувствуя, как на глазах выступили горячие слёзы. Габи мотал головой и пытался сбросить его руки, но Ильяс держал изо всех сил. — Вы с ума сошли! Что вы такое говорите? Габи-бей, вы ведь это не серьёзно…       — Отстань! — вырвался Габи из его хватки. Его глаза тоже блестели и от слёз, и сердце Ильяса разрывалось. — Уходи! Оставь меня, слышишь, оставь!       Ильяс оглянулся нерешительно, словно что-то поблизости могло ему помочь, и беспомощно посмотрел вновь на Габи. Тот уткнулся лицом в подушки, тяжело прерывисто дыша, а плечи его дрожали словно от холода.       Но уйти так просто Ильяс не мог. Как бросить Габи, когда тот готов бороться изо всех сил? Да и сам он не найдёт себе места и промучается до следующей встречи, чтобы узнать, как Габи. Ильяс задержал дыхание и медленно выдохнул, проделав так несколько раз. Потом вытер слёзы.       — Габи-бей, — Ильяс позвал ласково, когда Габи перестал дрожать. Он вновь близко подсел и накрыл рукой сбившиеся волосы омеги. — Вы очень сильный. Сильный и стойкий омега. Господин пообещал дать вам время, не ждите удара в спину. Сейчас вы не верите, но он сдержит слово. У вас есть шанс всё обдумать, отогнать злость, которая лишь мешает. Кто знает, какой выход предложит вам спокойный разум и умиротворённое сердце? Хотите, я завтра принесу вам книгу, от которой мне всегда становится легче на душе?       Ильяс говорил и говорил, мягко и негромко, при этом продолжая ласкать в пальцах густые волосы гордого омеги.       — Принеси, — глухо откликнулся Габи, так и не повернув головы.       — Мне пора, Габи-бей. Кто-то может заметить, что я нахожусь у вас один непозволительно долго, — Ильяс склонился, напоследок шепча едва слышно: — Я всегда буду на вашей стороне.       Он поцеловал Габи в затылок, задев волосы щекой, их аромат дразняще осел на коже. И тут же Ильяс подскочил, быстро шагая прочь. Пусть Габи запомнит его прикосновение, пусть лучше будет думать об этом, чем проклинать господина.       На осторожное любопытство Вафира Ильяс опустил взгляд.       — Ему плохо, а я совсем не знаю, что делать. Я сегодня останусь у себя, ступай.       Больше слуга расспрашивать ни о чем не стал, с поклоном удалившись и пообещав принести ужин. Ильяс же достал сказки с изящными воздушными рисунками. Именно о них он говорил Габи и забеспокоился, не покажутся ли ему светлые истории насмешкой в его положении? Но Ильяс их так любил…       Он решил перечитать несколько и, убаюканный их тёплом, заснул.       — Ильяс-бей, Ильяс-бей! — Вафир был напуган, не мог отдышаться как от сильного бега, и даже осмелился трясти его за плечо. — Габи-бея схватили, а вас зовёт господин! Сюда идёт стража.       Ильяс, грубо вырванный из объятий тихих умиротворенных снов, не сразу понял, что говорит слуга. Он пару раз моргнул, растерянно оглянулся, а затем подскочил на кровати.       — Габи… Что? Где он, что произошло?       Вафир выглядел напуганным, он нервно оглядывался на дверь, будто вот-вот в неё должен был кто-то войти, и заполошно шептал:       — Я не знаю, Ильяс-бей. Стража увела его…       Ильяс поднялся, вновь растерянно оглянулся, натыкаясь взглядом на книгу сказок, которые, как он надеялся, смогут согреть Габи и дать ему надежду. Самое страшное случилось, — то, чего он так боялся. Габи схватили и увели в подвалы.       — Неужели кто-то подслушал… О, ужас! Что же делать?..       Вафир испуганно замер, а Ильяс вслед за ним — по коридору раздавалось эхо шагов, твёрдых и равнодушных.       Ильяс лишь успел пригладить волосы, растрёпанные ото сна, когда двое высоких бет с бесстрастными лицами зашли к нему и так же бесстрастно доложили, что господин Каруф ибн Заид аль Санни ждёт его.       