Солнце гарема

      Ильяс, прижавшись к стене в нише одного из многочисленных коридоров гарема, дождался кивка Вафира, чтобы быстро перебежать к другой. За несколько дней течки ему не раз приходилось проделывать подобное, чтобы встретиться с Габи, а затем незамеченным вернуться в свою комнату.       Скользнув вслед за Вафиром в свою дверь, он закрыл её за собой и прижался спиной, глубоко вздыхая.       — Ох, Вафир! Если бы я только мог выразить тебе всю свою благодарность! — горячо воскликнул Ильяс, кинувшись к слуге и схватив его за руки.       — Ильяс-бей, бросьте! Ни к чему мне благодарность.       Ильяс помотал головой и крепко обнял его. Он и представить не мог, что делал бы, не будь у него Вафира. Он каждый день, каждую секунду течки следил за Ильясом, чтобы никто не попытался навредить, чтобы никто не застал их с Габи, чтобы они могли видеться, быть наедине.       Встречаться в комнате было слишком опасно, кто-то мог прийти проверить его. И Вафир помогал тайным любовникам видеться, хоть и ненадолго, но там, где никто не застанет. И Ильяс, благодарный за каждую секунду рядом с Габи, был готов отдать Вафиру всё, что у него есть!       — Ну же, Ильяс-бей, хватит. Ложитесь в постель, отдохните.       — Течка почти закончилась, мне тошно лежать, — отпуская из своих объятий слугу, вздохнул Ильяс.       — Я принесу вам книгу, чтобы вы могли развлечься.       — Хорошо, но вечером проводи меня в сад.       Вафир нахмурился и недовольно покачал головой, но отказать, конечно, не смог.       Сидеть на месте в ожидании Ильяс не стал. От эйфории встреч, от того, как Габи вскружил ему голову, он ухватил чистый лист и принялся писать. Всю страсть, всё, что происходило между двумя омегами, всё запретное, жгучее, влажное — всё это лилось из-под его руки. Ильяс описывал без имен, иногда добавляя детали из сна или из собственных фантазий, и вскоре перед ним лежали три листа. А могли бы и все десять. Щёки пылали, когда он перечитывал строчки, но внутри ощущалась приятная опустошённость и лёгкость чувств. Нужно было показать это Габи… а потом непременно сжечь!       Ильяс аккуратно сложил листы по порядку, перевязал лентой и спрятал у себя за поясом, чтобы взять на встречу в саду, беспокоясь, оценит ли Габи. Понравится ли ему? Ох, как же вообще у него получилось…       Листы жгли, и Ильяс ощущал, будто у него теперь какая-то тайна от Габи. Оглядевшись, он наткнулся на книгу, которую принёс Вафир, так незаметно оставив рядом. Не желая перебивать охватившие его чувства, Ильяс спрятал её, а сам замер в тишине, прислушиваясь к стуку сердца.       Габи называл его своим солнцем, но на самом деле это он светил для Ильяса, это он наполнил его жизнь в гареме чем-то новым… кажется, самой жизнью.       — Я правда так тебя люблю, — Ильяс выдохнул в пустоту и принялся собираться, ища накидку. Только прикрыв лицо капюшоном, он скользнул вслед за Вафиром.       Вместо слов приветствия, вместо объятий, Ильяс протянул Габи листы, надеясь, что тот прочтёт их у себя. Но Габи развернул ленту тут же.       — Подожди, лучше…       Ильяс не успел остановить, взгляд Габи метался по строчкам, а губы вскоре дрогнули в искушающей улыбке.       — Ты полон талантов, Ильяс. А знаешь, что… о, ты должен показать это господину!       — Что? Нет-нет! — Ильяс замахал руками, сердце ухнуло вниз, стоило лишь представить, что господин увидит хоть строчку.       — Почему нет? Пусть изнывает ночами, лишь представляя то, что для нас возможно сейчас, — Габи погладил листы, вскоре спрятав. — Хочу перечитать ночью, но позже верну тебе — ты раньше сможешь повидаться с господином, чем я. Уверен, он совсем скоро заскучает без твоих стихов.       — Ты постоянно дразнишь господина, — всё ещё смущенный, покачал головой Ильяс.       