Солнце гарема

      Гарем подарил Ильясу многое: дом, друзей, защиту и уверенность в завтрашнем дне, множество умений и книг, он подарил ему господина, и он подарил ему любовь. Ильяс и не думал, что в нём может поселиться чувство более, — как бы предосудительно это ни звучало, — яркое, чем к господину, что кто-то заново наполнит для него дни смыслом, раскрасит жизнь в яркие краски. Хотя Ильяс и представить не мог, что возможно ещё ярче. Но вот такой человек появился — Габи, гордый и сильный, казавшийся таким недоступным и согревающий своим теплом, что становилось жарко.       Если раньше Ильяс думал, что счастлив быть Габи другом, то теперь понимал — счастлив он только сейчас. После безрассудного поцелуя прямо в коридоре, они, конечно, стали осторожнее, но каждый день находили время, чтобы согреться в объятиях друг друга. Укромные уголки гарема, где можно было держаться за руки и сцеловывать ароматы масел с губ и кожи, стали их лучшими друзьями. Они смотрели друг на друга через залы, будто случайно сталкивались руками и садились рядом так, чтобы чувствовать чужое тепло.       — Ильяс-бей, — позвал Вафир, стоило только улыбающемуся своим мыслям Ильясу выйти из зала, где один из лучших танцовщиков страны давал урок.       В ладони оказалась записка, ловко вложенная туда проворными руками слуги. Сердце тут же сделало радостный скачок, Ильяс еле дотерпел до угла, чтобы прочесть её. Должно быть, Габи просил о встрече…       Неловкими от избытка эмоций пальцами Ильяс развернул записку и удивлённо замер. То был не почерк Габи, но другой, тоже хорошо знакомый. Талгат просил о встрече в пустой зале, когда занятия закончатся. Ильяс оглянулся на дверь, откуда ещё не спеша выходили омеги, и задумался, стоило ли идти. Он не хотел обижать омегу, проигнорировав его просьбу, но и напрасную надежду предпочёл бы не давать.       И всё же он убедил себя подождать, когда все разойдутся, скользнул в залитое солнцем помещение и в тревожном ожидании уставился на вход.       Талгат появился, как всегда степенный и достойный, держащийся так, будто не тайком имел свидание с гаремным омегой, а был представлен самому Султану.       — Талгат, — кивнул Ильяс.       — Здравствуй, — получил он в ответ. Омега стоял перед ним, молча разглядывая, и Ильяс забеспокоился. Но прежде, чем он успел спросить, Талгат заговорил сам: — Я слышал, как твой слуга, Вафир, спрашивал моего о браслете.       Ильяс тревожно замер. Неужто браслет принадлежал Талгату? Но тут же стряхнул с себя эту мысль: быть того не могло!       — Верно.       — Зачем ты ищешь его владельца?       — А ты знаешь, кто он?       Получив в ответ лишь встречный вопрос, Талгат хмыкнул и присел на край стола.       — Если так? Стоит ли мне говорить тебе, не зная твоей цели?       Ильяс вздохнул. Он сомневался, что такой проницательный омега, как Талгат, не догадался, с чем связаны его поиски. Потому подтвердил:       — Я подозреваю, что этот омега разбил дорогую моему другу вещь.       Талгат вновь сухо хмыкнул.       — Я так и думал. Стало быть, дело в Габи. Твоём друге. Омеге, в котором ты нашёл близость духа — кажется, так ты тогда сказал?       — Талгат, не трать время впустую. Если тебе нечего мне сообщить, я пойду.       Ильяс, пожалевший, что согласился встретиться, досадливо поморщился и развернулся. Уже почти на пороге его остановил голос Талгата:       — Подожди. Я знаю, чей это браслет, — под вопросительным взглядом он продолжил: — Хумам — он получил его недавно в подарок и всюду носил на себе. Многие знают, что браслет его, только признаются немногие.       