Солнце гарема

      Ильяс не запомнил ни мелькавших мимо колонн и дверей, ни чужих взглядов, ни шепотков. Ему казалось, что его и вовсе не вели по коридорам гарема — вот он был в купальне вместе с Габи, касался его нежной влажной кожи, смотрел в горящие отчаянием глаза, и вот он оказался в тёмной комнате с шершавыми, оббитыми стенами. Один. Кроме выдолбленной в стене каменной скамьи, здесь не было ничего. Ильяс сперва сел на неё, но колотившееся в груди сердце не давало оставаться на месте.       Ильяс ходил по тесной комнате, от одного угла к другому, кусая в кровь от волнения губы и больно впиваясь ногтями в мякоть ладоней. Он не мог думать ни о чём, кроме Габи. Неужели он сам, своими руками подвёл Габи под смертный приговор, когда позвал в эти купальни? Как много услышали чужие уши? А ведь и вовсе могло оказаться, что их план давно раскрыт, и всё это время их выслеживали, выжидали удобного момента, чтобы поймать. И господин, должно быть, всё знал — ему уже донесли. Он знал о предательстве Ильяса, а теперь не станет его и слушать.       Впрочем, Ильясу было нечего сказать, лишь попросить не разлучать его с Габи, чтобы принять свою участь, какая бы она ни была, вместе с ним. Но вряд ли он мог рассчитывать на такую благосклонность. Не после того, как предал своего господина.       Когда железная ржавая дверь со скрежетом распахнулась, Ильяс замер, прижимая руки к груди. Сердце замерло, по спине от страха рассыпались мурашки. Ильяс и сам не знал, кого ожидал увидеть, но это был всего лишь стражник. Он кинул прямо на пол свёрток ткани, который оказался простой серовато-коричневой одеждой. Только тогда Ильяс понял, что до сих пор почти обнажён и что в помещении холодно. А может быть, его трясло от страха.       Ему не давали ни воды, ни еды, но Ильяс не ощущал ни жажды, ни голода — лишь отчаянное желание увидеть Габи и убедиться, что с ним всё в порядке. Поэтому следующее появление стражника он воспринял с облегчением, ведь это означало конец неизвестности.       — Выходи.       Ильяс подскочил, пошатнулся, торопливо вышел к двум стражам, и его повели коридорами, в которых он никогда не был, всё глубже под стены дворца. Он ни о чём не спрашивал, понимая, что это конец — так глубоко дворец скрывал свои тайны, чтобы никому о них не рассказывать. По щекам текли слёзы, но Ильяс их не стыдился. Кажется, он больше никогда не увидит Габи, но тот будет не где-то там на свободе, а мучиться в камерах.       Когда его толкнули за тяжёлую массивную дверь, Ильяс вскрикнул — Габи за запястья держали цепи. Он кинулся к нему, споткнулся, не сразу заметив господина, и рухнул перед альфой, низко опустив голову, не сдерживая рыданий.       — Ильяс, — голос господина звучал привычно мягко и так неуместно здесь, что становилось страшнее. — Почему же ты ничего мне не рассказал? — его приближающиеся шаги чётко звучали на плитах. — Почему я должен узнавать обо всём отсюда?       Ильяс поднял голову и увидел листы — кажется, те самые письма, на которых он говорил с господином для своего успокоения. А это означало, что все его вещи переворошили и нашли всё, абсолютно всё.       От волнения Ильяс не мог вспомнить, о чём именно писал, было ли в тех письмах что-то выдававшее их план побега. Нет, он не стал бы так рисковать! Там была лишь его боль, его тайные желания. Но ведь он мог забыть какую-то записку, переданную от Талгата? Всё ли он уничтожил? Или что-то ещё, было ли в его комнате что-то ещё?       — Так почему же ты скрывал это, Ильяс? Почему не пришёл ко мне? — сказал господин, когда Ильяс продолжил молчать, глотая слезы.       Нет, он говорил не о побеге! Не мог господин с таким спокойствием говорить о предательстве. Ильяс оглянулся на Габи — тот хоть и выглядел обеспокоенным, но вовсе не так, как человек, чья жизнь стояла на кону.       — Господин, я… — Ильяс силился что-то сказать, объяснить, но всё нервное напряжение этого дня вылилось слезам, и не получалось произнести ни слова.       — Ну же, мой лучик, не о чем плакать. Пожалуйста, встань.       Ильяс зажмурился, опуская голову. Он чувствовал облегчение и жгучий стыд. Словно с каждой секундой пока их страшная тайна оставалось таковой, предательство Ильяса перед господином становилось сильнее. Тайна давила на плечи, не давая ни подняться, ни взглянуть господину в глаза. Сильные и нежные руки господина коснулись головы затем — плеч.       — Встань же, Ильяс, посмотри на меня.       Ильяс поднялся, опираясь на протянутую руку. Он весь дрожал, словно от холода, лицо стянуло от слёз. Но господин, когда Ильяс наконец выпрямился, ласково провёл ладонями по мокрым щекам, вытирая их, поцеловал в лоб и придержал Ильяса за подбородок, не давая отвернуться.       — Мне больно видеть твои слезы, мой лучик.       — Я… прошу, позвольте мне отдышаться, — с мольбой прохрипел Ильяс. Ему необходимо, так необходимо было успокоить сердце и колкое дыхание в груди.       — Как скажешь, мой лучик.       