Солнце гарема

      Свой первый праздник в гареме Ильяс чуть не пропустил: долго гулял по саду накануне и слёг с жаром. Но страдал он не от болезни, а от страха оказаться в стороне от всеобщего веселья. И никогда Ильяс так старательно не выполнял указания лекаря!       Ему, грязному мальчишке из трущоб, было дурно даже представлять всё это великолепие! Он влюбился в гаремные праздники ещё только по рассказам, а увидев своими глазами, расплакался, не в силах совладать со столь сильными эмоциями.       Сейчас вся эта предпраздничная суета была хорошо знакома и привычна. Но всё же каждый раз, когда Ильяс видел слуг, старательно украшающих гарем, внутри разливались сладкое предвкушение и бурлящая радость, словно он вновь оказался в тех полнящихся новыми ощущениями днях.       Убранство гарема становилось ещё пышнее и богаче, всё вокруг говорило о радости веселья. Тут и там слышались шепотки, взволнованные и предвкушающие. Омеги, одетые в свои лучшие наряды, порхали по гарему, с нетерпением ожидая, что же приготовили для них в этот раз.       Среди них был бы и Ильяс, но в этот раз он больше переживал, чтобы праздник понравился Габи. Габи, который с утра вёл себя как ни в чем не бывало, но от того Ильяс переживал лишь больше.       — Тебе обязательно понравится, — говорил он, когда выдалась свободная от приготовлений минутка. Вафир с утра уже омыл и натёр каждый участочек его кожи чем только было можно, уложил каждый волосок и убрал с одежды малейшую пылинку. И Ильяс, сбежав от его внимания, тайком пробрался в комнату Габи и теперь помогал ему заплетать волосы.       Тяжёлые густые пряди струились между пальцев словно шёлк, и Ильяс больше гладил их, чем действительно помогал заплетанием. И говорил, говорил без остановки.       — Уверен, что даже ты не видел такого! Говорят, сегодня будет омега, который может поместиться в сундук! В сундук, в маленький, ты представляешь? И обязательно пробуй всё! Столько привозят диковинных блюд, ты представить себе не можешь!       Габи насмешливо фыркнул и развернулся лицом к Ильясу, отбирая свои волосы. Чёрные глаза лукаво блестели.       — Дети так не радуются празднествам, как ты, — нежно сказал он и прижался горячими губами к ладони Ильяса.       — Всего лишь хочу, чтобы и тебе понравилось.       — Мне нравится всё, если рядом ты, — шёпотом, прямо в центр раскрытой ладони сказал Габи, опять её касаясь поцелуем.       И Ильяс, прислушиваясь к шуму за пределами комнаты, торопливо поцеловал омегу, схватив его за голову и растрепав волосы, что они вдвоём так старательно укладывали. Кто знает, как пройдёт сегодняшний вечер, так пусть хотя бы воспоминания об утре полнятся счастьем.       Должно быть, Габи считал так же и целовал крепко, не давая сделать и вздоха. Ильяс застонал и неохотно оттолкнул его.       — Всё, всё! Нельзя, чтобы кто-то заметил, — сказал он, прижимая пальцы к зацелованным губам.       Габи, только больше дразнясь, осыпал поцелуями лоб, щёки и сомкнутые пальцы.       — Я благодарен за этот праздник, потому что ты весь светишься. Знаешь, я думал о том, что будет вечером, о том, как я сыграю. Для нас, для тебя, не для господина. Я думал о тебе, когда украшал её, — он откинул ткань, вытаскивая между подушек на полу лютню. Ниже струн оказался яркий рисунок солнца, в котором внутри закручивалась огненная спираль, притягивая взгляд.       — Пусть этот инструмент учебный, мастер Аббир разрешил мне нанести краску. Нужно только присмотреть за ней, чтобы никто не повредил.       — Габи! Когда же ты успел! — Ильяс ахнул, протягивая руки, чтобы дотронуться. Солнце словно светилось. Неужели Габи сотворил его за один день?       — Когда я буду его касаться этим вечером, знай, что я желаю дотронуться до тебя, но не могу.       Ильяс отвёл взгляд, стоило Габи нежно огладить прорисованные лучи.       — Пожалуйста, перестань, я не сдержусь, и все поймут, — Ильясу и так было сложно притворяться спокойным, а стоило представить, как Габи смотрит на него при всех, как касается инструмента, и бросало в дрожь. Габи притягивал к себе, и демонстрировать это при господине было просто немыслимо.       — Очень красивый рисунок, я так рад, правда, но я… я пойду, иначе Вафир меня потеряет, — Ильяс вскочил, хотя отчаянно желал упасть к ногам Габи, обнять, да так и остаться.       — Не убегай, — Габи бросился следом, задержал у двери, обнимая невесомо, но Ильяс всё равно не мог вырваться, в самое сердце пойманный лёгким прикосновением. — Прости, Ильяс, я постараюсь сдержаться. Не хочу, чтобы тебе навредили.       — Хорошо, — Ильяс позволил себе продлить объятие ещё мгновение. — Я пришлю Вафира, чтобы помог с твоей причёской.       Стоило Ильясу покинуть Габи, как закрытая дверь отсекла всё радостное предвкушение. Суета праздника отодвинулась, Ильяс остался один на один с мыслями о поцелуях и Габи. Неужели господин не заметит его взглядов? В прошлый раз помешал Талгат, а теперь… теперь они вместе с Габи будут играть, сидя близко друг к другу. В мелодии можно забыться, но…       За беспокойством Ильяс чуть не пропустил самое начало праздника. Вафир постучал несколько раз и сунулся в комнату.       — Ильяс-бей, я вас обыскался! Залу уже открыли, Габи-бей там, пойдёмте скорее! Уже выступают с огнём и кольцами.       — Вафир, дорогой, ты как всегда меня спасаешь, — Ильяс улыбнулся, возвращая себе пусть и не спокойствие, но предвкушение. Новые впечатления, новая еда, новые люди — всё это он разделит вместе с Габи.       В зале было удивительно тихо: омеги жадно наблюдали за всполохами огня, едва ли дыша. Ильяс разглядел прямую спину Габи и юркнул к нему, радуясь, что может встать так близко, чтобы касаться друг друга, тепло прижиматься плечами.       Вся зала одновременно поражено ахнула и вздохнула, будто один человек. Ильяс, глядя на представление, забыл обо всём, чувствуя, как в восхищении всё внутри замирает. Лишь когда двое бет, выглядящих как братья, вытянулись, распрямляя плечи, и поклонились, Ильяс понял, что вцепился в руку Габи. Омеги словно один вздохнули, и помещение утонуло в шуме: восхищенные восклики, гомон обсуждений и шёпот, под этот шум Ильяс повернулся, с улыбкой глядя на Габи и с радостью встретил такую же улыбку.       — Это очень красиво, — больше прочитал он по губам, чем услышал, и радостно сжал запястье, которое так и не выпустил. Все были так увлечены своими впечатлениями, что никто бы и не заметил!       — Потрясающе! — крикнул он в ответ.       Артисты улыбались и кланялись, давали самым любопытным рассмотреть свой инвентарь: пропитанные чем-то пахучим тряпки на булавах, обручи и кольца. Они даже показали, как делается пара трюков и дали попробовать омегам, но, конечно, без огня.       — Я понимаю, почему тебе так это нравится, — сказал Габи, когда они отошли к уставленным невообразимым количеством еды столам, подальше от общей толкучки.       — И это только начало! — радостно кивнул Ильяс.       Это, действительно, было только начало. После выступления с огнём были омеги акробаты и огромный, похожий на альфу, бета, проглотивший шпагу, от чего несколько наложников испуганно вскрикнули и так побледнели лицом, что слуги бросились поддерживать их за руки. Им пели на иностранном, незнакомом Ильясу, но очень чарующем, языке, а затем ещё на одном. Невероятно красивый омега танцевал вместе с альфой, слепя всех блеском своего костюма.       А потом был пожилой альфа с длинными завитыми усами и смешными растрёпанными бровями. «Фокусник», — подумал Ильяс, увидев его. Но альфа издал забавный звук, и на плечо к нему взобралась обезьяна! Настоящая дрессированная обезьянка, которая танцевала, ходила на руках, кувыркалась и балансировала на шаре. Альфу с усами и Джеки, так звали обезьяну, задержали дольше всех — омеги всё гладили Джеки, пожимали его маленькую тёплую лапку и выпрашивали показать что-нибудь ещё. Джеки даже сел Ильясу на плечо и щекотно дышал на ухо, впечатлениями о чём Ильяс потом делился со всяким, кто готов слушать, минут двадцать. А особенно с Габи.       Стол был ничуть не хуже шоу: на нём было полно морских гадов, дичи и фруктов. Вина и сладкие напитки — было столько всего, что с трудом удавалось останавливать себя. Ильяс ел понемногу, стараясь не перебрать, чтобы не было тяжело после. Некоторые омеги, из тех, что останутся в омежьем зале до конца праздника, не ограничивали себя ни в еде, ни в винах, и уже через несколько часов пьяно пошатывались. Ильяс им даже немного завидовал.       — Когда же господин позовёт к себе? — покручивая пальцами виноградинку, спросил Габи с виду равнодушно.       — Должно быть, уже скоро, — осторожно ответил Ильяс.       — Пусть Вафир принесёт мой инструмент. Я накрыл его тканями и подушками.       Хотя Габи говорил отстранённо, Ильяс пытался уловить малейшее недовольство и вспышку гнева.       — Сейчас, — он подманил слугу жестом и передал просьбу Габи, волнуясь. Когда они снова остались одни, Ильяс негромко напомнил: — Помнишь, что я обещал? Я буду рядом.       Габи оставил его слова без ответа, но вскоре Ильяс ощутил мимолётное прикосновение к ноге и улыбнулся. Как же хорошо, что Габи его не отталкивал с самого первого дня своего появления.       Вафир не успел вернуться — низкий звон и барабанная дробь возвестили о том, что господин зашёл на территорию гарема. Глава гарема в окружении охраны хлопнул в ладоши, привлекая внимание омег, которых отобрал на вторую часть праздника. Ильяс поднялся с места, утягивая Габи за собой. Тот сразу задеревенел, во взгляде не осталось ни одной искры веселья в честь праздника.       У дверей в подготовленную комнату Габи застыл, пока другие омеги занимали лучшие места к центру.       — Вафира сюда не пустят?       Ильяс мотнул головой, цепляясь пальцами за свою флейту — её он без труда проносил на поясе весь праздник, даже не вспоминая. И он мог бы шагнуть за двери, сесть вместе со всеми, занять место для Габи, но стоял рядом с ним. Господин не поймёт, если он пропустит праздник, но…       В конце широкого коридора Ильяс уже видел пышное сопровождение своего господина, когда из неприметной двери вышел бета из охраны. Маска закрывала нижнюю половину его лица, в руках он держал лютню Габи и молча её передал вместо Вафира, после вставая спиной к комнате. Ильяс не успел ни поблагодарить, ни сказать хоть что-то — Габи утянул его внутрь, иначе их бы выгнали.       Глава гарема поджал губы, сверкнул острым взглядом в их сторону, и Ильяс отчего-то ощутил себя преступником.       Габи выбрал места подальше ото всех, ближе ко входу, но Ильяс не расстраивался, что не будет сидеть близко к господину, не привлечёт его взгляд. Здесь их не побеспокоят, и это прекрасно. И за чужими выступлениями удобно наблюдать, кто как постарается украсть сердце господина в этот вечер.       Чего не ожидал Ильяс, так это того, что господин войдёт к ним в незнакомой одежде. Возможно, подарили иностранные гости или же это была дань уважения к ним, Ильяс не знал — смотрел во все глаза. Башмаки с пряжкой и небольшим каблуком цокали словно копыта у лошади. Ноги облегали короткие до колена штаны и колготы, обрисовывая крепкие мышцы. Сверху был красный с золотом мундир, какие Ильяс видел когда-то на картинках. Но больше всего удивила широкая треугольная шляпа с бахромой и перьями — Ильяс так привык видеть господина в округлом тюрбане, что казалось, будто даже черты лица его изменились.       Когда господин воссел в центре комнаты и поднял руку ладонью вверх, Габи заиграл первым, чем привлёк его взгляд. Ильяс всё это время смотрел на господина, а потому заметил, как хмуро сошлись его брови.       — Габи, — только все омеги в комнате зашевелились, спеша начать свои представления, как тут же замерли от холода в сильном голосе. Только Габи играл плавно, уводя мелодию вниз, пока она не затихла. — Неужели мой подарок не пришёлся тебе по нраву? Я желал услышать, как он звучит в твоих руках.       Ильяс задрожал — он до этого момента вовсе не думал, что господин может вспомнить о той лютне, которую кто-то безжалостно сломал.       — Господин, я играл на ней целыми днями, — Габи смотрел в пол, и Ильяс чувствовал, что это вовсе не от кроткости. — Ласкал её струны, восхищался мастерством её создателя. Любовался узорами. Пока кто-то не оборвал её струны, не растоптал, заставляя певчую птицу замолкнуть навсегда. Я оставил её разбитый рисунок, чтобы помнить о том, как она была прекрасна. Я благодарен вам, и печаль моя не знает меры. Я не знаю, кто это сделал, но уверен, что вы пригрели змею.       — Вот как. Тогда её заберут для восстановления. Продолжай играть, — господин подозвал своего слугу, что-то негромко приказав, а Ильяс сидел, едва дыша. Как же Габи был дерзок с господином! Ильяс только выдохнул, ещё не в силах взять в руки флейту — так дрожало дыхание и всё внутри, а потому Габи играл один.       Мазнув взглядом по Ильясу и, видимо, заметив его волнение, Габи легко улыбнулся. Ильяс перевёл дыхание, облизал вмиг пересохшие губы и наконец поднёс к ним флейту. Он заиграл, не отрывая глаз от Габи, его опущенных длинных ресниц, откидывающих на скулы тени, расслабленных черт лица. Габи опять поднял взгляд, и сердце Ильяса сделало пару лишних ударов. И вот уже как будто не было больше никого рядом, хоть и на короткий миг, но Ильяс оказался наедине с Габи, который, как обещал, играл только для него. Ильяс и сам играл, переплетая звучания лютни и флейты, только для Габи.       Он не знал, как скоро очнулся, перевёл взгляд на других омег. Танцевал Талгат, невероятно красивый в своём летящем наряде с двумя расписанными веерами — у Ильяса даже перехватило дыхание. Талгат притягивал взгляды каждого, кто был в комнате, заставляя омег завидовать, а господина — восхищаться. Ильяс видел блеск этого восхищения в его глазах, когда альфа улыбался, лёгким жестом руки прося омегу подойти поближе.       Ни одни омега после не сравнился с Талгатом. У них были красивые тела и лица, были искусные движения и завлекающие улыбки, но не было главного — того достоинства и внутренней силы. Ильяс думал об этом, глядя, как танцует другой омега под звуки зурны, когда они с Габи отдыхали. Он, должно быть, так погрузился в свои мысли, задумчиво глядя на плавные движения, что вздрогнул, когда Габи коснулся его руки.       — Господин смотрит на тебя, — тихо сказал он.       Ильяс повернул голову и наткнулся на внимательный взгляд альфы, его брови чуть сошлись, а кисть руки приподнялась в манящем жесте. Ильяс бросил лишь беглый взгляд на внешне спокойного Габи, и подошёл к господину.       Он опустился на колени, прижался губами к тёплой руке и не успел сказать ни слова, как альфа сам заговорил.       — Отчего ты не танцуешь сегодня для меня?       Ильяс замер на мгновение, что не могло ускользнуть от внимательно взгляда, но всё же постарался принять самый беззаботный вид.       — Решил, что вам, мой господин, могли наскучить мои танцы. Решил, что флейта сможет развлечь вас. Я ошибся, господин?       — Наскучить, — насмешливо хмыкнул альфа, проводя пальцами про щеке Ильяса. — В этом ты ошибся, но твоя флейта звучит как всегда прекрасно. И все же, лучик мой, станцуешь ли ты для меня?       Что мог ответить Ильяс? Как мог отказать господину? Признаться, что боялся выдать свою хромоту? Почти прошедшую, но всё же боялся, как вор, единственный знающий о своём преступлении и страшащийся разоблачения. Или признать, что не хотел волновать Габи, боялся за его реакцию? Или что думал лишь о сладости совместной подготовки с другим омегой, о том, как дуэтом звучали голоса их инструментов? Ничего из этого Ильяс не мог сказать.       Взгляд господина стал внимательнее, он пристально осмотрел омегу, и тот, стараясь прикрыть своё замешательство, спешно сказал:       — Но я не готовил танец.       — Глупости, — мягко улыбнулся господин, — ты прекрасно двигаешься и без всякой подготовки.       Ильяс улыбнулся в ответ, вновь поцеловал ласковую руку и поднялся. Он вышел на пустой уже центр зала, как можно незаметнее посмотрел на Габи, отмечая его слишком ровную спину, напряжённые плечи и поджатые губы. Ильяс посмотрел на лютню в его руках, молча прося сыграть, и развернулся к господину. Но лютня так и не зазвучала, через пару мгновений раздалась мелодия зурны, и Ильяс, умирая от волнения, желания посмотреть на Габи, заговорить с ним, как ни в чем ни бывало взмахнул руками.       Музыка лилась, и танец длился. Постепенно и другие омеги присоединились к нему, чужие руки легко касались кожи, не превращая это в ласку, но намекая. Танцевать так было привычно, но сейчас Ильясу хотелось сбросить чужие руки, отгородиться от их прикосновений — хотелось так сильно, что приходилось стискивать зубы.       На запястье сзади легла чья-то тёплая рука, аккуратные пальцы чуть сжали, и прежде чем Ильяс успел вздрогнуть, он узнал запах. Габи! Он плавно развернул Ильяса, сложил губы в неискренней улыбке и увлёк в танец.       