Следуя за спиной одного из них, заслоняющей путь из гарема, Ильяс не мог придумать выход. Он не знал, что делать и как помочь Габи, также как не знал, что грозит ему самому. Что рассказали господину? Что слышал доложивший ему человек?       От волнения на лбу выступила испарина, а ладони будто стали ватными, Ильяс даже не чувствовал, как крепко впился в них ногтями. Если Габи обвинят в злых намерениях к господину или, страшно подумать, Султану — ничто и никто уже не сможет помочь!       Господин ждал его в комнате, где раньше Ильяс никогда не бывал: стол и кипы бумаг говорили о том, что это кабинет.       — Оставьте нас, — сказал Каруф страже и встал со своего места. Несколькими неторопливыми шагами он приблизился и посмотрел Ильясу в глаза, сложив руки за спиной.       — Господин… — Ильяс упал на колени, но альфа тут же жестом велел ему встать, и Ильясу пришлось послушаться, выпрямляясь на нетвёрдых ногах.       — О чём ты говорил с Габи, Ильяс?       — Я… Он был расстроен…       Брови альфы сошлись, морщинка, что залегла между ними, стала чётче, и сердце Ильяса пропустило удар. Господин смотрел на него холодным нечитаемым взглядом, совсем не так, как смотрел на своих омег — так, как никогда не смотрел на него.       — Ильяс. Ты обещал мне, что доверяешь этому омеге, а теперь он в подвалах, потому что намеревался напасть на меня и строил планы против Султана.       Ильяс ахнул и от изумления чуть было не заговорил вместе с господином. Ему стало дурно от того, что он услышал, и дрожь охватила всё тело.       — Я хочу знать, ты обманулся сам или обманул меня?       — Нет! Нет-нет-нет! — вне себя от ужаса, вызванного этим предположением, Ильяс опять упал на колени и замотал головой. — Никогда бы, господин, я не посмел! Если бы я знал, если бы хоть подозревал, что вам грозит малейшая опасность, я нашёл бы тысячу способов сообщить вам в то же мгновение! Прошу вас, пожалуйста, не думайте так!       Он не видел лицо господина от застилающих глаза слёз и вздрогнул, когда его макушки коснулась рука.       — Встань, — сказал альфа голосом знакомым и тёплым. — Я верю тебе, Ильяс. Но тогда выходит, что мне сообщили неправду, что это был ложный донос?       Ильяс вытер слёзы, беспрерывно текущие по лицу, не отрывая взгляда от глаз господина, в которых находил утешение — они были знакомы, и в них больше не блестела сталь.       — Всё не так, Габи-бей, он… — пробормотал Ильяс и остановился, чтобы сделать несколько вздохов, успокоить сумасшедшее сердце и горящие лёгкие.       Господин приподнял бровь, услышав обращение Ильяса к омеге ниже его по статусу, но позволил собраться с мыслями и продолжить.       — Габи не был рад оказаться в гареме, господин. В силу своего воспитания он не может пока оценить все плюсы своего положения, он боится того, что вы можете сделать с ним, боится вам довериться, — Ильяс решился говорить, как на духу. — Сегодня ему сообщили, что он будет наложником, и… Господин, прошу, не сочтите это оскорблением, но он не был рад, он испугался и расстроился. Всего лишь страх и грусть об оставленной за пределами гарема жизни заставили его говорить те вещи, о которых вам, должно быть, сообщили!       Господин долго смотрел на Ильяса, будто решая, как отнестись к его словам. В конце концов альфа чуть склонил голову.       — Так что же он сказал?       — Он… — Ильяс запнулся, не представляя, как сможет повторить такое перед своим господином. — Прошу, не сочтите…       — Говори же.       — Он сказал, что никогда не смирится с тем, что стал вашей игрушкой. И что если вы коснётесь его, он… вцепится вам в горло.       