Солнце гарема

      Им не удалось провести вместе спокойный вечер — угрюмый мальчишка нашёл их в крытой беседке, где Вафир заварил им чай и расставил сладости. Ильяс грел руки Габи в своих и наслаждался молчанием между ними, таким спокойным.       Мальчишка поклонился и кинул хмурый взгляд на сладости.       — Еле разыскал вас, Габи-бей. Мастер Аббир ожидает вас в комнате для занятий. Пойдёмте за мной.       Ильяс сожалел, что не может обнять Габи на прощание, но ободряюще сжал его руку.       — Я буду ждать тебя вечером или ночью в своей комнате, когда вернёшься. Или передай записку с Вафиром.       Габи кивнул, и Ильяс проводил его взглядом с затаённой надеждой. А потом подскочил.       — Подождите!       Он догнал их, не слишком быстро перебирая ногами, со стороны — будто бы с достоинством, а на самом деле — стараясь не выдать хромоту.       — У меня есть предложение для мастера Аббира, — он улыбнулся загадочно и махнул Вафиру рукой. — Принеси мою флейту, скорее. Встретимся у входа в сад.       Слуга тут же убежал, а Ильяс взял Габи под руку, опираясь в прогулке.       — Ты хочешь?.. — Габи выразительно выгнул бровь, явно пытаясь правильно истолковать его намерения.       — У мастера Аббира больше опыта и знаний, он может помочь нам отрепетировать ту мелодию. Или добавить флейту в новые.       — И если альфе понравится наша музыка, то он… — Габи нахмурился вновь, а Ильяс с тревогой бросил взгляд на мальчишку, который вышагивал впереди, и предупреждающе покачал головой.       — Давай просто попробуем. Для себя.       Габи упрямо поджал губы, но всё же кивнул.       Мастер Аббир не пожелал поначалу их слушать — слишком много нужно было отыграть вместе с Габи. Но он позволил Ильясу остаться единственным зрителем и слушать.       Преображение Габи было заметно сразу. Он расцветал, играя на лютне, даже когда сбивался, то с новым рвением повторял одно и то же. И лишь в самом конце мастер Аббир махнул Ильясу.       — Покажите, что вы хотели.       Ильяс улыбнулся, доставая флейту и садясь рядом с Габи. Они заиграли, как множество раз до этого, дополняя друг друга, подстраиваясь, склоняя друг к другу головы — наставник их не останавливал, восхищённо тёр бороду и чуть притаптывал.       — Хорошо, Ильяс-бей, хорошо. Господину может понравиться. Приходите вместе с Габи-беем, и в конце мы вплетём флейту. Нет времени тренировать целые саги, но двух песен с ней будет достаточно. Ваша же мелодия совершенна и без моей руки.       Габи улыбнулся так, будто сбылось его желание, переглянулся с Ильясом и поблагодарил за занятие. Он выглядел счастливым, несмотря на поздний вечер и долгие переборы струн, и Ильяс им любовался, не смея разговором разрушить хрупкий момент равновесия.       — У мастера Аббира каждый раз, когда он слышит твою игру, в глазах светится восторг, — сказал Ильяс, когда они дошли до развилки коридора, прежде чем разойтись по комнатам.       — Меня больше трогает взгляд других глаз, — тихо ответил Габи и игриво улыбнулся.       Пришлось поспешно обернуться, чтобы не терять бдительность. За углом мелькнула чья-то неприметная одежда, должно быть слуга, и Ильяс чуть отодвинулся от Габи, сохраняя подобающее расстояние.       — Не переживай, этот взгляд всегда обращён на тебя.       Габи тоже с сожалением оглянулся, понимая, что ещё недостаточно поздно, они не могут остаться в коридоре наедине.       — Спасибо за сегодняшний день и спокойной ночи, — попрощался Габи и посмотрел так, что этот взор с лихвой заменил самый крепкий поцелуй.       И Ильяс в ту ночь действительно уснул будто заговорённый. И проснулся, уже ощущая предвкушение от нового дня. То, что они готовили вместе мелодию для праздника, давало им достаточный повод, чтобы проводить наедине, не прячась, неподобающее количество времени. Они могли бы с самого завтрака уединяться, быть вместе любую дозволенную секунду, и никто не посмел бы сказать ни слова. Ильяс именно так и был намерен поступить.       