Солнце гарема

      Ильяс откинулся на прохладный борт купальни, задумчиво водя пальцами по мозаике. У одной откололся уголок, и неровный край чуть царапал пальцы. Ильяс всё трогал его, пытаясь прочувствовать каждый скол, выступ и впадинку. Это была его любимая купальня — та, где когда-то готовили к первому дню в гареме его и где он встретил Габи.       Габи… С ним они не оставались наедине уже несколько дней, и Ильяс со вздохом подумал, что так будет и сегодня. Габи ходил отстраненный, горделиво задрав подбородок. Если раньше он просто не обращал внимания ни на кого, кроме Ильяса, то теперь смотрел на окружающих таким снисходительным взглядом, что было видно, как у тех от злости закипает кровь.       Ильяс восхищался им и его умением надевать нужную маску, но также сильно переживал. Быстрее бы это безумие закончилось, а за ним пришли прежние спокойные дни, встречи в саду, мелодии лютни и флейты…       Ильяс пошевелился и за плеском воды не сразу услышал шорох. Он нахмурился и посмотрел на дверь — было ещё слишком рано, чтобы пришёл Вафир помочь ему вымыть волосы и нанести мази. Но тут же понял, что шорох идёт не от главной двери — той, что вела в общий коридор. По другую сторону была ещё одна дверь, для слуг, и кто-то открывал скрипучий замок на ней.       Ильяс замер и оглянулся по сторонам, с сожалением понимая, что он полностью беззащитен, и поблизости нет ничего, что могло подарить хотя бы иллюзию защищённости. Даже одежда лежала далеко на ступеньках. Он замешкался, обнял себя за плечи и решил уже было вставать, когда дверь наконец распахнулась. «Нужно кричать!» — только и успел подумать он.       — Это я, не бойся, — сказал Габи, спешно закрывая за собой дверь.       Ильяс вскрикнул от удивления, испуганно прикрыл ладонью рот и рассмеялся.       — Габи! Почему ты крадёшься, словно вор? Ты хоть представляешь, как напугал меня? — всё ещё нервно посмеиваясь, Ильяс обмяк в тёплой воде, чувствуя, как от пережитого испуга покалывает пальцы.       — Прости, я не мог предупредить, — улыбнулся Габи, присаживаясь на борт. Он протянул руку и коснулся воды рядом с бедром Ильяса. — Но разве ты не рад меня видеть?       — Ох, Габи… Я рад!       Ильяс приподнялся, схватил мокрыми ладонями лицо омеги и потянул его вниз, чтобы поцеловать.       Габи тут же обнял за плечи, сам подался вперёд, жадно ловя его губы.       — Я так скучал.       — Тише, тише, ты упадёшь, — вопреки своим словам, Ильяс тянул всё ближе к себе, целовал шею, припадал ко рту Габи. — Желаешь искупаться… со мной?       — Я готов запрыгнуть к тебе в одежде. Но она нам будет мешать, — Габи посмеивался в ответ, гладил, не обращая внимания на воду, а Ильяс не знал, как разжать пальцы, как его отпустить. Габи отстранился первым, стянул штаны, позволяя любоваться расписанной спиной и… ниже.       — Как ты позволил Талгату? — Ильяс протянул руку, коснулся причудливых цветов на ягодицах, погладил крылья бабочки.       — Он сказал, это для тебя, — Габи сверкнул взглядом из-за плеча, безмолвно спрашивая «нравится?».       — Очень красиво. Ты такой красивый, — Ильяс закусил губу, понимая, какие глупости говорит, удерживая слова о том, что господин прав. Изящного, горделивого Габи хотелось одаривать вещами ему под стать.       — Знаешь, за эти дни я успел пожалеть, что так рано отдал те записи. И мучился, желая перечитать, ощутить твои руки и губы, — Габи покачивался, словно кобра, скидывая рубашку, а после склоняясь над водой.       — Ох, Габи, я… сжёг их, — Ильяс неотрывно смотрел, как Габи плавно опускается в воду, как ставит ноги по бокам от него. Руки тянулись прикоснуться к слегка побледневшей птице на груди Габи, но Ильяс медлил. Стало страшно, будто коснись он обнажённого омеги, и тот растает, словно видение.       — Как жаль. Но ты напишешь ещё? Потом, когда всё закончится, — Габи уселся сверху, прижался бёдрами, и Ильяс наконец ожил — уткнулся за ухо, обнял, не боясь, что Габи почувствует, как отчаянно бьётся сердце.       — Для тебя — что угодно.       Габи согласно простонал, накрывая губы поцелуем, обнял ладонями лицо Ильяса и держал, словно не делай он этого, и Ильяс куда-то исчезнет. Но Ильяс даже не собирался, он жадно трогал омегу в своих руках, весь трепеща от восторга, что наконец-то ему это позволено! Они вдвоём, ничей взгляд не коснётся их, и они вольны делать всё, что захотят. От долгожданной близости и уединения кружилась голова, а может быть, вода была слишком горячей?       — Смелее, — сказал Габи, и Ильяс опустил ладони на его ягодицы, ласково сжал их, представляя рисунок под своими пальцами. Но он не хотел представлять, он хотел видеть.       Ильяс отстранился и посмотрел на Габи, чуть замешкавшись, а тот, будто прочитав его мысли, сказал:       — Нам некуда торопиться, Вафир проследит, чтобы нас не побеспокоили.       — Тогда я хочу посмотреть…       Габи хитро улыбнулся и поднялся с колен Ильяса, встал в полный рост, позволяя каплям воды соскальзывать с себя. Прозрачные змейки огибали узоры на его коже и звонко падали в воду. Ильяс, словно заколдованный, смотрел, как Габи медленно отошёл назад, к другому борту, и присел на него. Он смотрел обжигающе горячо, его чёрные глаза кипели желанием, и Ильяс, подавшись к нему, не понимал, сам ли он так решил или это Габи приказал своим взглядом.       — Ты можешь смотреть, можешь делать всё, что захочешь, — прошептал Габи.       Ильяс кончиками пальцев прикоснулся к коже на груди, наблюдая, как от лёгкой щекотки та покрывается мурашками.       — А можешь, если пожелаешь… взять меня, — Габи улыбнулся, и Ильяс застыл, вскинул взгляд к его лицу, пальцы задрожали. Габи продолжил, глядя ему в глаза. — Не потому, что так хочет господин или кто-то ещё — а потому, что ты желаешь этого сам.       Ильяс дышал через рот, сжимал свои бёдра. Он тёк прямо в воду, лишь представив то, что предлагал Габи.       — Габи, я… Габи, — Ильяс глухо застонал, прижался губами к расписной птице. — Мне кажется, я сейчас сгорю.       Габи фыркнул ему в макушку, обнял, позволяя в тепле его рук переждать жгучую вспышку желания, неверия и надежды. Но одна мысль заставила буквально подскочить.       — Если ты не был с альфой… вернее был, но он… ты ведь… ты… — Ильясу казалось, что если он произнесёт это вслух, то молния пронзит его на месте. Мысли путались, слова так и не сорвались с языка.       — Да, Ильяс, — Габи прожурчал ему в затылок, погладил застывшие плечи. — Ты будешь моим первым — всем.       Ильяс выдохнул, смог расслабиться, будто лишь с этими словами получил разрешение, и принялся гладить Габи спину, целовать грудь, плечи, руки, всё, до чего мог дотянуться. Он пытался выразить весь свой восторг, всю благодарность и пьянящую радость, взглядом передать, как же любит его. Такого сильного, гордого, горячего и нежного. Никто больше таким его не увидит. Разве что господин.       — У тебя сердце так бьётся. Ну же, солнце моё, поверь, что это правда. И я здесь, рядом с тобой. Потрогай так, как ты собирался. Не волнуйся, Ильяс.       Ильяс ощутил стыд, Габи утешал его, будто не он предлагал самое настоящее сокровище.       — Всё хорошо, я так счастлив. Ох, Габи! Я так люблю тебя! — Ильяс прижался щека к щеке, сглотнул ком волнений. — Тебе правда хочется… в купальне?       Габи отстранился, теплой ладонью огладив щёку.       — Если бы ты был на моём месте, разве имело бы значение где? Главное с тобой, у нас есть это время. Но если ты так боишься, просто продолжи то, что начал.       Ильяс кивнул. Он собирался начать и закончить. Игнорируя своё возбуждение, он целовал грудь Габи, нежно касаясь затвердевших сосков. Он почувствовал пальцы в своих волосах, которые чуть надавили, и Ильяс тут же послушно опустился ниже по покрытому мурашками и чудесными рисунками животу.       Ильяс прикрыл глаза и осторожно прижался поцелуем к паху чуть сбоку, где чувствовался частый взволнованный пульс. Отчего-то это его быстрое трепетание успокоило, и послушный нежным пальцам на своей голове, Ильяс поцеловал возбужденный член омеги. Прислушался к вздоху Габи, почувствовал, как поджался его живот, который Ильяс ласкал одной рукой.       Ильяс хотел подарить Габи столько ласки и удовольствия, сколько было возможно. И он скользил губами, принимая глубже, с наслаждением чувствуя, как крепче пальцы сжимают волосы. Габи извивался под его прикосновениями, скользил ногами по дну под плески и мелодичные переливы воды и шумно дышал, не разрешая себе стонов. Ильяс бы так хотел услышать, как они звучат, отражаясь от стен купальни!       — Перевернись… Встань на колени для меня, — попросил Ильяс, снизу вверх оглядывая Габи. Тот выглядел ещё лучше, немного растрёпанный и очень возбуждённый.       Прежде чем исполнить просьбу, Габи наклонился к Ильясу и поцеловал его, придерживая за подбородок.       — Как пожелаете, мой господин, — а затем подтянулся, выше садясь на борт, перевернулся и упёрся коленями, оставляя Ильяса с пылающими щеками и с видом на приоткрывшийся зад. Как же опалили слова Габи! А его вид! Столь дерзкой, но будоражащей покорности не удостоился бы даже альфа, Ильяс в этом уверен.       Ильяс сглотнул, ладонями оглаживая ягодицы, чуть потянул их в стороны, чтобы убедиться — смазка скользила всё ниже, Габи нравилась его ласка. Ильяс потянулся губами к рисунку, но вместо поцелуя укусил, вырвав у Габи вздох.       — Так хочется оставить свои следы. Чтобы пока мы не видимся, ты помнил прикосновения.       Габи прогнулся, упёрся лбом в скрещенные руки.       — Тогда не бойся, сомкни зубы сильнее. И не только на заднице — иначе как я увижу?       Ильяс улыбнулся, покачал головой, и немыслимые слова сорвались с языка сами. Слова, за которые можно было бы получить жестокое наказание. Настоящее.       — Уже перечишь своему господину? Ах, Габи, какой же ты непокорный омега, — Ильяс шлёпнул его в шутку, не очень сильно, но Габи вздрогнул всем телом, не удержал стона, тут же стыдливо глуша его ладонью.       Ильяс замер хрупкой бабочкой, широко распахнув глаза. А потом тряхнул кудряшками и с трепетом повторил, приложив ладонью сильнее. Он не желал, чтобы Габи стыдился своих желаний, какими бы они ни были. Габи вновь дёрнулся под рукой, задрожал, хрипло выдохнув:       — Что же ты творишь… со мной.       Нет, это Габи, это он делал с Ильясом немыслимое, заставлял говорить и делать то, о чём Ильяс не мог и подумать. Он нежно провёл по покрасневшей коже пальцами, чувствуя, как она наливается жаром, поцеловал, словно прося прощения. И уже не оторвал губ, скользнул поцелуем по коже дальше, паддаваясь желанию ласкать своего омегу везде.       