И Талгат был прав. Ильяс зло сжал кулаки. Хумам — дружок Аяза, такой же заносчивый, такой же готовый на всё. Ужасно красивый омега, которого господин одаривал своим вниманием и который мог бы вскоре стать один из фаворитов. Ильяс, подозревавший Аяза, оказался не так далёк от истины.       — Спасибо, — легко поклонился он Талгату. Тот пожал плечами и отвернулся к окну. — Талгат, я действительно очень благодарен.       Но тот не ответил, лишь глубоко вздохнул, когда Ильяс выскользнул в коридор.       Первым делом Ильяс шепнул Вафиру, чтобы тот перестал расспрашивать о браслете — Талгату не было нужды врать, а им не было смысла привлекать ещё больше внимания. Ильяс задумался, нужно ли говорить Габи имя завистника, ведь тот был скор на расправу. С другой стороны, держать Габи в неведении было бы неправильно. Что еще мог бы учудить Хумам, как обидеть? Стоило держать его на расстоянии, не подпускать близко.       Ильяс обошёл сад, все их тайные уголки для встречи, но Габи нигде не было. Это взволновало и заставило торопливо вернуться к комнатам, где его перехватил Вафир.       — Габи-бей искал вас, он ждёт у себя.       — Спасибо! — Ильяс побледнел, прибавляя шаг, ругая себя за то, что медлил, за то, что не проверил в комнатах в первую очередь. Но ведь с утра с Габи всё было хорошо?       Габи нашёлся под одеялами, бледный и нервно мнущий самый край ткани.       — Габи! Что случилось? — Ильяс тут же подлетел к нему, встревожено заглядывая в глаза. А потом потянул носом, улавливал аромат, и Габи тут же отвёл взгляд.       — Чувствую, у меня… на днях течка. Что мне делать? Я же до сих пор не восстановился от наказания? Альфа ведь не позовёт меня такого?       Габи смотрел с такой больной надеждой, что Ильяс потянулся его обнять, зарылся пальцами в волосы.       — Господин никогда так не поступит. Он даст тебе время, он не зверь. Он понимает. Знаю, ты мне совсем не веришь насчёт него, но это ничего, — Ильяс шептал, покачивая Габи в руках, делясь своей уверенностью и спокойствием. — Вафир позовёт лекаря, так нужно. Он осмотрит тебя, оставит отвары и мази, потом сообщит главе гарема о твоём состоянии. Дальше господин решает, пригласить или нет, и вечером омегу сопровождают в его покои. Однажды меня несли на руках, я не мог и шага ступить. Больная тогда была течка, я бы промучился в одиночестве очень долго. Как в пустыне на раскалённом песке, только жар этот был внутри. Потом лекарь смог подобрать другие травы.       — Хочешь сказать, господин тебя спас? — Габи небрежно кривил губы, но Ильяс чувствовал, как от мягких касаний тело в его руках отпускает напряжение.       — Он не обязан был звать меня тогда, но справился о моём самочувствии. Давно это было, ещё в первый год, как я оказался здесь. А потом господин кое-что мне подарил для течек.       Ильяс зарделся, не представляя, как сказать, а Габи наоборот приободрился, потянулся за коротким поцелуем и погладил по щеке. Глаза его блестели, он так непристойно и уверенно устроил ладонь на его ягодицах, что Ильяс беспомощно застонал ему в плечо. Габи коротко гладил, то сжимая сильные пальцы, то отпуская, и Ильясу казалось, что течка скоро настигнет и его самого.       — Ну же, скажи. Иначе не отпущу, Ильяс. Скажи.       Ильяс шумно перевёл дыхание, зажмурился и перешёл на шёпот:       — Эта… штука…       — Штука?       — Вещь, она… Она похожа на то, что… На достоинство альфы.       Габи чуть отстранился от него, заглядывая в глаза. В его взгляде плескался интерес пополам с удивлением, и Ильяс почувствовал, как невыносимо краснеют щёки, да что там щёки — всё лицо и даже шея! Его светлая кожа всё время так предательски выставляла на показ смущение.       — Ох, как же она?.. Что она делает?       Ильяс не удержал смешок. Габи, конечно, уже был на занятиях, где наложникам рассказывали о близости с господином и способах, чтобы доставить ему удовольствие. Но никто не рассказывал там про эти вещи, и Ильяс сам был изрядно смущён и озадачен, когда получил подарок. Он бы не решился им пользоваться, если бы господин сам при следующей встрече не научил его, что нужно делать.       — То же, что и достоинство альфы.       Глаза Габи расширились ещё больше, и несмотря на смущение, Ильяс рассмеялся.       — И что же? У всех омег здесь есть… эта вещь?       — Нет, иметь подобное омеге дозволено, только если господин лично подарит.       — Вот как. Значит, обойдусь, — Габи скривился, хоть и не перестал наминать зад Ильяса. И тот не был против, но…       — Габи, ты… пахнешь. Нужно позвать лекаря.       — Подожди, дай я тебя ещё поцелую, — Габи не унимался, зарывшись носом ему в шею, так щекотно и ласково. Ильяс потерял бдительность, откинул голову и тут же ощутил жестковатый укус.       — Габи!       — Не скучай без меня, и пусть Талгат видит, что ты не один, — теперь Габи целовал по-настоящему и не кусался, лаская шею. А Ильяс лишь думал о том, как хорошо, что укусил он, отвернув рубашку в сторону, и только сам Ильяс будет видеть пылающий след. И помнить о нём.       Но эта едва промелькнувшая ревность в словах Габи окрыляла. Даже не к господину, к омеге!              Ильяс позвал Вафира и поскорее скрылся в купальне. Он так пропах Габи, не мог им надышаться и не желал менять одежду и скрывать следы. Но это безрассудно. А попросить о большем он не осмелился, да и Габи даже не заговорил об этом — что если течки у него проходят спокойно и помощь ему не нужна? И безо всяких лишних штук Ильяс хотел ласкать Габи, наконец-то увидеть его обнаженным и прикоснуться губами, а не взглядом. Не как в тот день, когда Габи появился в гареме впервые, и Ильяс помогал ему с приготовлениями, совсем не так. Разве же знал он тогда, что новенький омега овладеет его сердцем?       Опустившись в воду, Ильяс предался несбыточным мечтам, до сих пор ощущая вкус губ Габи. Он представлял, что это его пальцы ведут по бедру, что это он трогает меж ягодиц, где мокро даже под водой. Хотелось шептать имя Габи, но он кусал губы, проталкивая в себя пальцы и гладя по груди. Как же быть потом? Как же попросить Габи о подобном?       — Габи… — Ильяс не удержался от тихого вздоха, выгибаясь и изливаясь прямо в воду. Нужно было подняться, но ноги не слушались, а тело дрожало так, будто познало альфу. Что же с ним творил этот невозможный, гордый омега?       Вернувшись из купальни в свою комнату, Ильяс дождался Вафира и принялся жадно расспрашивать, как себя чувствует Габи.       — Ему дали всё необходимое, а также оставили распоряжение главы гарема — звать в случае чего. Габи-бей всё ещё слаб после наказания, такая скорая течка не хороша для него, но лекарь сказал, что всё будет в порядке.       Ильяс взволнованно вздохнул. Стоило ли ему проверять Габи или это могло привлечь лишнее внимание? Наверное, правильнее было справляться о его самочувствии через слугу. Ильяс обругал себя дураком за то, что не договорился с Габи об этом заранее. Но он был так удивлён и растерян, да и чувства сыграли против него — ни одной путной мысли тогда в голову не лезло.       Весь остаток дня он провёл в одиночестве в саду, прохлада немного остужала его мысли, что постоянно возвращались в комнату Габи, а разговоры прогуливающихся неподалёку омег отвлекали.       