Солнце гарема

      Ильяс не получил значительных повреждений во время нападения. «Лишь сильные ушибы» — как сказал лекарь. На бедре, коленях и плече были синяки, Ильяс прихрамывал, и надорванная мочка уха ныла, но в остальном всё было в порядке. Габи о нападении так и не узнал: шёл уже третий день его течки, и Ильяс предпочёл повременить с этой информацией, дождаться, когда Габи придёт в себя. Он наказал Вафиру следить за Габи, пока сам не мог навестить его, чтобы не показать свою хромоту, и каждый день интересовался у Мирама, как прошла ночь, не случилось ли чего-то, о чём стоило знать. Но всё было спокойно.       Талгат, узнавший о нападении, пришёл к Ильясу в первый же день, как всегда внешнее спокойный. Глаза его внимательно оглядели Ильяса с ног до головы, чтобы убедиться, что он не сильно ранен.       — Это как-то связанно с Хумамом? Ты что-то предпринял, что-то сказал ему?       Ильяс покачал головой. Никто доподлинно не мог знать, что Ильясу известно о владельце браслета, могли лишь догадаться по тому, что расспрашивать об этом перестали.       — Давно же ты не оказывался в подобной ситуации, — вздохнул Талгат. — Ещё с тех времён, как только появился здесь.       — Да, я надеялся, что больше и не окажусь, — согласился Ильяс. — У меня нет врагов, а неприятели давно успокоились.       Ильяс не зря не любил гаремные интриги, никогда в них не лез, чтобы не привлекать недоброго внимания, да и не испытывал в том нужды. Но его появление, живой интерес господина и необычная для этих краёв внешность сделали Ильяса неизбежной мишенью для острых взглядов. Пришлось научиться противостоять им, показывать характер, не наживая притом врагов. Ильяс надеялся, что всё это уже позади.       Помощь Талгата он принял с неизбежностью и настороженностью, но омега больше не пытался заговорить о своих чувствах, и это успокаивало. Ильяс решился один раз прогуляться с опорой на его руку, просто чтобы никто не подумал, что он боится и всегда будет прятаться в четырёх стенах. А ещё Талгат был единственным омегой, с которым он мог поговорить о господине.       — Как полагаешь, господин не заметит? — Ильяс тронул мочку уха — больше он не надевал украшения, чтобы не провоцировать недруга. Потерянная красота его не заботила, а в реакции Габи он не сомневался — тот наверняка полыхнёт яростью, а не откажется от его поцелуев. И чтобы смягчить его гнев, Ильяс ждал окончания течки и немного дольше.       Талгат задержал взгляд на застывшей корочке и едва сжал его руку.       — Он никогда не был слепцом.       Ильяс помедлил с ответом, отвлёкшись на слабую боль в ноге.       — Я не смогу солгать господину о том, что случилось. Глава гарема приказал молчать. Ему-то я чем не угодил? — Ильяс перешёл на шёпот, горько вдыхая прохладу сада и такой знакомый аромат Талгата.       — Ильяс, он просто не хочет, чтобы господин знал о его промахах. Тем более, когда это касается тебя. Любимец господина, лучик его гарема, — Талгат удивил, обозначив улыбку и тут же её спрятав. — Господин дорожит тобой. Что случится, узнай он о твоих ранах? Кому-то не сносить головы.       — Ну что ты говоришь, — Ильяс мимолётно огляделся, но они были в безопасности, вдали от чужих ушей. — Не только со мной творили немыслимые вещи.       Талгат посмотрел в ответ, улыбаясь легко, но при этом глаза его горели, и Ильяс тут же отвёл взгляд, смутившись темы, которую сам поднял.       Они прошли немного в молчании, Ильяс, неудачно оступившись, зашипел сквозь зубы от боли и остановился. Как же хотелось, чтобы всё скорее прошло: чтобы не волновать Габи и чтобы было меньше шансов, что господин заметит его состояние.       — Ты ведь помнишь? — заговорил первым Талгат, пока они стояли. — О празднике.       Ильяс охнул и помотал головой. За всеми волнениями, приятными и не очень, он совершенно забыл о скором празднике. Глава гарема ещё не объявлял о нём, а значит, точная дата была неизвестна, но каждый год примерно в это время господин велел проводить праздники для гарема.       В первую секунду обрадовавшись, Ильяс тут же забеспокоился. Габи! Прошло уже достаточно времени с его появления в гареме, уже минула его первая течка. Что если господин пожелал бы посмотреть на него? Что если позвал бы с собой и другими омегами, когда после приёма решил усладить свой взор? Или пригласил бы к себе после?       