Солнце гарема

      Даже если казалось, что время замерло, словно скованная льдом вода, природа давала понять, что это не так. Время шло. Вечера становились холоднее, ветер — резче. Ильяс ловил каждый солнечный луч, который был ему дарован, и отогревал руки, мёрзнущие не столько от холода, сколько от поселившегося внутри колючего волнения.       Прошло три недели наказания Габи, и Ильяс не мог получить ни единой весточки. Ему не удалось передать другу книгу, и он сделал невиданное для себя ранее: выдрал из неё несколько листов с самой доброй и тёплой сказкой и скатал их в маленькую трубочку. И упросил, чтобы его подарок тайно передали, но больше на уступки никто не пошёл — все страшились получить наказание, потому Ильяс столько дней жил в неведении.       Он не знал, сколько ещё ждать. И никто не знал, лишь сам господин. Решил ли он продержать Габи так месяц? Или увеличил наказание? От этой неизвестности Ильяс мучился сильнее, чем от боли. Каждую ночь засыпал тревожным сном с думами о том, как держится Габи, а каждое утро просыпался со свербящей в груди надеждой. Быть может, именно сегодня Габи отпустят?       Не радовало даже наказание Аяза: его выпороли и держали взаперти несколько дней, после отправив обратно выполнять свои обязанности. Вафир с удовольствием расписал, как омега шипит, если садится, и двигается с опаской. Но и это Ильяса не тронуло. Что толку, если это не вернёт ему Габи?       Никто прямо не обсуждал, в чём именно провинился Габи. Вафиру удалось узнать, что глава гарема запросил для Аяза встречу с господином, и после Габи схватили. О самом Ильясе не говорили ничего. Лишь некоторые злорадствовали, что он мучается от разлуки. Талгат перестал искать с ним встречи, да и вообще попадаться на глаза. А может, из-за переживаний Ильяс ничего не видел сам.       — Ильяс-бей, прошу, поешьте. Зачем же вы себя так убиваете? — Вафир охал, прилежней следил за каждым его шагом, но не вмешивался больше положенного.       Ещё через несколько дней Вафир принёс долгожданную весть — ночью Габи отпустили. Вафир прятал глаза, не договаривая что-то важное, и сердце Ильяса замерло.       — Говори, что ещё, говори же!       — Ильяс-бей… как вы и просили, я сразу же предложил Габи-бею встретиться с вами, но он… отказался. Сказал, что не желает видеть вас в ближайшие дни.       Ноги Ильяса подкосились, и он упал бы, если не Вафир. Как же так? Неужели Габи полагал, что его держали взаперти из-за него? Это не укладывалось в голове, он не мог о таком и помыслить, пока терзался ожиданием.       — Подождите, Ильяс-бей, он попросил днём передать вам записку. Нужно подождать. Слышите?       Вафир успокаивал его как маленького и гладил по голове, пока Ильяса душили рыдания.       — Как он, скажи? Нет ли побоев?       — Нет-нет, ничего такого не видно. Габи-бей выглядел потрёпанным и в грязной одежде, но ничего, никаких следов.       Ильяс вымученно улыбнулся, видя бездонную тревогу в глазах Вафира.       — Передай мне записку как можно скорее, хорошо? И скажи Габи-бею, что я ждал его, каждую минуту ждал его возвращения. И буду ждать нашей встречи.       Ильяс без сил упал на постель, бездумно разглядывая потолок. Как же так получилось, что Габи его ненавидел? Он провалялся бездвижно, потонув в тревожных мыслях и попытках придумать, как сгладить перед Габи несуществующую вину.       Второй раз он встретил Вафира, безуспешно пытаясь скрыть нервную дрожь. И выхватил небольшую бумажку из его рук, тут же прыгая глазами по строчкам и шевеля губами.       «Прошу, прости, что не могу увидеться с тобой. Я так привык, что ты смотришь на меня с восхищением, а сейчас? Я цел, меня никто не тронул и пальцем. Но я грязен, некрасив и кожа моя шелушится. Посмотришь ли ты с восхищением на оборванца? Всё остальное я скажу лично. Я приду к тебе сам».       Сбоку была нарисована птица, распахнувшая крылья. Ильяс бережно тронул её пёрышки и разрыдался вновь, теперь от облегчения.       — Почему, почему же он такой глупый? — Ильяс упал на кровать, прижимая записку к груди, не в силах с ней расстаться. У тех, кого ненавидят, не просят прощения и не пишут такие послания.       В груди разлилось облегчение, тёплая тягучая радость от скорой встречи и что-то, что щекотало за рёбрами. Волнение и предвкушение, радостный трепет. Ах, если б только он мог понять, о чём думает Габи… Что он чувствует?       Ильясу пришлось ждать вечера, самого глубокого, прежде чем Габи пришёл к нему. Все уже готовились ко сну, разговоры в гареме затихли, воздух в саду был по-ночному свежим. Ильяс же сидел в своей комнате, беспокойно перебирая пальцами, и вздрогнул, когда услышал шорох. Он думал, это Вафир, быть может, пришёл сообщить о Габи. Но это оказался сам Габи.       — Габи-бей! — Ильяс вскочил с кровати, не в силах сдержать улыбку. — Какое счастье вновь видеть вас!       Он порывисто подался к омеге и успел испугаться своего импульсивного шага, отшатнулся было назад, но Габи распахнул свои объятья, и Ильяс с облегчением утонул в них. Он крепко прижимал Габи к себе, будто мог его так удержать рядом навсегда, впитывая тепло его кожи и запах сладких масел.       — И я рад увидеть тебя, — улыбнулся, чуть отстранившись, Габи.       Только сейчас Ильяс заметил его потрескавшиеся губы и будто обветренную сухую кожу на щеках. Улыбка тут же сошла с лица.       — Габи-бей…       — Всё в порядке.       Он поспешил отвернуться, склонил голову, пряча лицо.       — У Вафира есть какие-то чудесные мази, я пошлю его к вам завтра с утра.       — Спасибо, — сказал Габи, едва Ильяс успел договорить. — За твой подарок.       На его протянутой ладони лежал аккуратный свёрток из потрёпанных страниц — та сказка, которую удалось передать тайком.       — В дни, когда я мучился неизвестностью и пугался шорохов, только она и мысль о том, как ты заботишься обо мне, согревали сердце.       Ильяс ахнул: неужели Габи держали в неведении о его наказании, заставив мучиться мыслью, что же его ждёт?       А тот всё говорил:       — Ты словно лучик солнца в темноте, Ильяс. Я так давно должен был поблагодарить тебя за всё, но делаю это только сейчас. Не знаю, чем я заслужил такого друга…       — Габи-бей… — Ильяс растроганно покачал головой. — Не нужно.       Габи мягко улыбнулся ему, взял его ладони в свои и аккуратно сжал. Они устроились на кровати, тихо переговариваясь. Габи рассказывал, как сперва не понимал, почему оказался в подвалах, а затем решил, что его непременно казнят. С дрожащим смехом говорил, как в слезах от страха и гнева требовал у равнодушной стражи позвать господина, чтобы тот в лицо зачитал ему приговор. Как распрощался со всем и со всеми, когда его потащили из подвалов, и разрыдался от облегчения и страха, когда оказался в комнате для слуг. Как медленно тянулись его дни там на холодном полу со скомканным тюфяком, безвкусной кашей и водой, которая всегда почему-то казалась кислой.       — Но я не терял времени зря, — улыбнулся он. — Я всё перечитывал твою сказку, — кажется, знаю её наизусть! — и у меня в голове родилась мелодия. Я наигрывал её мысленно каждый день, и она звучала всё звонче, все отчётливее. Завтра в саду, я сыграю тебе завтра в саду. Пусть она будет твоей.       Сердце Ильяса сжалось от прекрасной боли. Оно мучилось тем, что сгубило миллионы и более крепких сердец, чувством страшным и беспощадным — надеждой. И Ильяс замирал, не смея дышать, чтобы не вспугнуть её, когда Габи с улыбкой смотрел на него и когда на прощание вновь обнял.       — Поспи, — сказал он, — ты выглядишь уставшим.       Ильяс прикусил себе язык, чтоб не ответить «вы тоже» и не всколыхнуть в Габи сомнения. Он восхищался им даже сейчас.       — Я буду ждать встречи, — не размыкая объятий, Ильяс прижался щекой к щеке вместо поцелуя. Собственная дерзость пугала, но он просто не мог хоть так выразить переполнявшие его чувства. Габи легко потерся в ответ и отстранился, улыбаясь. Кажется, омега не видел в этом жесте ничего запретного, а вот Ильяс после его ухода ещё долго стоял у двери, едва касаясь кончиками пальцев места, где они с Габи были соединены, и не веря.       Наутро он наказал Вафиру отнести Габи лучшие крема, а сам отобрал вещи потеплее, чтобы просидеть в саду, наслаждаясь игрой Габи, сколько тот пожелает. Окрылённый его возвращением, Ильяс позабыл обо всех волнениях и даже о господине. Но стоило бросить взгляд на подаренные серёжки, как он вспомнил об альфе с теплом.       «Спасибо, мой господин, что позаботились о Габи и не наказали его по-настоящему. Спасибо». Он потянулся к двум маленьким солнцам и впервые надел, так как поначалу их ревностно прятал, вспоминая ночь с господином, а потом было не до того — с тревогой думал лишь о Габи, а не о своём внешнем виде.       Габи пришёл на завтрак с лютней, и сердце Ильяса забилось быстрее. Они лишь мимолётно переглянулись, а он уже не мог найти себе места и ел торопливо. Скорее бы оказаться в саду! Он всё одёргивал себя, нельзя так явно радоваться, нельзя показывать другим, как он дорожит Габи. Удалось уговорить себя прийти в сад чуточку позже — Габи уже выбрал место и тихо перебирал струны.       — Оказывается, я скучал не только по тебе, но и по этому чуду, — Габи приласкал узоры на дереве, и Ильяс не нашёлся, что сказать — всё внутри распускалось цветами, несмотря на холод.       Он присел рядом, собираясь представить, что это будет не просто мелодия, а маленькое признание в любви. В том, что он нужен и важен для Габи. Он ведь думал о нём в такое тяжёлое для себя время!       Не пришлось ничего представлять. Мелодия лилась нежно, окутывая сердце, Габи улыбался, играя для него, и внутри всё трепетало. Как сдержать порывы, как не прижаться в поцелуе? Ильяс плакал от счастья и улыбался Габи в ответ — здесь никто больше не увидит его слабость.       Стоило музыке стихнуть, как он торопливо склонился и поцеловал длинные пальцы, которые ещё не успели отпустить струны.       — Ильяс? — Габи тронул его волосы, не злясь и не отталкивая, и это воодушевило сильнее. Голова Ильяса кружилась, он улавливал с кожи омеги аромат крема, который отдал Вафир.       — Габи-бей, ваш подарок прекрасен, — Ильяс выпрямился, до сих пор блестя слезами. — Не могу передать, как я тронут.       — Прошу, зови меня как друга. Просто Габи. Я ведь не твой господин.       Ильяс опустил взгляд, проглатывая слова о том, что Габи господин его сердца.       — Габи, — послушно повторил Ильяс и тронул его руку.       Сердце радостно трепетало. Не было ли это сном, которым Ильяс забылся после всех волнений? Но тепло руки Габи, нежность его кожи убеждали, что нет — то не было сном.       Это большее, на что смел надеяться Ильяс, — называть Габи своим другом, и он был благодарно радостен. Если раньше он не замечал ничего вокруг от волнения и тоски, то теперь — от счастья. Каждый день он жил встречами с Габи: в саду, в общих комнатах или же в личной перед сном. Они играли вместе ту самую мелодию, что придумал Габи: лютня и флейта сливались голосами, нежными и звонкими, кутая в объятиях. И Ильяс целыми днями мурлыкал себе под нос эту мелодию, он засыпал и просыпался с ней.       Но в один из дней, особенно солнечный, будто вновь пришло лето, блаженное затишье закончилось. Габи вышел к завтраку холодным и отстранённым, каким был в свои первые дни пребывания в гареме. Омеги оглядывались на него, и Ильяс с досадой подумал, что же он пропустил. Хотелось, не дожидаясь окончания завтрака, подойти к Габи и спросить, что случилось, но когда все взгляды были и без того обращены на него, Ильяс не решился. Но одна лишь улыбка Аяза и ещё нескольких омег красноречиво говорила о том, что надвигается буря.       После того как Габи отзавтракал, Ильяс выждал несколько бесконечных минут и пошёл за ним, с трудом соблюдая неспешность шага.       — Габи, — тихо окликнул он посреди пустого коридора, ведущего к комнатам. Сердце всё ещё каждый раз замирало от этого обращения. — Что случилось?       — Мою лютню сломали.       Ильяс ахнул, вцепился в рукав рубашки Габи, заглядывая ему в лицо, где из-под холода проглядывал гнев.       — Как же так? Что случилось?       — Я пришёл вчера вечером в комнату, а она лежала на полу. Разломанная, истоптанная, с оборванными струнами. Как забитая глупыми детьми птица.       Голос Габи дрогнул, и внутри Ильяса вместе с сочувствием поселилась злость. Как не любил он эти выходки злых омег, желающих во что бы то ни стало обратить на себя внимание господина. Эти жестокие глупые выходки, это беспричинное зло! Габи говорил с помощью инструмента, он плакал и смеялся, он рассказывал о том, что на душе, лаская струны. Что за жестокий человек мог так поступить? Отобрать то немногое дорогое, что дарило ему спокойствие и утешение.       — Я вышел в общую комнату и прямо спросил, кто это сделал. Кто тот трус, который не смог посмотреть мне в глаза, а за спиной… Никто не признался, — хмыкнул он зло и печально. — Ничего удивительного. Жалкие трусливые…       Габи замолчал и прикрыл глаза, успокаивая себя.       И всё равно Ильяс осторожно повёл его в свою комнату, подальше от чужих глаз. Никто не должен наслаждаться его горем.       — Что ты сделал с лютней? — Ильяс сел на кровать, поджав ногу, и потянул Габи за собой, не отпуская ни на миг.       — Не думаю, что её можно восстановить. Но рука не поднимается избавиться. Я оставил её, чтобы любоваться узорами на дереве, пусть и не смогу больше играть.       — Мне так жаль…       — Ничего, — Габи скривился, но на Ильяса взглянул без былой злости, немного оттаяв. — Мастер Аббир разрешил мне играть на учебных инструментах, только не уносить их с собой. Так что… музыки меня не лишили, — он встряхнулся, и Ильяс залюбовался его несломленный решимостью. — А знаешь что? Научи меня играть на флейте. Пусть у этой трусливой змеи отвалятся уши.       Ильяс фыркнул, представив ушастую змейку, и Габи улыбнулся вслед за ним. А потом склонился, коснувшись уха дыханием — Ильяса пробрало дрожью и сладко дёрнуло в животе, сбивая с толку.       — Я собирал щепки и нашёл под кроватью оборванный кусочек украшения. Может, ты знаешь, чьё это? — Габи распустил мешочек на поясе и достал два погнутых звена цепочки с мелким зелёным камушком. — Больше ничего не было, возможно, этот трус порвал браслет, когда с таким упоением рушил красоту.       Ильяс внимательно вгляделся, тронул звенья пальцем и покачал головой, пылая щеками от близости Габи.       — Нет, я не знаю, чьё это. Но можно ещё показать Вафиру, он внимательней к таким вещам, чем я.       — Спасибо.       — Что ты будешь делать, если узнаешь, кто это был?       Габи усмехнулся, в оскале показывая зубы, и Ильяс пожалел, что спросил.       — Уничтожу самое дорогое, что у него есть. Если красота — в драке вырву волосы и искусаю до шрамов. Если одежда или вещи — сожгу всё до тла. Если…       — Нет-нет-нет! — Ильяс поспешно накрыл его рот ладонью. Не потому что желал справедливого наказания, а потому что действительно испугался за Габи. Такой жаждой мести горели его глаза.       Габи застыл, а потом словно в шутку вжался в ладонь губами — Ильяс тут же отдёрнул её, ощущая, как от прикосновения жжется внутри. Он откашлялся, пытаясь вернуть себе голос, обмирая от того, что готов потечь как от альфы.       — Если этот омега так жаждал внимания господина и хотел убрать тебя с пути, то нужно предъявить господину доказательства. Он не потерпит рядом с собой столь недостойного омегу, — Ильяс вцепился себе в ногу, чтобы унять невыносимое желание тронуть Габи ещё раз.       — Откуда ты знаешь, что это за «достойный омега», который нужен твоему господину? Постоянно твердишь достойный, недостойный. Может, ему такое нравится? Смотреть, кто выползет живым из драки за него, — Габи вновь легко вспыхнул, злость нашла новый путь. Ильяс уже успел порадоваться, что после наказания Габи почти не говорил о господине, не злился и не боялся его — они создавали свою мелодию и наслаждались ею.       — Габи, — Ильяс печально свёл брови, не желая вновь начинать этот разговор, который обнажал самое большое противоречие между ними — их отношение к господину.       Габи, должно быть, сам понял это. Он вздохнул, прикрыл на секунду глаза и взял ладони Ильяса в свои.       — Я знаю здесь лишь одного достойного омегу.       Ильяс почувствовал, как внутри поднялись щекотные пузырьки счастья. Щеки потеплели от этого нехитрого комплимента.       — Не правда, тебе стоит дать другим шанс.       Хотя на самом деле было так радостно от того, что Габи выделял именно его среди всех остальных, и пусть только потому, что сам Ильяс постоянно лип к нему, но ведь его не прогоняли? Иногда свои собственные мысли казались такими наивным и глупыми, что Ильяс стеснялся их перед самим собой.       — Значит, ты хочешь, чтобы я ничего не делал с этим? — вновь деловым тоном спросил Габи. — Позволил тому, кто сломал лютню, и дальше радоваться? Потому что я не пойду просить защиты к твоему господину.       Ильяс покачал головой. Упрямство Габи восхищало его, но как же с ним было трудно!       — Если ты позволишь, то я сам… Я придумаю что-нибудь, обязательно выясню, кто это был, и не спущу ему с рук. Обещаю.       Габи с интересом посмотрел на него, окинул взглядом с головы до ног и обратно, будто впервые видел. Губы сложились в лёгкую улыбку и брови приподнялись.       — Вот как? Стало быть, ты умеешь кусаться? — его голос был лёгким и по-доброму насмешливым.       — Увидишь, — улыбнулся Ильяс в ответ.       — Хотелось бы, — сказал Габи так, будто имел в виду что-то другое. Какой привлекательной и завораживающей была эта мысль.       Ильяс тут же одёрнул себя. Как много он себе мог надумать, лишь бы успокоить быстро бьющееся сердце!       Но его пальцы всё ещё лежали в тепле чужих ладоней.       Глядя Ильясу в глаза, Габи огладил костяшки пальцев, плавно и неспешно — ответную дрожь невозможно было скрыть. Габи склонил голову, едва усмехаясь.       — Значит, мне не показалось, Ильяс, — вкрадчиво сказал Габи, окружая прикосновениями и не позволяя сбежать.       — Габи… — Ильяс мог лишь беспомощно смотреть, как чужие пальцы ведут дальше, от запястья к локтю. Дыхание сбилось, Ильяс не хотел прерывать сладкую муку, но мысль, что Габи над ним насмехается, змеёй кусала сердце.       — Твоё восхищение как сладкое вино будоражит кровь, — Габи потянул его на себя, и Ильяс безвольной куклой прижался к боку. Теперь он чувствовал каждый выдох Габи теплом у виска, чувствовал, как собственное сердце хочет слиться с чужим. И не совладал с собой. Поднял голову, ища губами его губы, приник к самому уголку, готовый в любой момент ощутить, что сказка закончится и Габи его оттолкнёт.       Вместо этого его прижали теснее, суховатые губы разомкнулись навстречу, и Ильяс с трепетом их лизнул, сгорая внутри от счастья. Габи несильно укусил в ответ и огладил спину, так бережно касаясь и выводя округлые узоры. Ильяс задыхался, осыпая его лицо поцелуями и сходя с ума от того, что чувствовал его улыбку губами.       — Габи, — Ильяс улавливал его аромат, который распустился подобно цветку. — Неужели мне это не снится?       — А я снился тебе? — его губы поймали Ильяса за ухом, шёпот ласкал кожу вместе с поцелуями, и невозможно было солгать.       — Да. Такой красивый, такой недоступный даже во сне.       Габи укутал в объятия, прижал спиной к груди, и Ильяс растёкся в его руках. Их ароматы смешались, оседая на коже.       — Там, взаперти, я много думал о тебе, моё маленькое солнце. Хочу греться и греться рядом с тобой. Позволишь?       Ильяс переплёл их пальцы и прижал к своему сердцу. Оно билось, оживая от ласки, стряхивая сгоревшую тревогу и пустые волнения.