Услышав голос Аяза, Ильяс вспомнил про Хумама. Как бы сильно не казалась ему непривлекательной мысль о гаремных разборках и участии в них, необходимо было что-то предпринять. Не оставлять Габи, который сейчас находился в уязвимом положении, под ударом.       Хитрые умы и сердца, полные подлости, могли сотворить страшное. И Ильясу лично доводилось быть свидетелем этого. Он помнил, как однажды к омеге в течке соперники привели бету из слуг, а затем доложили об этом главе гарема. И омега, и бета получили наказание, оба были изгнаны. Кровь в жилах Ильяса стыла от мысли допустить подобное.       Он попытался вспомнить, чьи комнаты находятся прямо напротив Габи. Кажется, тот омега, Мирам, был под покровительством Талгата? В отчаянном беспокойстве Ильяс передал через Вафира записку и отправился ждать за шахматным столиком. Эта комната с несколькими столиками и небольшой библиотекой мало пользовалась популярностью. Лишь один омега сидел у окна и читал.       На удивление, Талгата не пришлось долго ждать. Он опустился напротив и коснулся расставленных шахмат.       — Не ожидал, что ты меня позовёшь, — Талгат за отстранённым тоном не смог скрыть надежду во взгляде, и Ильяс ощутил себя подлецом.       — Не скрою, что это не ради игры. Прости, если отвлёк от дел, — Ильяс подвинул резную фигуру пешки вперёд, не задумываясь над ходом.       — Для тебя у меня всегда есть время, — Талгат же застыл над доской в раздумьях и только потом двинул пешку. Ещё через пару ходов Ильяс решился вновь заговорить.       — Скажи… омега Мирам — твой слуга? Ему можно доверять?       — Мирам — наложник нашего господина и мой помощник, — Талгат быстро кинул на него взгляд и перевёл обратно на доску.       — Я опасаюсь, что Габи могут подставить или оболгать, пока у него течка. Мои комнаты находятся далеко, я не могу за ним приглядывать, не вызывая подозрений. Помоги мне, — Ильяс нервно крутил в пальцах фигурку коня, позабыв, что его нужно поставить.       — Что же. Мирам каждый вечер и ночь может стоять у своей двери и поднять шум, если что-то заметит, — Ильяс вскинулся, сверкнул улыбкой, которая померкла на следующих словах: — Но взамен каждый день течки своего ненаглядного друга ты будешь дарить мне поцелуи.       — Талгат… — Ильяс замер, поражённый злой решимостью в хмуром взгляде Талгата.       Ильяс обернулся, оглядев комнатку, но омега у окна давно перестал шелестеть страницами — они остались одни.       — Это не принесёт тебе облегчения. Я понимаю, — Ильяс вздохнул, с горечью заглядывая ему в глаза, протянул руку через столик. Ладонь накрыла чужое сердце, Талгат не отстранился, наоборот подался вперёд. — Я не могу разделить то, что ты чувствуешь. Прости, что побеспокоил.       Ильяс успел только подняться, как Талгат удержал за руку, не позволяя уйти.       — Я помогу тебе. Прости. Можешь хотя бы не отказываться от приглашений сыграть со мной или прогуляться по саду, беседуя?       — Будет лишь хуже, ты не понимаешь?       — Позволь мне решать самому. Я помогу, — упрямо повторил Талгат и усмехнулся криво, наконец отпуская его руку. Он закрыл глаза, а когда открыл, то стал прежним Талгатом, отрешённым и невозмутимым.       — Спасибо тебе, спасибо! Но мы не будем оставаться наедине, хорошо?       — Да. Иди к Габи, я позабочусь о вечере и ночи.       Ильяс поклонился ему искренне и поспешил за дверь, уже там слыша, как с рычанием перевернулся шахматный столик и резные фигурки рассыпались по полу.       Ильяс замер, прикрыв глаза. Было неправильно и подло, жестоко обращаться за помощью к Талгату, и бедное сердце Ильяса разрывалось от волнения за Габи, чувства вины и благодарности. Если бы только был способ облегчить боль Талгата, Ильяс обязательно бы это сделал!       