Уголок губ альфы дрогнул. Он помолчал и наконец хмыкнул.       — Вот как.       — Габи бьётся о прутья словно птица, выдёргивает перья и калечит крылья, не понимая ещё, что это не клетка. Так больно смотреть на него, — господин не злился, и это дало надежду Ильясу. — Вы ведь спасли его? От казни, от позора. Он просто не видит этого, не желает видеть. Прошу, дайте ему ещё время…       Каруф махнул рукой, и Ильяс затих, склонив голову.       — Будет ему время. Я не могу оставить его без наказания, пусть отсидится взаперти на простой еде и воде, без музыки, без сада и без тебя. Как взглянет он на свою свободу после? — господин в задумчивости потёр бороду. — Две недели или же месяц, как считаешь, Ильяс, этого будет достаточно?       — Я… не могу ответить, мой господин. Я слишком пристрастен в этом вопросе, — честно признался Ильяс. — И буду скучать по нему каждый день и каждую минуту.       — Вижу, не только наши беседы пришлись тебе по сердцу, лучик мой.       От улыбки господина, такой понимающей, щёки Ильяса вспыхнули, а все оправдания потеряли смысл.       — Мой господин…       — Ступай же и ни о чём не беспокойся.       Ильяс замер в нерешительности.       — Дозвольте ещё сказать, господин, — альфа обернулся к нему, возвращая внимание, и кивнул. — Габи очень красив. Его гордость и отстранённость от гарема могли кого-то задеть или напугать. А ещё ваш подарок и новый статус так быстро… это могло встревожить. Возможно, это Аяз доложил вам об услышанном? Он невзлюбил Габи с первого дня.       — Ступай, Ильяс, ты узнаешь позже.       Ильяс низко поклонился, дрожа от облегчения. Неужели всё обошлось, и Габи не станут мучить и бить? Ох, он ведь самое главное так и не спросил…       Его сопровождали в гарем всё те же стражи, и там его уже ждал бледный от волнения слуга.       — Как вы, Ильяс-бей? Вот, возьмите вина, — Вафир подал ему чашу, Ильяс и не думал ему перечить.       — Всё обошлось. Отведи меня в комнаты, ноги не держат, — Вафир молча взял его под руку и тайком, вдали от других слуг и обитателей гарема, довёл до спальни. Ильяс не мог держать лицо, был заплаканный и разбитый, поэтому лишь порадовался такому выбору, пусть и пришлось петлять дольше.       — Сообщай мне новости о Габи-бее и новых наказаниях, мне нужно понять, кто донёс на него.       Слуга с готовностью покивал.       — Ох, Ильяс-бей, вы так бледны.       — Ты тоже, Вафир, дорогой. Отдохни как следует, — Ильяс устало улыбнулся ему и прилёг, надеясь забыться во сне.       Но сон всё не шёл. Тело то напрягалось струной, то дрожало. Ильяс ворочался с боку на бок, вспоминая холодный взгляд господина и тот миг, когда почти потерял его доверие. Всё это было так ужасно, просто ужасно. А Габи? Неужели господин оставит его в подвалах или же даст возможность отбыть наказание в простой комнате для слуг? Несколько недель предстоящей разлуки казались мукой.       Проворочавшись без сна, Ильяс сел на кровати, устало вздыхая: голова болела от слёз и от долгих попыток уснуть. Ильяс нащупал пальцами книгу, так и оставленную лежать покинутой, нежно провел пальцами по её обложке и открыл на странице со сказкой о пойманной в силки птице. Он обвёл последнюю строку: «Гордо махнув крылом на прощанье, склонив голову в благодарность за помощь, сокол взмыл ввысь, оставляя на земле своего нежданного друга и навсегда унося в сердце любовь к нему».       Если только господин дозволит Габи отбыть наказание в комнате для слуг, а не оставит в подвалах, то Ильяс обязательно найдёт способ передать ему книгу, как и обещал. Чтобы она стала для него утешением на ближайшие несколько недель. Обязательно.