После завтрака по дороге к залу для занятия танцами, а после и на самом уроке, Ильяс всё ловил на себе взгляды Талгата. Несмотря на нежелание вновь бередить раны, Ильяс не мог себе позволить намеренно избегать встречи с ним, это был бы грубо и нечестно по отношению к омеге, что не раз выручал его.       Поэтому, когда Талгат подошёл, Ильяс вежливо улыбнулся.       — Будешь ли ты танцевать на празднике, Ильяс? — спросил тот.       — Если так решит господин. Но я не готовлю танца.       Талгат кивнул, не давая разгадать эмоций на своём лице, оглянулся по сторонам и неспешно двинулся по коридору, давая понять, что стоит идти за ним.       — На самом деле я хотел говорить о другом, — не глядя на Ильяса, тихо сказал он. — Мирам вчера слышал, как слуги ночью проверяли комнату Габи.       Ильяс, не умевший скрывать своих чувств так, как собеседник, удивлённо обернулся на него и обеспокоенно нахмурился.       — Зачем?       — Мы не можем знать наверняка, но как ты думаешь сам? Кажется, твои взгляды не остались незамеченным. Возможно, кто-то что-то передал главе гарема, и тот решил убедиться. Повезло, что вчера вы оба спали в своих постелях, но будь осторожнее.       Сердце замерло у Ильяса в груди, он с трудом вернул себе нейтральное выражение лица и перевёл дыхание. Вцепившись в запястье Талгата и невольно заставив их обоих остановиться, Ильяс заглянул ему в глаза.       — Спасибо, Талгат.       Талгат поджал губы и кивнул.       — Я не беспокоюсь о твоём друге, но мне не безразлична твоя судьба. Потому будь осторожнее, ты ведь и сам понимаешь.       Ильяс закивал и отпустил чужую руку. Он и вправду часто забывался, давая чувствам победить осторожность, и стоило быть чуть внимательнее если не ради себя, то ради Габи.       — Надеюсь, когда-нибудь я смогу отплатить тебе столь же щедро и помочь, — Ильяс прижал ладонь к своему сердцу и опустил взгляд. — Давай пройдёмся ещё немного.       Талгат молча повёл его дальше, а Ильяс в смятении размышлял о том, что ему какое-то время нужно проводить не только в обществе Габи, чтобы отвести подозрения.       — А что ты готовишь к празднику, Талгат? Хочешь удивить господина?       Талгат быстро кинул взгляд по сторонам, словно хотел убедиться, что их не услышат.       — Танец. Но с веерами. Я заказал специально из города, никто их ещё не видел. Сам расписал их кистью, запечатлев подвиги господина. Может, он и не оценит, но мне доставило удовольствие двигаться по-новому. Я буду рад, если он пригласит к себе кого угодно, лишь бы не Аяза. Пусть даже Габи.       Ильяс дрогнул, испуганно вскинул взгляд ему в лицо, и Талгат спокойно кивнул.       — Я так и думал. Ты бережешь его, будто ему что-то грозит. Заботишься, проводишь с ним ночи. Лжешь о том, что и сам в опасности.       — Я не… я…       — Не нужно. Я вижу. Моё сердце болит, когда я терзаюсь, почему же ты не выбрал меня. Нет, постой, — Талгат удержал его под руку, не давая сбежать. — Я должен это сказать. Ты мне дорог, Ильяс, больше, чем наш господин. И я никогда не откажу тебе в помощи, я буду рядом. И ничего не прошу от тебя, прости за то, что пытался. Невозможно заставить любить.       От улыбки Талгата, спокойной и такой понимающей, у Ильяса навернулись на глаза слёзы.       — Мне больно это слышать, прости.       Он всё же вывернулся, сбежал к себе и, только обняв подушку, дал волю слезам. Сердце ныло от чужой боли, но Ильяс ничего не мог поделать с чувствами Талгата. А теперь и не спрятаться от них.       — Он справится, ведь он такой сильный, — шептал Ильяс вышитому узору, стирая слёзы. И сам он тоже справится, у него есть Габи.       На совместное занятие Ильяс пришёл уже умытым и сияющим. Мастер Аббир ненадолго оставлял их наедине в самом начале, чтобы они выполняли упражнения для разогрева, а сам приходил позже.       — Ты можешь продолжить играть, пока я говорю? — Габи обеспокоено нахмурился, сменил мелодию на совсем лёгкую, щипнул струны громче. — Нам нужно перестать ходить друг другу в комнаты, хотя бы пока не окончится праздник. Сегодня ночью нас проверяли.       На лице Габи читалось смятение, но пальцы, перебирающие струны, оставались всё такими же уверенными и лёгкими.       — Пусть даже кто-то догадывается. Пусть даже все догадываются, но никто не должен узнать наверняка. Если нас поймают, то накажут, могут и разлучить. Могут… много чего могут, господин не терпит неверности своих омег.       Габи долго вглядывался в лицо Ильяса, наверняка печальное и встревоженное в этот момент, и наконец кивнул, чуть прикрывая глаза.       — Ничего страшного, — тут же захотел ободрить его Ильяс. — Всего лишь нужно быть осторожнее.       Когда вошёл мастер Аббир, ничего в позах и лицах омег не выдавало волнения, оставшегося после напряжённого разговора. Ильяс, не думая ни о чём, слушал игру Габи и дарил ему, только ему, свою.       Вечером, испытав невиданной силы желание пробраться в комнату Габи и поцеловать его на ночь, Ильяс понял, как жаден он стал. Тут же устыдился своей жадности, жизнь здесь, в этом прекрасном месте, дала ему очень многое, а ему было всё мало! И несмотря на этот укор самому себе, Ильяс достал бумагу и чернила, хотел достать и книгу, но понял, что знает нужные строки на память. Он старательно выводил слова, которые откликались на мысли о Габи, неторопливо и спокойно. Записав стих полностью, Ильяс выглянул из комнаты и позвал Вафира.       Слуга показался из своей комнаты обеспокоенный, огляделся по сторонам, а затем внимательно осмотрел Ильяса.       — Ильяс-бей, что случилось?       — Ничего. Возьми это и попозже, когда в коридорах никого не останется, подсунь под дверь комнаты Габи. Хочу, чтобы он нашёл это утром.       Вафир понимающие улыбнулся и забрал листок из рук омеги.       — Конечно, Ильяс-бей. Ложитесь спать, не то мне вновь придётся потратить невообразимое количество крема, чтобы скрыть ваши синяки! У вас очень нежная кожа, вам нужно…       Ильяс рассмеялся и помахал рукой, призывая слугу замолчать. Под недовольное бормотание он скрылся в своей комнате, полный уверенности, что сегодня увидит самые прекрасные сны.       Но он ошибался. Самое прекрасное ждало его следующим вечером, когда Габи сообщил, что у него тоже кое-что есть.       — Пусть Вафир зайдёт ко мне перед сном. Мой сюрприз не стоит видеть наутро. Но я испытал от твоего послания то же, что надеюсь, ощутишь и ты.       Ильяс взволнованно покивал, и они разошлись, за день почти ни разу друг к другу не прикоснувшись и толком не поговорив.       Он лежал в постели, готовый ко сну, прислушиваясь к любым шорохам, и отчего-то, когда Вафир зашёл, притворился спящим. Слуга осторожно поставил шкатулку на столик и удалился — только тогда Ильяс, словно вор, приоткрыл её.       Внутри был яркий кусочек ткани, Ильяс потянул его, раскрывая, и обнаружил платок Габи. Поначалу он пришёл в смятение, но потом… ощутил аромат и поражено ахнул. Габи ведь не мог? Так непристойно, постыдно… Ильяс подхватил платок и спрятался с ним под покрывалом, накрывшись с головой.       Густой пряный аромат, почти течный, окутал со всех сторон. У Ильяса дрожала рука, когда он поднёс платок к самому лицу, борясь с тем, чтобы не уткнуться в него носом. Габи поступил совершенно не честно!       Ильяс тяжело сглотнул, одурманенный запахом, сжал бёдра. Всё лицо пылало, неужели он и правда хотел это сделать? Он повёл пальцами по животу, ощущая, как внутри всё пылает. Так хотелось, чтобы Габи по-настоящему был здесь. Так его хотелось…       Ильяс глухо застонал, зарылся в платок носом и сунул руку под лёгкую ткань штанов. Ужасно мокро и непристойно, совершенно невозможно терпеть. Он гладил себя, трогал натянувший ткань член и тёр меж ягодиц, блуждая в запахе Габи. А если бы тот был здесь? Если бы они провели течку вместе? Его руки и губы в такой момент — как бы всё это ощущалось? Его поцелуи и ласка были бы не для господина, не для кого-то другого, а только для Ильяса? Он всхлипнул, проталкивая в себя пальцы, судорожно их обжимая и кусая губы до крови, лишь бы никто не услышал, как он порочен и не верен господину.       