Габи ахнул и замычал, видимо прикусив губу, чтобы сдержать стоны, но не закрылся, а наоборот — подался назад к Ильясу. Ильяс чувствовал вкус его возбуждения на языке, и от этого ему самому было так хорошо, что он забывал дышать.       — Ильяс, потрогай, пожалуйста… — сдавленно прошептал Габи, протягивая руку себе между ног и касаясь возбужденного члена.       Ильяс оторвался на мгновение, облизал испачканные чужой смазкой губы, сжал в своих ладонях ягодицы, жадно, по-альфьи, и наконец выполнил просьбу. Он провёл ладонью по горячей плоти, растирая смазку и вновь опустился губами меж призывно отставленных ягодиц.       О, теперь он так понимал Габи, который не мог при господине прекратить ласкать его языком. Как можно отстраниться, чувствуя, что другой омега сходит с ума от твоих действий, щедро одаривая смазкой? Эти скрытые стоны, движения навстречу, искренние просьбы?       — Ещё, Ильяс, ещё! Зачем же ты мучаешь?       Габи растерял всё своё терпение, ёрзал, но после лёгкого хлопка ладонью по руке больше не пытался трогать себя. Ильяс следил за этим, продолжая решать, когда и как доставить ему удовольствие. Он упивался тем, что такой омега как Габи — гордый, дерзкий, страстный! — слушался его, жаждал его, просил о большем.       Ильяс чуть отстранился, протолкнул пальцы, заменяя ими язык, улыбнулся, разобрав за шумным дыханием тихий всхлип. Уязвимость Габи пьянила, но Ильяс ни за что и никогда бы не воспользовался ею, чтобы навредить. Лишь запомнить влажную картину, искусными штрихами запечатлев в памяти. Пусть Габи уйдёт, а это мгновение с ним — навсегда. Таким его не видел даже господин!       Пальцами в смазке Ильяс обхватил омежий член в кольцо, провёл от основания к головке и вновь отпустил. Он подставил ладонь, позволяя Габи мелко тереться о её центр, уходя от движения пальцев внутри.       — Прошу, мой господин, сжальтесь, — Габи умолял негромким присвистом, мелкой дрожью, сорванным дыханием. Он коротко обжал пальцы внутри, вновь шумно выдохнул, и у Ильяса закружилась голова, стоило представить, что ещё чуть-чуть и вместо пальцев он ощутит это сам.       У самого Ильяса ниже живота всё пылало, он был уверен, что если бы не вода, по ногам уже текла бы смазка. Он прикрыл глаза, пытаясь успокоить жгучее возбуждение, но напрасно, узел затягивался всё туже, и как бы не хотелось бесконечно наслаждаться сладкими муками Габи, сам Ильяс был слишком слаб. Он поднялся, прижимаясь к спине Габи своим телом, чувствуя, как его горячая плоть прикасается к нежной и такой же разгоряченной коже.       — Ты так сладко просишь, что я не могу отказать, — сорванным голосом прошептал Ильяс во влажный затылок. Он зарылся в волосы носом, поцеловал хрупкую косточку на загривке и ещё раз прошёлся ладонями по всему желанному телу, будто это могло помочь запомнить его изгибы навсегда.       Бёдра сами собой продавались вперёд, и Ильяс послушался желания своего тела, не отрывая губ от исцелованной шеи, на ощупь проник внутрь и замер, опалённый жаром Габи.       — Ах! — всхлипнул Габи, не сумев сдержать стона, заёрзал и сжался.       Ильясу показалось, что всё вокруг замерло, и лишь кровь сумасшедшее быстро текла по венам, отбивая дробь в висках. Он прижался распахнутыми губами к коже Габи, дыша открытым ртом.       — Ильяс… Мой господин…       Ильяс зажмурился, замотал головой, словно хотел, что Габи замолчал. Он и вправду хотел, но в то же время готов был умолять, чтобы он не смел этого делать!       Когда он немного пришёл в себя, Габи уже чуть покачивал бёдрами, словно подгоняя его.       — Нетерпеливый, — только и сумел выдохнуть Ильяс, делая движение навстречу.       