Пройдя до комнаты Габи как можно незаметнее, чтобы не привлекать внимание, Ильяс заглянул внутрь и расплылся улыбке. Омега спал, подложив под щёку ладони, от чего та забавно примялась, а рот приоткрылся. Ильяс сел на кровать, давая себе несколько секунд, чтобы полюбоваться этим, и лишь потом осторожно тронул Габи за плечо.       — Габи, прости, что бужу.       — Не страшно, — сонно моргая, улыбнулся тот и сжал ладонь Ильяса в своей.       — Я хотел поговорить с тобой о том омеге, который сломал лютню — я знаю, кто это. И прежде, чем ты спросишь: пока не стану говорить его имени, незачем тебе о нём беспокоиться. Но я хотел предупредить тебя, чтобы ты был начеку. Если вдруг что-то или кто-то тебя побеспокоит, не бойся кричать — тебя услышат и придут на помощь. Я уже обо всём позаботился.       Габи нахмурился, внимательно разглядывая Ильяса, его залитое румянцем лицо было неподобающе состоянию омеги серьёзным. Ильяс боялся, что Габи начнёт допытываться, а беспокоить его сейчас напрасными волнениями и вовсе не хотелось. Но тот не стал, вздохнул и послушно кивнул.       — Я понял. Ты пришёл лишь за этим?       Горячая ладонь чуть крепче сжалась, усилившейся аромат, царивший в комнате, становилось всё труднее игнорировать. Ильяс сглотнул.       — Быть может, разве что ещё за поцелуем? Чтобы крепче спать?       — Если хочешь поцелуй — возьми, — сказал Габи и прикрыл глаза.       Отсчитывая удары радостного сердца, Ильяс наклонился и накрыл губы омеги, сухие и горячие.       Но не задержался в своём прикосновении, иначе пожелал бы большего.       — Спи спокойно, Габи.       — Доброй ночи, Ильяс.       От его улыбки Ильяс готов был порхать по коридорам гарема, однако сдерживал себя, ведя спокойный шаг. Какой была жизнь до Габи? Он не в силах был вспомнить, лишь любовь и благодарность к господину всплывала в сердце. А теперь он заботился о Габи и любил его.       Ильяс остановился у галереи в сад, чтобы полюбоваться им и остудить голову перед сном.       — Как же я ненавижу тебя! Ты из грязи и в ней должен остаться, — злое шипение пробрало мурашками, Ильяс не успел повернуться, как его больно толкнули в спину и дёрнули за серёжку.       Он не удержал равновесие, зацепился за мраморные перила, но всё равно скатился вниз, хотя в сад вели всего несколько ступенек. Позади метнулась тень в чёрном, Ильяс так и не разглядел обидчика.       Больше всего болью пылало ухо — серёжка осталась на месте, но на коже чувствовалась кровь. Ильяс застонал, пытаясь подняться, и не смог. Слёзы застилали глаза от страха и обиды — что он сделал и кому?       — Помогите, — слабо позвал Ильяс. — Помогите! — прокричал он громче, и первой на его зов откликнулась стража. Потом прибежал Вафир, суетясь рядом, потом пришёл лекарь.       А вдруг это всё для того, чтобы отвлечь внимание от Габи? Ильяс порывался попросить Вафира, чтобы тот незаметно покараулил снаружи, но не было никакой возможности — лекарь всех выгнал из его комнаты, куда его принесли. Он наложил повязку на ногу, прощупал живот и рёбра на наличие повреждений, а потом только взялся за ухо. Напоил травами для лучшего сна, но их прервал глава гарема.       — Твой слуга утверждает, что ты упал не сам. Кто был с тобой?       Ильяс оробел под строгим взглядом Салим-бея, как всегда бывало. Поверят ли ему? Он подробно рассказал, где был и что делал перед самым нападением, осмелился даже повторить чужие угрозы.       — Не смей беспокоить господина такой ерундой, — пригрозил Салим-бей, и Ильяс склонил голову ему вслед.       Его сейчас волновало не своё состояние и не угрозы — только Габи. Это было всё, о чем Ильяс мог думать.