Когда тугой комок сжался и распустился внизу живота, Ильяс задушено всхлипнул и тут же замер. В штанах было влажно, грязная рука заставила поморщиться, и теперь Ильясу совершенно точно было нужно омыться. Но он лежал, всё продолжая представлять, что будет делать с Габи, когда наконец до него доберётся.       — Ты жесток, — сказал он ему на следующий день, когда после обеда большинство омег неспешно гуляли по саду. Они с Габи тоже вышли, крепче закутавшись в тёплые одежды.       — Разве тебе не понравился мой подарок?       Жар обжёг щёки Ильяса при воспоминании.       — Ты… бесстыдник, — прошептал он и поймал озорную улыбку в ответ.       Продолжать разговор было опасно, пока вокруг было полно людей, тем более что Ильяс чувствовал, как пылают его щёки, выдавая с головой. О времени наедине оставалось только мечтать.       Но ему повезло, судьба словно благословляла его, сама предоставила столь долгожданный шанс. Вечером в то время, как они оттачивали звучание мелодий, сплетая их в единое целое, мастер Аббир сказал, что оставит их одних чуть раньше.       — У вас всё замечательно получается, продолжайте играть, — сказал он, уходя.       Помещение для занятий музыкой находилось поодаль от тех мест гарема, где по вечером мог кто-то обитать. Учебные комнаты полнились омегами утром, вечером же было время отдыха. И когда мастер вышел, они остались одни.       Закончив вить мелодию, Ильяс опустил флейту и улыбнулся Габи. Тот лениво ласкал пальцами струны и улыбался в ответ.       — Как я скучал по нашему уединению. Так, будто долгое время не видел тебя вовсе, — вздохнул Ильяс.       — И я скучал по тому, что мою музыку слышишь только ты, — Габи легко коснулся руки Ильяса. — Я ведь буду играть только для тебя, ты знаешь? Там, на празднике.       Щёки вновь вспыхнули, и в груди стало теплее от чужого признания.       — Знаешь, я всё думал… как же передать то, что ты заставил меня чувствовать своей бесстыдной выходкой, — Ильяс шутливо свёл брови, играя в сердитого омегу, но для ясности дополнил слова правдой, улыбаясь стыдливо. — Мне понравилось. Позволь флейте рассказать за меня.       Он вдохнул, настраиваясь, вспоминая яркий аромат платка и собственные ласки, и заиграл. Флейта трепетала, звала, искушала. Стонала Габи о невыносимой жажде, о желании его прикосновений. О том, как длинны ночи без него. О том, как извивается тело.       Стоило Ильясу оборвать мелодию на самом пике и оторваться от флейты, как он ощутил поцелуй. Жадный, нетерпеливый, глубокий — Ильяс поддался, мгновенно пьянея, сердце заходилось от радости. Габи гладил его языком, обнимал так желанно, так крепко, что думать о том, что их побеспокоят, что их заметят, становилось совершенно невозможно.       — Габи… ох, Габи!       Ильяс сжимал бёдра, принимая россыпь поцелуев по лицу. Стонал тихо, оглаживая Габи по груди, ощущая ответный жар под ладонью. Что они творили? Нужно остановиться, нужно…       Ильяс замер, распахнув глаза и глотая ртом воздух. Габи напряжённо вглядывался в его лицо, закусив губу от волнения, а сам словно вор сунул руку Ильясу за пояс. Они никогда ещё не ласкали друг друга так. У Ильяса дрожали губы, воздух рваными толчками наполнял лёгкие. Он подался к чужой руке, толкнулся, едва водя бёдрами, но этого хватило — лицо Габи расслабилось, он обласкал омежий член и скорее приспустил с Ильяса штаны. Тот был так ошарашен, так возбуждён, что какое-то время просто принимал нескромную ласку, и только потом догадался протянуть ладонь. Он не был столь смелым как Габи и поначалу просто гладил его через ткань, чувствуя отклик, вдыхая потяжелевший запах. Габи придвинулся ближе, вновь целуя, и Ильяс решился.       — Габи… приподнимись.       