Талгат, заметивший, видимо, перемену настроения Ильяса, чуть сжал его руку.       — Что случилось? Разве ты не любишь праздники?       — Я… Да.       — Тогда о чём же переживаешь? К тому времени всё заживёт, господин ничего не заметит.       Ильяс улыбнулся, пытаясь сделать вид, что именно это его и заботило.       На его молчание Талгат задал осторожный вопрос:       — Может, поставим вместе танец или сцену из любимой книги господина?       Ильяс вынырнул из мыслей, покачав головой.       — Всё это мы уже делали, Талгат, к чему повторяться? Да и сейчас я не хочу привлекать внимание господина, чтобы не злить своих недругов. Для начала нужно понять, кто толкнул меня.       Вместо возможного танца Ильяс подумал о Габи — они ведь могли бы сыграть что-то для господина, вместе. Лютня и флейта. Если бы Габи снова развлекал господина музыкой, то на празднике ему не о чем было бы волноваться. А вот после… к тому, что может случиться после, Ильяс поможет подготовиться.       — Нам пора возвращаться, — Ильяс потянул омегу из сада, ему нужно было подумать, как обо всём рассказать Габи, чтобы тот не впал в отчаяние или не разозлился. Чтобы не испортил праздник, вновь получив наказание за что-то. Ильяс надеялся, что теперь Габи станет осторожнее, хотя бы ради него. Если его запрут, он измучается от долгой разлуки.       Сухо попрощавшись с Талгатом, чтобы не давать ему ненужной надежды, Ильяс повалился на постель — и такая недолгая прогулка стала его выматывать из-за боли. Пожалуй, правильно было отказаться от танца и составить компанию Габи, так он не будет мучить своё тело и скорее поправится. А с расстояния господин не заметит его повреждённое ухо.       Раздался условный стук, и в дверь заглянул Вафир.       — Можно войти, Ильяс-бей?       — Конечно, Вафир, дорогой! Что-то случилось?       Слуга поклонился и пронёс новый кувшин свежей воды с лимоном и травами.       — Габи-бей подловил меня у двери. Он просил передать, что к нему можно зайти вечером, он будет ждать.       — Ох… — Ильяс растерялся, нервно потирая ухо. — Вафир, я не хочу, чтобы он увидел следы. Что же делать?       И тут же залился румянцем, поняв, как подставил себя — ведь следов под одеждой не увидеть и так, только ухо могло бы выдать его да походка. Но Вафир лишь понимающе покивал.       — Перед встречей можно нанести крем на синяки и немного пудры. Позволите?       — Конечно, Вафир, всё что угодно, если это поможет!       Хоть он и собирался как можно дольше не показываться Габи на глаза, всё равно обрадовался скорой встрече. Сердце, полное нежных чувств, не могло устоять и радостно трепетало.       Вифир улыбнулся, обещал вернуться к вечеру со всем необходимым и оставил Ильяса одного. Тот прилёг и прикрыл глаза, размышляя, как говорить с Габи и что говорить. Сами собой перед глазами вставали картины… Смущающие и волнующие, и вместо Талгата в танце, который он предлагал, виделся Габи. Он улыбался завлекающе и открыто, смотрел из-под опущенных ресниц, разжигая в груди страсть. В его движениях не было ни скованности, ни злости и страха, только интерес и игривость.       Ильяс позволил себе слабость не отгонять эти видения, разрешил им и дальше плясать перед глазами, думал об этом сладком и эфемерном вместо трудных размышлений.       Станет ли это когда-нибудь реальностью? Станет ли реальностью счастливый и беззаботный Габи в гареме?       К вечеру Вафир, как и обещал, принёс в его комнату свои волшебные средства. Он раздел Ильяса и со свойственно ему тщательностью обработал каждый синяк. Скрыть их полностью не получилось, но Ильяс надеялся на вечер и свет свечей — не такой частный, как дневной, он мог помочь сохранить эту тайну.       Габи, когда Ильяс пришёл к нему, был почти обычным — он всё ещё пах так, что Ильяс мечтал уткнуться в его кожу, но больше не выглядел лихорадочно, и глаза так не блестели.       — Ильяс! — улыбнулся Габи, увидев его. — Спасибо, что пришёл. Я успел заскучать за эти два дня.       