Габи оставил это без ответа, лишь хмыкнул. Где-то неподалёку раздался шорох. Они оба замерли на секунду, прислушиваясь, чуть отсели друг от друга на всякий случай, чтобы близость между ними не казалась подозрительной. Но никого не появилось — видимо, всего лишь птица вспорхнула из кустов.       — Или мне лучше прийти к тебе ночью? — тихо, почти шёпотом сказал Габи, накрывая лежащую рядом с его бедром ладонь Ильяса. — Совсем ненадолго. Хочу увидеть тебя в ночной рубахе и с разобранной причёской.       — Но ты не сможешь остаться, знаешь ведь. Оставаться ночью слишком опасно.       — Всего лишь один взгляд и пара поцелуев, — улыбнулся Габи, и Ильяс был согласен ещё до того, как он вообще заговорил.       Они посидели ещё немного, столько, чтобы их совместное отсутствие в случае его обнаружения не казалось неприличным. И разошлись — сперва Габи, а затем, чуть переждав, Ильяс.       Он шёл по узкой тропинке между густых кустов, с улыбкой думая о сегодняшнем утре, о предстоящей ночи. Шорох и звонкий треск сломавшейся ветки отвлекли его.       Ильяс оглянулся, но ничего не увидел в ветвях. Он задержал на секунду дыхание, прислушиваясь — вновь ничего.       Сердце в груди заколотилось, захотелось ускорить шаг, чтобы быстрее оказаться рядом с другими омегами, выйти к фонтану, откуда изредка долетали звонкие смешки. Но Ильяс пересилил этот порыв, он глубоко вздохнул и заставил себя не только не ускориться, но и вовсе замедлить шаг. Он вальяжно оглянулся и двинулся, не торопясь, дальше по тропинке, тихо напевая под нос.       Он не смел показать тому, кто мог следить за ним, своего страха. Даже если это только разыгравшееся воображение, следовало быть осторожнее. И следовало предупредить Габи, чтобы тот не приходил ночью.       Все планы перебила боль. Удар камня пришёлся в правый бок, остроту углов заглушила одежда. Ильяс покачнулся, но не вскрикнул — страх заставил во рту всё онеметь. Он обернулся, хотя больше всего боялся, что следующий камень прилетит в лицо, но всё равно гордо вскинул голову в сторону густых кустов. Как Габи. Нужно быть сильным, как Габи.       — Трус, — Ильяс выплюнул это слово в темноту обидчику и продолжил путь, стараясь заставить ноги не подгибаться.       Возможно, если бы на его месте оказался Габи, он побежал бы в кусты. Выволок бы омегу за волосы, заставил драться лицом к лицу. Ильяс таким не был. Он обнимал себя за локти, когда вышел к фонтану. Чужие весёлые голоса доносились до него словно сквозь толщу воды, он готов был вот-вот упасть, нервничая. Чужая ненависть делала его таким беспомощным.       Вафир встретил его в коридоре, тут же охая и хватая за руку.       — Ох, Ильяс-бей, что случилось? Вы так бледны!       Именно в этот момент, чувствуя поддержку, Ильяс пошатнулся, разом ослабев.       — Срочно передай Габи, что ему нельзя приходить. Я объясню позже. А потом прихвати мне мази, что-нибудь попить. Мне нехорошо.       Ильяс сдерживал слёзы ровно до того момента, как оказался один у себя в комнате. Он рыдал, некрасиво, сильно, не столько от боли в боку, сколько от своей беспомощности. Хотелось всё рассказать Габи, хотелось, чтобы они с господином просто его защитили, кто бы ни пытался ему навредить. Как же он справлялся раньше, когда только попал в гарем? Он не мог вспомнить, не мог представить, глуша рыдания подушкой.       Когда вернулся обеспокоенный Вафир, в корзинке принёсший целую охапку мазей, Ильяс уже немного успокоился, вытер лицо от слёз и снял с верха одежду, открывая ушибленный бок.       — Ох, Ильяс-бей, что же это такое… — запричитал слуга. Он осторожно ощупал бок, проверил рёбра, которые оказались не сломанными, уложил Ильяса и принялся прикладывать примочки, мазать мазями, пока слушал короткий рассказ о том, что произошло.       — Ильяс-бей, нельзя ведь молчать. Нужно доложить господину…       Ильяс замотал головой и схватил Вафира за руку.       — Нет, Вафир, не нужно.       — Это ведь просто опасно! Что если следующий камень…       — Вафир, — Ильяс устало прикрыл глаза и потёр виски, в которых пульсировала боль от напряжения. — Никому не говори. Ты передал Габи, что я просил?       — Конечно, Ильяс-бей. Ох, и сложно же было не пустить его тут же убежать к вам. Думал, придётся с ним драться!       Ильяс слабо улыбнулся на слова слуги и протянул руку к графину, наполненному водой с ягодами.       Он задумался. Нужно было что-то делать — Вафир прав. Либо рассказать господину о том, что происходит, либо согласиться с Габи и Талгатом… Но что Ильяс мог рассказать? Он ведь понятия не имел, кто стоит за этими мелкими грязными выходками. Он знал, что Хумам уничтожил лютню, но это вовсе не означало, что нападал тоже он.       Ильяс не посмел бы понапрасну навлечь на кого-то подобные подозрения, даже если Хумам и был злобным глупцом! Кроме того, не мог ведь он беспокоить господина такими глупостями. У него были совсем другие проблемы, какое ему дело до гаремной грызни?       Получалось, что Вафир с Габи правы. Нельзя оставить это, как есть, но и за помощью обратиться не получалось. Ильяс горестно вздохнул, с трудом соглашаясь с самим собой в этих мыслях. Их с Габи счастье и близость были такими тёплыми и уютными! Ну почему же чьи-то злые помыслы должны разрушить это?       — Вафир, передай Габи, что я сам назначу ему встречу. И Талгату, ему тоже скажи, чтобы ждал моего сообщения.       — Я всё сделаю! Ильяс-бей, вы не должны оставаться с этим одни.       Ильяс улыбнулся, преданность Вафира согревала сердце. Чем он заслужил такого друга? Ильяс был так благодарен судьбе за него.       Думать и строить планы не получалось, так как страх до сих пор гулял в теле, а бок ныл. Сильный ли останется след? Габи наверняка успеет увидеть. Ильяс отпил воды, старясь переключить внимание на сладковато-кислый ягодный вкус, который освежал.       Нестерпимо захотелось поиграть на флейте прямо у себя, не в музыкальном классе и не в комнате для тренировок, и Ильяс не стал отказывать себе. Ему было плохо, и он должен о себе позаботиться — правы Вафир и Габи. Ильяс достал футляр, погладил инструмент, радуясь, что до него никто не успел добраться и повредить. Конечно, флейта не так сложна как лютня и её гораздо проще заменить, но Ильяс успел привязаться к своей.       Негромкая мелодия окутала комнату. Ильяс жаловался через флейту, просил о помощи, робко шептал о счастливом будущем. Мог выразить то, что не осмелился произнести вслух.       Стук в дверь выдернул из плавности флейты, Ильяс замер, так и держа её у губ, страх ледяной волной продрался по спине. Стук повторился, и тогда пришлось разомкнуть пальцы. Шаги до двери дались тяжело. Ильяс продышался, прежде чем открыть её — ведь ещё минуту от оцепенения не мог даже закричать.       Но на пороге оказался Мирам с широким подносом. Тарелки с фруктами и соусами, а под ними — сложенный лист.       — Талгат-бей спрашивал о вашем самочувствии и передал сладости.       — Большое ему спасибо. Осталась слабость, но я… всё хорошо.       Ильяс позволил Мираму пройти внутрь, чтобы поставить поднос, но сейчас, в таком состоянии, не доверял даже ему и был настороже. Лишь когда развернул записку и узнал почерк Талгата, его отпустило.       «Прости, что выберу за тебя время и место. Я беспокоюсь. Завтра жду вас вместе у шахматных столиков. После занятий, до ужина».       Буквы словно дрожали, неужели Талгат волновался? Неужели Вафир рассказал о том, что случилось в саду?       