Ильяс дышал ему в ухо, сходя с ума от собственной смелости, и когда Габи послушался, то забрался ему под ткань, но сзади. Огладил осторожно поясницу и скользнул ниже, потёр пальцами между влажных ягодиц. Всё казалось таким нереальным, словно очередной мокрый сон — Ильяс уже ни о чём не думал, трогал, дожидаясь ответной дрожи.       Габи застонал, выгибаясь от ласки, жадно принял пальцы, и Ильяс всхлипнул, утыкаясь лбом ему в плечо. Тело колотило от осознания, что Габи нравится, что он течёт и желает его прикосновений. Ильяс поджался весь, зажмурился, когда Габи быстрее обласкал его член. Так крепко, уверенно, нужно.       Забыв в удовольствии о поцелуе, Ильяс просто касался горячих губ Габи своими, вдыхая его дыхание. Не сумев сдержать стона, он зажмурился и крепко прижался к дрожащему телу.       — Ильяс… — выдохнул Габи, всё ещё не вынимая испачканной руки из его штанов. Он двигал бёдрами навстречу бесстыдным прикосновениям, прижимался твёрдым и горячим к бедру Ильяса и шумно дышал.       Когда Ильяс почувствовал, как замер Габи, как дёрнулся его член, отделённый лишь тонкой тканью, и как сжало собственные пальцы, он не смог сдержать ещё одного стона удовольствия. Таким дурманящим было это ощущение — эта власть над чужим наслаждением.       Габи обессиленно прижался к нему, горячо дыша в шею, не убирая собственной руки и не пытаясь избавиться от чужой. Ильяс прикрыл глаза, так страстно желая, чтобы у них было всё время мира, чтобы насладиться этим моментом. Уснуть рядом, в любимых объятиях, не выпустив из них ни капли этого чистого счастья.       Их разгорячённые тела стыли, одежда начала неприятно липнуть к влажной коже, а в штанах и вовсе всё зачесалось. Ильяс нехотя отодвинулся от Габи, и тот поднял взгляд, робко заглядывая в глаза. Не осталось и следа от той дерзости, с которой он запустил руку в штаны, и Ильясу стало смешно.       Даже не думая сдерживать себя, он вновь прижался к губам Габи поцелуем, ласково оглаживая его щёку чистой рукой.       — Какие же мы грязные, — выдохнул Габи.       Ильяс счастливо улыбнулся.       — Придётся бежать к купальням так, чтобы никто не заметил.       — Что же, в следующий раз стоит выбрать более удобное место. Возможно, сразу купальни.       Ильяс представил обнаженного Габи, омытого ароматной водой, представил, что касается и разглядывает его открыто, не боясь, что кто-то потревожит, и сердце забилось быстрее. Должно быть, Габи думал о чём-то похожем: на скулах выступил румянец, ресницы затрепетали.       — У нас будет ещё много времени, чтобы найти наше место, — сказал Ильяс, сжимая ладонь Габи в своей.       — А ещё пообещай мне, что больше никому не станешь играть ту мелодию. Перед ней невозможно устоять. Будто я слышу, как ты зовёшь меня, как ласкаешь, — Габи чмокнул его в щёку, улыбнулся лукаво и приласкал пальцами флейту. Ильяс вновь вспыхнул пятнами.       — Ох, Габи… перестань. Давай лучше решим, кто первым пойдёт в купальни, чтобы отвести подозрения.       Габи тут же поморщился, дёрнув плечом. Помолчал, гладя его пальцы.       — Посиди со мной ещё немного, а потом иди. Пусть Вафир тебе поможет.       Ильяс согласно кивнул, не отрывая от Габи взгляда, любуясь им и с неверием вспоминая, как только что ласкал его. Невозможно было заставить себя отойти хоть на шаг. Невозможно не мечтать о большем. Ах, если бы только у них было всё время этого мира!       — Ты прав, так будет правильно. И мы, наверное, увидимся лишь завтра.       — И во снах, — с придыханием возразил Габи, и Ильяс зажмурился от смущения — сколько снов с ним он уже видел! А теперь они станут настоящими.       Когда время их «занятия» подошло к концу, Ильяс медленно поднялся, будто всего себя отрывая от Габи.       — Будь осторожен, — мягко попросил Габи, и на сердце стало легче.       — Ты тоже.       Ильяс вдохнул поглубже, запоминая аромат Габи и его всего после нежностей, и вышел за дверь. Казалось неважным, даже если кто-то его увидит — самое главное для него уже случилось.