Солнце гарема

      Они не виделись весь день, и оттого Ильяс в нетерпении ждал занятия. Но Габи опоздал. Пришёл вместе с мастером Аббиром и был хмур, вызывая в сердце Ильяса ещё большую тревогу. Пару мгновений назад он хотел послать Вафира на поиски, броситься самому, разузнать, что случилось.       Габи чёрно смотрел в ответ на беспокойный взгляд, и мелодия из-под его пальцев лилась тяжёлая. Ильяс вторил ему рассеянной рваной трелью.       — Нет-нет, это никуда не годится! — Мастер Аббир не стал долго терпеть, неодобрительно покачал головой. — Что это такое? Не тратьте ни моё, ни своё время. Волнуетесь перед выступлением? Ну хорошо, пусть сегодня будет вечер отдыха. Жду вас завтра на последнем занятии.       Он выставил их за дверь лёгкими взмахами, не нуждаясь в оправданиях и объяснении, да Ильяс и не смог бы ответить на то, чего сам не понимал.       Не успел он задать Габи вопрос, как тот разразился громом прямо в коридоре.       — Как это понимать, Ильяс?! Талгат говорил со мной, — Габи ухватил его за руку, держал крепко и смотрел прямо в глаза. А потом тронул повреждённую мочку, смягчая молнии во взгляде болью. — Неужели ты настолько мне не доверяешь? Неужели я не достоин знать того, что с тобой происходит? Неужели я не должен знать, что ты в опасности? Ильяс!       Отчаянная дрожь в голосе Габи заставила глаза Ильяса наполниться слезами — таким ярким было его волнение, его боль… вот поэтому он и скрывал правду. Как Талгат мог выдать его? Зачем Талгату вообще было говорить с Габи? Зачем он полез не в своё дело?       — Габи, нас могут слышать, — оглянувшись, постарался взять себя в руки Ильяс.       — Пусть слышат!       — Габи, — Ильяс нахмурился, перехватил его запястье и осторожно сжал. — Давай уйдём в место, где сможем поговорить.       Крепкая хватка на его руке разжалась. Габи хмурился и поджимал губы, его движения были порывистыми, резкими, словно неумелый кукольник дёргал его за ниточки. Но он шёл вслед за Ильясом в сад, к беседке, где они могли бы легко увидеть, вздумай кто-то приблизиться. Прохладный воздух заставлял ёжиться, оба были одеты не по погоде, но оба были слишком заняты своими мыслями и чувствами, чтобы обращать на это внимание.       — Я не хотел тревожить тебя, особенно в тот момент, — заговорил Ильяс как можно скорее, надеясь не дать Габи вновь вспыхнуть. — Я доверяю тебе, я верю тебе больше, чем себе самому, Габи… Всего лишь не хотел тебя расстраивать.       — Ильяс, — Габи произнёс его имя строго, но тут же смягчился и вздохнул. — Ильяс, я хочу волноваться и расстраиваться, если это значит быть в курсе, что происходит с тобой. Как ты не понимаешь! Если бы что-то случилось, а я бы даже не знал, что стоит быть настороже, не уберёг бы тебя!       Ильяс улыбнулся от разлившегося в груди тепла и любви, оглянулся украдкой и быстро поцеловал Габи в пылающую щёку. Тот растерял вернувшийся было запал, обнял лицо Ильяса ладонями и вернул поцелуй.       — Прости, я понял. Я больше не буду скрывать.       — И ты прости, что вспылил. Я волнуюсь за тебя.       Они стояли в беседке, держась за руки и тихо переговариваясь до тех пор, пока холодный ветер не взял своё: пришлось уйти, если они не хотели заболеть перед праздником.       Когда шли обратно, Габи тихо сказал:       — Разве можно оставить всё как есть? Ильяс, если он или они сделают что-то подобное ещё раз?       — Я не знаю, я просто… просто буду внимательнее.       — Ильяс, ты слишком мягок, — его ответ Габи явно не понравился, он хмурился, вглядываясь куда-то вперёд. — Послушай, Талгат предложил мне заняться этим вместе. Позволь нам самим разобраться и не беспокойся.       — Габи! — у Ильяса перехватило дыхание от волнения, он потянулся к его руке, но тут же одёрнул себя. И хотя Талгат не был тем, кто может подставить Габи, голова всё равно закружилась, стоило лишь представить всякие ужасы, что ждут Габи из-за него. А вдруг Талгат отчаялся от его отказа и решил мстить через Габи? Возможно ли такое? Нет-нет, даже думать об этом невыносимо. Если Талгат всё так хорошо понял, он должен знать, какую муку причинило бы ему наказание или изгнание Габи. Горло сдавило, Ильяс откашлялся, всё ещё пытаясь держать себя в руках.       — Что он предложил? Зачем всё это? Сейчас всё спокойно и хорошо.       — Неужели ты предлагаешь ждать, когда тебя подставят? Талгат мне рассказал, как это бывает. Послушай, Ильяс, я не хочу, чтобы тебя наказали ни за что. Не хочу, чтобы тебе делали больно. Просто позволь мне позаботиться о тебе и твоём спокойствии.       — Вместе с Талгатом? — Ильяс кривил губы, чтобы не расплакаться — они подходили к выходу из сада. Беспокойство мешало ему дышать, буквально душило — во что Габи ввязался из-за него? Из-за Талгата!       — Я не могу сейчас дать согласие, мне нужно обсудить это с Талгатом. Вас могут наказать, ты понимаешь это? Неужели ты забыл, как мы не могли видеться, пока ты был заперт?       Габи помрачнел лицом, упрямо поджал губы и сверкнул непокорными глазами.       — Уж лучше это, чем твоя смерть! Разве ты не видишь? Ты такое яркое и тёплое солнце среди пригревшихся змей.       Ильяс покачал головой, сожалея, что не смог достучаться до Габи и переубедить.       Только когда они разошлись, он не сдержал слёз, спеша скрыться у себя в комнате. Но и там не долго пробыл один — Вафир осторожно зашёл и тут же всплеснул руками.       — Что случилось, Ильяс-бей?       Он засуетился, поднёс Ильясу платок, предложил чай и сладости, но Ильяс от всего отмахнулся.       — Вам передали записку, не знаю, порадует ли она вас.       Ильяс встрепенулся, ожил, вытирая слёзы — первая мысль была о Габи, но он не успел бы передать её, они только расстались.       — Пожалуй, ты прав, и мне не помешает чай и немного фруктов, — он с улыбкой отпустил Вафира, а сам вцепился в бумажку.       «Не вини меня в том, о чём пришлось просить его — меня ты не услышишь. Я говорил с ним о тебе только ради тебя. Твоё счастье важно для нас обоих».       Ильяс прикрыл глаза, успокаивая себя, перевернул записку и, дождавшись, когда перестанут дрожать руки, написал: «Прошу, не делайте ничего хотя бы до праздника! Поговори сначала со мной». Ильяс передал записку слуге и упал обессиленный на постель, терзая себя тягостными мыслями и сомнениями, так и не притронувшись к фруктам.       Сон был беспокойным и не принёс Ильясу облегчения, потому проснулся он уже с чувством тревоги, зато Габи за завтраком, напротив, выглядел спокойным и уверенным в себе. Такой красивый и смелый — Ильяс с тоской подумал, что Габи даже слишком хорош для него, такие омеги созданы для величественных альф, под стать господину.       Талгат не спешил вызывать на разговор, должно быть, послушал просьбу и решил отложить всё до конца праздника. Отчего в целом день можно было назвать спокойным. Повсюду царило предвкушение, оно чувствовалось в звонких смешках, запахе масел и начищенных усерднее обычного полах. Мастер Аббир на репетиции остался доволен ими, лишь с полуулыбкой покачал головой, когда Ильяс, задумавшись, пропустил вступление, и наказал им хорошенько выспаться этой ночью.       А Ильяса, стоило им остаться в комнате вдвоём под предлогом продолжения репетиции, вновь охватила тревога. Где-то неподалёку в коридоре бродил Вафир, чтобы не дать лишним глазам и ушам узнать то, чего им знать не следовало, и Ильяс разрешил себе не скрывать своих чувств.       — Я никогда не волновался так сильно, как в этот раз, — сказал он, обнимая руку Габи своими ладонями.       — Отчего же? — легко улыбнулся тот, протягивая руку к лицу Ильяса и убирая за ухо выбившуюся прядь.       Ильяс опустил взгляд. Он боялся начать разговор о предстоящем, боялся расстроить Габи, вновь разбудить бурю в его душе, но в то же время на шее тяжёлым грузом висела необходимость сделать это.       — Боишься, что господин захочет… Позовёт меня? — догадался сам Габи.       Его тёплые пальцы шевельнулись в объятиях ладоней, свободная рука погладила Ильяса по щеке.       — Прошу тебя только не делать глупостей, — зашептал Ильяс. — Пожалуйста… Я обещал, что не оставлю тебя, что буду рядом, но мне нужно, чтобы…       — Я знаю, — лицо Габи было холодным и отстранённым, когда он говорил. — Не волнуйся, я не собираюсь делать ничего глупого. Обещаю не кидаться на твоего господина и даже не оскорбить его дурным взглядом.       