Ильяс присел на кровать, оторвал от ветки на подносе виноградинку и нервно покатал её между пальцев. Бесполезно было мучиться напрасными размышлениями, ничего путного от волнения в голову не шло. Стоило отвлечься, расслабиться. Ильяс лёг, прикрыл глаза в надежде уснуть, но было слишком рано. Тогда он взял книгу, но ни смог прочесть ни строчки, съел персик и походил по комнате. Хотел ещё поиграть на флейте, но для этого уже было слишком поздно. К тому времени, как он всё-таки смог забыться неглубоким сном, настала ночь.       В голову приходили странные тревожные образы, Ильяс то погружался в дрёму, то выныривал из неё, и услышав шорох, не сразу понял, что он ему не чудится. Ильяс поднял тяжёлые веки. Дверь в комнату была приоткрыта, и из неё в узком проёме виднелось чьё-то лицо. Ильяс открыл рот, чтобы крикнуть, но горло от страха пережало, связки, словно иссохшие, не издали ни звука — Ильяс лишь вжался в кровать, во все глаза глядя на дверь.       — Ильяс… — от страха омега не сразу узнал голос главы гарема, и только когда тот зашёл в комнату полностью, наконец смог выдохнуть, прикрыв от облегчения глаза.       — Салим-бей, как же вы меня напугали!       — Я зашёл проверить, как ты. Течка закончилась?       Ильяс удивлённо похлопал глазами. За всеми волнениями он позабыл про неё.       — Да… Да, должно быть, уже закончилась.       — Что же, хорошо, не буду мешать отдыхать.       Пожилой омега быстро, но цепко окинул комнату взглядом, ещё раз кивнул на прощание и выскользнул из комнаты, прикрывая за собой дверь.       Ильяс прижал ладонь ко все ещё гулко пляшущему в груди сердцу, посчитал его удары и хмыкнул. Как же! Глава гарема лично зашёл проверить, закончилась ли у него течка. Зашёл, открыв дверь посреди ночи своим ключом, прокрался, словно вор, в надежде, что его не заметят. В надежде застать Ильяса врасплох. Как же хорошо, что он сказал Габи не приходить! И как же хорошо, что Габи, гордый упрямец, его послушался.       Оставшееся на сон время Ильяс провёл беспокойно. Хотя опасности больше не было, стоило закрыть глаза, как ему казалось, что вместо главы гарема к нему уже крадётся Аяз или Хумам с зажатой в руках подушкой. Сразу становилось нечем дышать, Ильяс вскакивал, шарил по комнате взглядом и без сил валился обратно.       После такой ночи Ильяс был опустошен, вымотан и не мог связать мысли. Поскорее подставил лицо солнцу, будто оно могло сжечь все его страхи. Вафир заметил, что с ним творится, когда пришёл утром помогать с выбором наряда, и сразу разохался.       — Что же это такое, Ильяс-бей? Что случилось? Вас мучили кошмары?       Ильяс улыбнулся, стараясь успокоить верного слугу, но и сам не поверил этой улыбке.       — Хуже кошмаров. Ко мне ночью приходил глава гарема. Вафир, как же я устал прятать ото всех себя! Почему я должен бояться? Почему я должен ждать, что меня изгонят или… убьют!       Ильяс понимал, что Вафира не стоит пугать ещё больше, но горечь, что была с ним всю бредовую ночь, рвалась наружу.       — Всё будет хорошо, Ильяс-бей, обязательно будет! Доложите господину, поговорите с ним лично.       Вафир коснулся его плеча, огладил несмело, заглядывая в глаза. Ильяс накрыл его пальцы, благодарно кивнул.       — Я обговорю это с Габи. Совсем голова тяжёлая. Но беспокоить господина такими глупостями?       — Вы вовсе не глупость! Ильяс-бей, прошу, цените себя так же сильно как… как Габи!       Ильяс рассмеялся — Вафир умел подобрать нужные слова, чтобы поднять настроение.       — Хорошо-хорошо! А пока помоги мне уложить волосы.       Вафир тут же засуетился, и за знакомыми движениями Ильяс вернул себе стойкость духа. Он справится, он теперь не один. А чтобы голова вновь стала лёгкой, можно днём подремать в тени сада под чутким присмотром Вафира.