Ильяс смутился и почувствовал необходимость оправдаться, не имея возможности объяснить, почему не навещал омегу:       — Ох, я думал, тебе стоит побыть одному…       — Всё в порядке — покачал Габи головой и похлопали рядом с собой по кровати, приглашая сесть. — Я не жалуюсь, всего лишь говорю, что рад тебя видеть.       — И я рад.       Ильяс нашёл лежащую на коленях Габи ладонь и осторожно сжал её, поглядывая на омегу с улыбкой.       — Никогда моя течка не заканчивалась так быстро. Скажи, лекарь намеренно ускоряет такие дни, когда они проходят без альфы, и замедляет, если с ним?       Ильяс растерялся, хмурясь, стараясь припомнить, так ли это. Да и зачем господину подобное? Он никогда не вредил своему гарему.       — Я не замечал сильных изменений. Точно знаю, что лекарь подбирает под каждого омегу свои составы. Быть может, ты среагировал на новые травы? Посмотрим, что будет в следующий раз. Не беспокойся.       Габи прикрыл глаза, явно подавляя желание поспорить, и за это Ильяс был ему благодарен. Не хотелось защищать господина, хотелось просто сидеть рядом с Габи и тихо им любоваться.       Габи плавно поднёс его руку к губам и едва коснулся — дыхание сбилось даже от такой лёгкой ласки.       — Ты не оставил мне книгу, чтобы я мог отвлечься, — Габи явно лукавил — в какую течку могут найтись силы на чтение? А ещё он улыбался, по-прежнему держа ладонь Ильяса у своих губ.       — Я… думаю, у меня не найдётся книги для течек, — пылая внутри и снаружи, признался Ильяс и ощутил ещё одно прикосновение. Габи водил губами по его ладони, и внутри у Ильяса всё дрожало. Хотелось лечь рядом с Габи, обнять, зарыться в его волосы и дышать, дышать, дышать.       — Габи… ты всё ещё чувствуешь течку?       — Я чувствую тебя.       Он улыбнулся с прищуром, потянул Ильяса на себя и обнял, как мечталось ещё мгновение назад. Как можно было стерпеть эти пару дней без Габи? Ильяс незаметно тронул тёмные пряди губами, отодвигая всю боль и беспокойство последних дней.       — Габи, я так счастлив рядом с тобой, что хочется плакать, — признание далось легко, сопровождаясь шёпотом и лёгким объятием. Ильяс уложил руку поперёк живота Габи, легонько тронул пальцами другой бок, заставляя ёжиться от щекотки.       Вместо ответа Габи вздохнул и мягко коснулся рукой лица Ильяса, чуть поворачивая его голову. Тёплые губы коснулись сначала скулы, затем уголка губ и Ильяс подался навстречу поцелую. Так сладко и долгожданно, что Ильяс совсем забыл думать о чём-то, кроме этих нежных прикосновений.       — Ильяс, — шепнул Габи, давая расцеловать себе всё лицо. — Ильяс, ведь омеги помогают друг другу в течку? Ведь так? Ты ведь сам тогда говорил…       Ильяс опешил и чуть отстранился, глядя на тяжело дышавшего омегу. Он кивнул, не находя слова, и опять послушно прильнул к Габи в объятья, повинуясь его рукам.       — Почему ты не предложил мне?       — Ох! — щёки Ильяса запылали, воздух вдруг стал густым и тяжёлым. — Я думал, что не стоит торопиться, я… Если ты хотел, то нужно было попросить, я бы…       — Я боялся, что ты откажешь, — тихо ответил Габи. Он был таким смущённым, каким Ильяс его ещё не видел, от того хотелось ещё сильнее расцеловать его, ещё крепче обнять. Ильяс так и сделал, прижался губами к его губам так, что стало почти больно и отстранился только чтобы сказать:       — Я бы ни за что не отказал.       В глазах Габи сверкнула радость и облегчение, словно он всерьёз полагал, что Ильяс мог отказаться от близости с ним — глупый! Габи смелее поцеловал Ильяса, его губы коснулись подбородка и челюсти, дыхание ласкало кожу не меньше поцелуев, и Ильяс откинул голову, совсем позабыв, что в комнату может кто-то зайти, будто кроме них двоих в целом гареме, если не целом мире, не было больше никого.       — Что это? — вдруг сказал Габи. Его пальцы осторожно коснулись мочки, и Ильяс понял, что потеряв бдительность, сам буквально показал омеге то, что хотел скрыть.       — Ерунда, немного повредил, дёрнул серёжку.       — Болит? — нахмурился Габи, целуя рядом с мочкой так осторожно, что это было больше похоже на щекотку.       — Уже нет, я лишь испугался.       Врать Габи оказалось тяжело, особенно после его искренних признаний.       — Стоит оставить тебя на мгновение без присмотра, как ты перестаёшь заботиться о себе. Как же так, Ильяс? — Габи мягко водил губами, покачивал в объятиях, и Ильяс невыносимо краснел от собственной лжи.       — Не знаю, но я очень стараюсь. И ещё у меня есть Вафир, — Ильяс повернулся и лизнул Габи в губы, отвлекая от разговора. Хотелось насытиться лаской, пока ему не настала пора уходить.       Габи в ответ уткнулся лбом в лоб и выдохнул тяжело, чуть дрожа всем телом.       — Как же я хотел, чтобы ты пришёл вчера… я ласкал себя, повторяя твоё имя.       Ильяс вспыхнул весь, натянулся стрункой, ощущая, как постыдно потекло меж ягодиц. Габи жадно повёл носом, оставил поцелуй на судорожно пульсирующей венке на шее, и Ильяс кожей почувствовал его улыбку.       — Что же ты… что же ты такое говоришь, Габи?       — Просто хочу, чтобы ты остался со мной. Этой ночью. И навсегда, — Габи шептал, спускаясь ниже, задирая лёгкую ткань, и Ильяс растекался перед ним, судорожно хватая ртом воздух, не в силах надышаться их смешанным ароматом.       И всё же робкая мысль, что Габи заметит следы, Габи вспыхнет и нарвётся на наказание, отрезвила. Ильяс перехватил его руки.       — Я хотел бы этого больше всего на свете. Но сегодня… нельзя. Мне уже нужно идти. Обещаю, Габи, когда-нибудь все звёздные ночи станут нашими.       Ильяс расцеловал его руки, разделяя сожаление во встречном взгляде — ох, как бы он сам желал остаться!       — Думаю, завтра я уже смогу выйти к завтраку. Мне сказали, что с утра придёт лекарь и даст распоряжение, — сказал Габи, беря себя в руки, что давалось ему с видимым усилием.       — Это замечательно, — улыбнулся Ильяс, целуя нежную щёку. — Я соскучился по нашим прогулкам. И у меня есть новости, но обо всём завтра. Сегодня — позволь поцеловать тебя ещё раз, на крепкий сон.       — Крепкий сон? — усмехнулся Габи, но послушно подался навстречу, позволяя чужим губам коснуться своих.       Сон крепким не вышел, как и предвещал насмешливый голос Габи. Ильяс сперва ворочался, не в силах согнать с лица улыбку, прикасался к своим губам, будто так мог вновь почувствовать поцелуи, и вздыхал, жалея, что не остался. А потом навеянная долгим отсутствием сна тревога заставила его репетировать походку, чтобы не было видно хромоты. Такая глупость! Нога из-за этого, казалась, начала болеть сильнее.       Уснул Ильяс только под утро и проснулся совершенно разбитым, Вафиру пришлось потратить немало времени, чтобы замазать синяки под глазами и заново скрыть те, что на теле. Ильяс не собирался их никому показывать, но вдруг…       За завтраком они с Габи всё переглядывались, и Ильяс лишь усилием заставил себя обратить внимание на других омег, проверить, не смотрит ли кто на Габи недобро. Но ничего не заметил, потому с чистой совестью вернулся к их переглядкам.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил Талгат, неожиданно ворвавшийся в мысли. Ильяс оглянулся на него, бросил быстрый взгляд на Габи, который как раз отвернулся, и зашептал:       — Всё нормально, но давай не будем говорить об этом. Не хочу заострять внимание, понимаешь?       Талгат скользнул взглядом мимо Ильяса туда, где сидел Габи, и коротко усмехнулся. Ильяс смутился, что не удалось скрыть истинную подоплеку своего нежелание как-то упоминать неприятный эпизод, но постарался не подавать вида.       — Что же, хорошо. Всего лишь хотел попросить тебя быть осторожнее.       Ильяс кивнул ему в знак благодарности, и как только омега отошёл от него, вернул свой взгляд к Габи.       Но подойти к нему сразу после завтрака не удалось — омег собрали в комнате отдыха, и в центр выступил глава гарема, цепко оглядывая их.       — Наш благоденствующий господин, Каруф ибн Заид аль Санни, объявил о начале праздника. Те, чьи имена я назову, должны подготовиться особо. От остальных жду к вечеру причину, почему мне стоит позволить вам встать перед взором господина.       С первыми же торжественными словами Ильяс ощутил, как его сковывает волнение. Не успел он поговорить с Габи и подготовить его.       