Ильяс слабо улыбнулся и поцеловал нежную щеку. Они сидели на подушках, тесно прижавшись друг к другу. Кроме их дыхания неслышно было ничего — словно всё, как и мечталось, и они остались в этом мире одни.       — Габи, могу я спросить? — надышавшись теплом его волос, заговорил Ильяс, но тут же замялся. — Когда-нибудь ты был?.. Был ли ты с альфой?       Габи удивлённо дёрнул бровью, и Ильяс, покраснев, замотал головой, уже готовый извиниться за свой вопрос.       — Я не был с альфой так, как должно быть, ты подразумеваешь, — на мгновение Габи отвёл глаза, но тут же игриво улыбнулся. — Но это не значит, что я не знаком с их ласками. Наверное, я никогда не был правильным омегой.       Ильясу казалось, что Габи не проявлял интереса к омегам или же он имел в виду нечто иное? В чём была та неправильность? Любопытство заставило шевельнуть пересохшими от волнения губами:       — Как же это? Я не могу представить…       Ильяс легонько хлопнул ладонью по своим губам, останавливая поток бесстыдных вопросов. Но Габи лишь рассмеялся и склонился к его плечу, шепча совсем тихо.       — Я расскажу, мой милый Ильяс, если ты так хочешь знать.       Ильяс смотрел на его губы, на искрящиеся глаза, которые вновь наполнились печалью, несмотря на игривый тон.       — Я всегда полагал, что у меня будет муж, которого я стану уважать за великие дела для страны и за теплоту ко мне. Отец не дал бы мне сделать выбор по любви, но любовь эту всегда можно взрастить — так я считал. Когда мне исполнилось шестнадцать, ко мне пришёл свататься один из советников, уже старик! Хотел взять вторым мужем. Я не верил, что отец всерьёз согласится. Я думал, спокойно выслушать столь немыслимое предложение — это вежливость. Но оказалось, отец раздумывал всерьёз.       Ильяс прижался к Габи теснее, обнял, не веря в услышанное — как же так? Это совсем не похоже на историю Габи.       — Я тогда впервые накричал на отца. За закрытыми дверями, конечно. Ругался на него грязно и непозволительно, и поток моей брани остановила лишь его оплеуха. Он велел мне собраться, очистить разум и написать подробно, почему этот брак будет плох, и как наша семья может поправить своё положение без него. Я не спал два дня.       Ильяс перебирал его волосы, затаив дыхание. Никогда ещё они не беседовали столь откровенно о самом Габи.       — Злость я так и не унял. Исписал и изорвал множество листов, и в итоге… отчасти у меня получилось. Отчасти отца уговорил папа. Я писал условия и предложения. Я требовал считаться с моим выбором и обещал не отвергать тех, кого подберёт отец, если их будет хотя бы пятеро. Я сам хотел сделать этот выбор. Сам хотел… чтобы никого потом не винить. Я даже думал из мести возлечь с любым альфой, чтобы тот старик от меня отказался. Когда папа утешал меня, когда защищал перед отцом, он был на моей стороне. А от этого признания пришёл в ужас. И подарил мне альфу в тайне от отца. Вижу, ты мне не веришь, Ильяс?       Габи полез с поцелуями, обнимал так крепко, что Ильяс осознал: даже такому сильному омеге этот рассказ даётся нелегко.       — Верю, Габи. Ты не стал бы мне лгать.       — Да, — Габи вздохнул, какое-то время обнимая молча, Ильяс старался дышать тише, чтобы его не спугнуть. — Альфа этот был из охраны. С таким каменным лицом, что я поначалу не поверил, что он действительно будет слушаться меня во всём, как сказал папа. Я с ним поначалу игрался. Первые поцелуи, первые касания, живой отклик — это кружило голову. Но я помнил, что для мужа должен остаться приятно пахнущим, невинным, с таким условием папа сделал столь щедрый подарок.       — Этот альфа совсем тебе не нравился?       — С тобой никто не сравнится, ни один альфа, — Ильяс судорожно вздохнул, так сладко и так больно было от признания Габи, а тот продолжил: — Он был приятен и предан мне. Оставался подле меня два года. Возможно, был даже влюблён, иначе я не могу объяснить… ох, Ильяс, это трудно произнести вслух, но… — Габи сглотнул, губами уткнулся Ильясу в ухо, почти неслышно раскрывая тайну. — Я брал его. Альфу. Как омегу. Он позволял мне, он лизал мои стопы. Скажи, Ильяс, станет ли терпеть такое «унижение» твой господин? Станет ли смотреть на меня, словно нет никого на свете ценнее? — он тряхнул головой, зло сжал кулаки, а после неожиданно полез вниз, обнажая живот Ильяса и осыпая мокрыми поцелуями, от которых тут же стало так горячо.       — Всё это уже не важно, Ильяс, у меня есть ты, ты смотришь на меня так, что хочется ради этого жить.       Ильяс откинулся на подушки, немного оглушенный тем, что услышал. Он никогда!.. Он и представить не мог, что такое возможно! Расскажи ему подобное кто-то другой, Ильяс бы ни за что не поверил. Не поверил бы, что альфа мог позволить сотворить с собой такое. Но это был Габи — и разве нашёлся бы в этом мире кто-то, способный ему отказать?       — Габи, — вздохнул Ильяс, путая пальцы в шелковых волосах, сам не понимая, что хочет сказать.       — Позволишь мне? — шепнул Габи, оттягивая пояс штанов, и Ильяс закивал. Ему не важно было знать, о чём его просят, Габи он позволил бы всё.       Дразнящие прикосновения опустились ниже, Габи стянул с него штаны вниз по бёдрам и сразу же накрыл губами член, не давая Ильясу перевести дыхание.       Ильяс жмурился, ощущения путались с невероятными картинками, что возникали в воображении. В комнате враз стало душно, Ильяс хотел распахнуть на себе рубаху, но только сбил её ещё сильнее.       Ловкие пальцы Габи гладили живот и грудь, пока Ильяс пытался поймать их, прижать к себе крепче. Ему так хотелось, чтобы Габи держал его крепко, но оба знали, что было нельзя. Ильяс не мог даже закусить губу, чтобы сдержать рвущиеся прочь из груди стоны.       Когда он вздрогнул и излился в бесстыдный рот, пришлось крепко прижать ладонь к своим губам: даже дыхание казалось слишком шумным в тишине пустого музыкального зала. Ильяс слышал, как Габи ласкал себя, но сил ему хватило лишь вновь погладить уже растрёпанные волосы, всё ещё стараясь успокоить своё дыхание.       Габи приподнялся, и Ильяс обнял его руками за голову, прижимая к своей груди.       — Я знаю, что ты ни за что не хотел бы оказаться здесь, я знаю… И неправильно так говорить. Но я рад, что встретил тебя, Габи. Я теперь и не представляю, как иначе.       Горячие губы прижалась там, где взволнованно стучало сердце.       — Ты — моя награда за все испытания, что были и ещё предстоят, — прошептал Габи, касаясь дыханием кожи. — И когда я покину гарем, то заберу тебя с собой. Не важно, что за это попросит твой господин, я всё сделаю. А если откажет, украду тебя.       Габи рассмеялся, а сердце Ильяса ухнуло вниз. Дыхание всё ещё было сбито, в низу живота ворочалось тепло, руки Габи обнимали крепко, а Ильясу казалось, что у него уже отобрали Габи, разлучили с ним навсегда.       — Покинешь гарем? — Ильяс судорожно вцепился в его волосы, и только шипение Габи заставило его разжать пальцы и успокаивающе погладить.       — Да. Талгат напомнил мне о правиле. Что омега может попроситься покинуть гарем, если альфа не прикасался к нему три течки. Одна уже прошла, и я думаю… да, мне кажется, ему не нужен такой омега как я. Это же хорошо, Ильяс?       — Хорошо, — он закрыл глаза, сглатывая тяжёлый ком. Неужели это и был план Талгата? Дать Габи надежду о свободе, чтобы он пожелал уйти, а Ильяс остался бы здесь. С ним.       — Ильяс? Ну что ты, Ильяс, не плачь.       Ильяс замотал головой, судорожно вздохнул, но от беспокойных мягких поцелуев становилось только хуже. Неужели Габи действительно хочет уйти? Неужели покинет его? Но ещё две течки — это довольно много, Ильяс должен быть рядом с ним, поддерживать, любить, сколько сможет.       — Страшно, что ты меня покинешь.       — Никогда! Даю слово. Я сделаю тебя самым счастливым омегой и буду рядом.       Ильяс кивнул, позволяя себя гладить, так бережно. Целовать мокрые щёки. Но им пора было привести себя в приличный вид и уходить.       — Да, всё будет хорошо. На празднике и после я помогу тебе. Мы со всем справимся, — Ильяс в последний раз припал к чужим губам, глубоко, отчаянно целуя, чтобы заглушить свою боль.