Страсть Габи передавалась ему самому: с ароматом, влажным жаром и вкусной кожей, которую он то и дело целовал или зализывал. Ильяс чувствовал, что Габи его, весь, совсем, и ни на капельку — их настоящего господина. Хотелось пометить, так нестерпимо хотелось вонзить зубы, оставить заметный след на шее, но Ильяс не посмел, лишь дразняще прикусил шею и распрямился. Он не желал Габи зла, а метку там, где должен сжать зубы альфа, кто-то непременно заметил бы.       Ильяс ухватил Габи за бёдра, с силой растирая ладонями, застонал жадно. Он толкнулся со шлепком, расплескивая воду, не видя ничего перед собой, кроме Габи, его расписанной спины и взмокших волос. Габи весь блестел: от пота, смазки, воды.       — Люблю так, что готов сгореть, — со стоном признался Ильяс, в голове его было тяжело, словно в течку, и он верил, искренне верил, что Габи сгорает вместе с ним.       — Люблю, — вторил ему Габи едва слышно. А потом задрожал, сжался сладко, ещё и ещё — Ильяс всем собой ощутил, как Габи выплеснулся, глухо выстанывая себе в руку.       Ильяс отчаянно кусал губы, нельзя выдать себя звуками, как же это глупо! И всё равно не удержался, укусил свою ладонь, мыча в неё, изливаясь в Габи, чуть добивая острое запретное удовольствие мелкими движениями.       Он повалился рядом, вытягивая руки по плитке, разваливаясь на животе почти нос к носу с Габи и шумно дыша через рот. Лицо всё пылало, и новая волна стыда добавила краски — он наполнил Габи своим семенем, не спросив.       — Габи… — слова не шли, но Габи будто понял, улыбнулся лукаво.       — Моему господину понравилось? Я хороший наложник?       — Ты… прекрасный муж, — Ильяс ткнулся лбом Габи в руки, потёрся устало, скрывая взгляд и трепет сердца. Он сказал то, что правда думал, но почему же стало так горько? Мужем Габи никогда уже не быть.       Пальцы Габи ласково погладили щёку, коснулись спинки носа, и Ильяс открыл глаза, встречая мягкую улыбку.       — Я счастлив, что разделил с тобой эту близость, — сказал Габи.       Сердце Ильяса от любви сжималось до боли. Как Габи смотрел на него! Ради одного единственного этого взгляда Ильяс был готов отдать всё, что у него когда-нибудь было и будет.       — Спасибо, — продолжил Габи. — Мне жаль, что я не могу быть первым, кто разделил твою первую близость. Но я лишь надеюсь, что тогда, в твой первый раз, господин смог подарить тебе такое же удовольствие, какое сегодня подарил мне ты.       Ильяс задержал дыхание и отвёл взгляд. Он не хотел испортить момент, но и молчание казалось ложью.       — Господин не был моим первым альфой, — быстро, чтобы скорее избавиться от этих слов, сказал Ильяс. И продолжил, видя, как Габи удивлённо вскинул брови: — Я ведь говорил, что моя жизнь до господина и гарема была… тяжёлой для молодого омеги, и…       Ильяс замолчал, не желая возвращаться воспоминаниями в то время и не желая тянуть за собой Габи. Но тот и без слов всё понял, пододвинулся ближе, так, что их лица почти ничего не разделяло, погладил по мокрым волосам.       — Когда-нибудь ты будешь только моим, а всё, что было до, потеряет значение.       Ильяс прикрыл глаза, чувствуя, как подступают слёзы. Габи вновь говорил об их несбыточном будущем вдвоём, о мечтах, предаваться которым Ильясу было сладко и больно. Как бы он хотел просить Габи бросить мечты о свободе и остаться с ним!       Но Ильяс не стал возражать, а только кивнул. Потому что даже когда Габи покинет гарем, Ильяс будет только его. Он навсегда останется только для него, а всё остальное, действительно, неважно.