В списке главы прозвучали имена Ильяса, Аяза, Талгата и Габи, причём глава отметил, что распоряжения мастеру Аббиру отданы, и Габи должен разучить новые мелодии. Ильяс смотрел на Габи неотрывно, замечая, как на мгновение у того перекосило лицо — но он сумел взять себя в руки, глава не заметил неподобающее выражение. А ведь кто-то ждал праздника с нетерпением, ждал, что можно ещё откровеннее показать себя и заполучить внимание господина. Кто угодно, но не Габи.       Пока зачитывали правила праздника, Ильяс мысленно обращался к Габи, уговаривал подождать ещё чуть-чуть, и они поговорят, всё будет хорошо. Выражение лица у Габи было отстранённым, он будто снова ушёл вглубь себя так, что не достучаться. Снова впадал в ступор. А за ним стоило ожидать всплеск гнева. Хоть бы Габи дотерпел до разговора с ним.       — Ты пожираешь его взглядом. Смотришь так, что замечаю не только я.       Ильяс вздрогнул, но не оглянулся на шёпот Талгата. Вместо этого упёрся взглядом в узоры на полу, в муках дожидаясь, когда их отпустят. А потом шёл за Габи, старясь не упустить из виду, но тот вместо сада неожиданно свернул к комнатам и чуть ли не забежал в свою. Ильяс помедлил, дожидаясь, когда коридор опустеет, но заслышав за дверью грохот, бросился следом, не обращая внимания на то, как разнылась нога.       — Я не стану его ублажать! На глазах у всех. Я правильно понял суть этого «праздника»?       Габи тряхнул головой, волосы ударили его по щеке. Он шипел, дрожа от переполнявшей ярости, но Ильяс всё равно потянулся к нему, обнял робко, подбирая слова и стараясь не смотреть в сторону перевёрнутого столика и разбитой чаши.       — Габи, послушай, пожалуйста, — Ильяс прижимал омегу к своему заполошно бьющемуся сердцу и пытался уговорить его, предотвратить бурю.       — Я знаю, что ты мне скажешь!..       — Пожалуйста, прошу! — Ильяс обнял лицо Габи ладонями и заглянул в блестящие от непролитых злых слёз глаза. — Я буду рядом с тобой, я обещаю, что ни на миг не оставлю тебя.       — Ты не можешь мне этого обещать. Если твой господин прикажет, ты не ослушаешься.       — Нет, я обещаю тебе, — настоял Ильяс. Он бы придумал сотню способов, чтобы сдержать своё слово. В глазах Габи металось сомнение, он всхлипнул, зажмурился и уткнулся лицом в шею Ильясу. Больше не вырывался.       Они сели на кровать, Ильяс всё ещё держал в своих руках Габи, жалея, что не может своими объятиями скрыть его ото всех горестей. Но хотя бы попробует.       — Расскажи мне, — сказал Габи через какое-то время, текущее так неощутимо, что сложно было сказать, сколько прошло точно. — О празднике. Что будет?       Ильяс перевёл дыхание и поцеловал ароматные волосы на макушке омеги.       — Праздник — это хорошее время, Габи. Все здесь любят их. В гарем приглашают фокусников, трюкачей и прочих мастеров, это каждый раз невероятное представление! Они иногда приезжают из других стран в своих одеждах, красивых и незнакомых, говорят на чужом языке, а те, кто знает наш, рассказывают истории.       Габи чуть отстранился, чтобы смотреть на Ильяса, пока тот рассказывает. И Ильяс мягко улыбнулся ему, погладив по щеке.       — Мы танцуем и веселимся, смеёмся, пьём вино и едим диковинные закуски. В этот день нет ни занятий, ни работ — только праздник.       — Ты говоришь «мы», — нахмурился Габи. — Только омеги?       — Да, гарем празднует отдельно, — и тут же добавил: — Господин со своими гостями — отдельно. Так проходит первая половина праздника, а затем названные омеги и те, кого рекомендует глава гарема, идут к господину, когда тот распрощается с гостями.       Лицо Габи, с которого было исчезли злость и отчаяние, вновь дрогнуло, он поджал губы и свёл брови. Вцепившись в его руки, будто это могло помочь, Ильяс продолжил:       — Только танцы, Габи. Танцы и песни, чтобы развлечь господина.       — Танцы как тот? С Талгатом?       Ильяс смутился и отвёл взгляд, пожал плечом.       — Если ты захочешь.       — А потом?       — Потом, если господин захочет, он позовёт кого-то к себе.       — Что, если он позовёт меня? — голос Габи дрогнул.       — Тогда я пойду с тобой, — ни секунду не задумавшись, кивнул Ильяс.       — Но…       — Нет, Габи. Я тебе обещаю, что не оставлю.       Ильяс поцеловал поджатые губы, на секунду испугавшись, не много ли он обещал? Но тут же отбросил сомнения. Для Габи он был готов сделать всё, что угодно.