Габи чувствовал его движения, откликался, плавно вёл, обнимал и один раз прикоснулся губами к губам. И Ильяс не увернулся, сгорая и давая господину увидеть, как он желает поцелуя с Габи, влажно приоткрывая губы навстречу. Но тот не позволил большего. Ильясу казалось, что он не танцует — летит. И только когда свело ногу, Габи помог опереться, скрывая боль в движении, и бесцеремонно, без позволения, уселся на подушки возле господина, давая Ильясу отдохнуть.       Ильяс откинулся на него спиной, чувствуя, как Габи тяжело дышит, как обнимает, как упирается подбородком в плечо. И лишь теперь нашёл в себе силы взглянуть на господина, обмирая: заслужат ли они прощение своим танцем? Он видел замерший тёмный взгляд альфы и не понимал его мыслей. Но господин не прогнал их, не велел прекратить, и надежда всё ещё оставалась.       — Сыграй, — шепнул Габи одним дыханием. — Ту мелодию, что посвятил мне.       Габи оставил свой инструмент, потому только Ильяс из них двоих мог передать эмоции музыкой. Почему Ильяс не стал спорить? Так легко было послушаться Габи, обнажить свои чувства перед господином. Он играл, завлекая, кротко лаская музыкой, соблазняя, отдаваясь воспоминаниям о близости с Габи. А потому не сразу заметил, что игривой мелодией воспользовался Аяз.       Он танцевал не один, а с Хумамом — тот обрядился в цепочки на теле, и Аяз дёргал за них, привлекая полуобнажённого омегу к себе. Его ласка не была нежной, наоборот, он кусал Хумама, вжимал в себя бёдрами пока что через одежду, и хотя Ильяс не одобрял его движений, они удивительно вписывались в мелодию. Нет-нет, такого он Габи не желал! Будто чувствуя его напряжение и тревожный стон флейты, Габи коснулся губами шеи, провёл мягко, безмолвно поддерживая и не давая сбиться.       Взгляд господина то и дело обжигал, возвращаясь к ним, отрываясь от откровенного представления. Габи не делал ничего возмутительного — лишь успокаивал лёгкими поцелуями, в то время как на Хумаме от смазки уже промокли штаны. Господин не прерывал Аяза, и Ильяс чувствовал, что вскоре утешение понадобится Габи. Сможет ли он удержать лицо, впервые увидев то, что готов сделать Аяз в желании добиться внимания альфы?       И вторя его мыслям, Аяз увлек Хумама вниз, заставляя лечь на спину и опускаясь сверху. Габи на секунду замер, прежде чем крепче сжать руки на талии Ильяса. Бросив на господина игривый взгляд и получив его молчаливо одобрение, Аяз продолжил терзать тело другого омеги, и Ильяс молился о том, чтобы Габи смог сдержать себя в руках, не вскочил, плюясь себя под ноги и не наговорил глупостей. Ильяс прикрыл глаза, надеясь хоть этим себя успокоить, представить, что нет никого рядом, кроме Габи, ведь это его музыка, играет она только для него.       Раздался чужой вздох, затем стон, но Ильяс только больше откинул голову, открывая шею, он почувствовал, как Габи прижался к ней, уткнулся лбом, словно прячась от того, что происходит. И Ильяс продолжал играть.       — Спасибо вам за вечер, вы все прекрасны, — спустя время раздался голос господина. Ильяс открыл глаза, опуская на колени флейту. Аяз сидел рядом с господином на коленях, а Хумам, раскрасневшийся и тяжело дышащий, прикрывался снятой одеждой. — Возвращайтесь на праздник, ешьте, пейте и веселитесь.       Аяз приподнял голову, замирая, как и каждый из омег, что находились в комнате, в ожидании, позовёт ли господин кого-то к себе, и кто это будет.       — Габи, — сорвалось с губ альфы.       Ильяс обмер, перестал дышать, всё тело будто онемело. Он вцепился в руку Габи, сжимая её, наверное, так, что тому стало больно.       — И Ильяс. Я буду ждать вас.       Сердце, что только что перестало биться, заколотилось, как сумасшедшее, а тело, охваченное холодом страха, обдало жаром. Ильяс не смог сдержать глубокого вздоха и лишь затем опомнился. Опустился на колени, утягивая Габи за собой, и склонил голову:       — Спасибо, господин.       Лёгкий, уверенный шаг господина удалился к дверям, оставляя их наедине со взглядами омег. Но Ильяс думал только об одном из них: обжигающем взгляде чёрных глаз. И только сейчас понял, что так и не отпустил руку Габи.