Господин гладил его по щекам, смотрел с теплотой и никуда не торопил. Пусть и не сразу, Ильяс смог взять себя в руки, сосредоточившись не на панических мыслях, а на дыхании и коротких прикосновениях.       — Господин… — Ильяс накрыл пальцами его руку. Габи… пожалуй, Габи мог объяснить всё гораздо лучше, но говорить предстояло Ильясу. Что успел рассказать Габи? Как не попасться на лжи?       Ильяс глубоко вдохнул и твёрдо решил говорить только правду, избегая любых намёков на побег. Это бремя он готовился пронести сквозь всю жизнь, какой бы короткой она теперь ни оказалась.       — Я плачу оттого, что не надеялся вновь увидеть ни Габи, ни вас. Я готовился к боли и смерти — а что ещё я заслужил, предав вас? — альфа нахмурился, но Ильяс смотрел ему в глаза, продолжая: — Я всегда был вам благодарен, в моём сердце были только вы, пока я не посмел влюбиться в… Габи. Как я мог сказать, что желаю быть с другим омегой, не чтобы усладить ваш взор, а чтобы натешить своё сердце? Как я мог признаться, что Габи — самое прекрасное, что случилось со мной?       — И со мной, — с короткой усмешкой признался господин, и Ильяс неуверенно улыбнулся. Габи же за спиной звякнул цепями и как-то отчаянно вздохнул. — И теперь, Ильяс, мне придётся обманывать всех, — весело продолжил господин. — Весь гарем, весь дворец и даже Салима. Спускаться сюда каждый день, чтобы лично вас сурово наказать, — Ильяс растерянно слушал, не понимая, что же так позабавило господина. — А вам придётся умело играть роль жертв, а потом скрывать ужасные раны, которых на самом деле нет, — господин покачал головой и отпустил его.       — Как же? — Ильяс растерянно оглянулся на Габи. Тот хмуро смотрел на него с господином исподлобья. — Но вы говорите, что… Что обманете, будто наказали нас? Но как же… Разве…       Ильяс чувствовал, как от разлившегося по телу облегчения немеют кончики пальцев, сам того не понимая, он вцепился в рукава господина, и тот улыбнулся.       — Ох, Ильяс. Ты удивителен. Разве ты не знаешь, что я готов простить тебе почти всё? Даже больше, чем следовало бы, — альфа нахмурился брови, задумчиво рассматривая лицо Ильяса, и тот задержал дыхание. — И уж тем более, я не могу наказать за то, что не считаю проступком. Окажись на вашем месте кто другой — не сомневайся, ему не пришлось бы притворяться, вернувшись их этих комнат. Но вы с Габи — разве это не самое прекрасное, что может быть? Но если ты так жаждешь наказания, я могу его устроить, но не здесь.       Альфа тепло усмехнулся, нежно провёл пальцами по щеке Ильяса и перевёл свой взгляд на Габи. Ильяс тоже оглянулся на него.       Габи не выглядел ни удивлённым, ни радостным. Наверное, господин успел поговорить с ним до того, как привели Ильяса, и отсутствие наказание не стало для него сюрпризом.       — Я бы снял с него цепи, — весело сказал господин. — Но он так ругался и шипел на меня, требуя увидеть тебя, что я побоялся. Ох, Ильяс, слышал бы ты, что он обещал сделать и со мной, и с моей стражей, упади с твоей головы хоть один волос!       Ильяс испуганно посмотрел на Габи, тот лишь недовольно поморщился и отвернулся. Безумец! Его нельзя было оставлять одного ни на секунду! Это просто благословение небес, что господин не решил выпороть наглеца, больше того — он находил ситуацию забавной.       — Спасибо, — Ильяс склонил голову, прижался лбом к руке господина, всё ещё не веря и в то же время отчаянно радуясь. — А мой слуга, Вафир… Салим-бей его высек? Можно ли как-то ему помочь? Вафир очень мне предан, и я просто…       За Габи и цепи Ильяс просить не решился — господин и так был слишком благосклонен к ним двоим. Но Вафир… не просто слуга, друг, который столько раз был на его стороне и делал возможными и встречи с Габи, и лучшую жизнь в гареме для самого Ильяса.       — Да, мой лучик, я уже отдал распоряжения, чтобы о нём позаботился мой лекарь, а не гаремный. Я рад, что такой преданный слуга находится подле тебя. Но, — господин вновь мягко улыбнулся. — Как только ему станет лучше, он будет прислуживать Иламу. И это возвращает нас к тому, что мы уже обсуждали с Габи — после наказания и лечения, вас самих переведут на детскую половину гарема в слуги к моему первому мужу. Илам присмотрит за вами, зная всю правду. Я доверяю ему как своему старому другу.       — Ох, спасибо… спасибо вам за всё, — Ильяс расчувствовался, оставляя позади удивление.       Неужели господин дорожил Иламом как своим другом, а не как омегой? Но разве же с друзьями зачинают детей…       — Но вы так и не ответили, что будет после. Не вечно же Ильясу ходить в чьих-то слугах. Раз вы им так дорожите.       — Габи! — Ильяс резко обернулся, задыхаясь от возмущения, восторга и страха. Даже так, закованный, его любимый омега умудрялся ставить под сомнение слова альфы!       Господин коротко сжал плечо Ильяса и отступил к цепям, спокойно заглядывая Габи в глаза.       — Всё просто, Габи. Я не могу знать, что будет дальше. Что будет, когда слухи дойдут до дворца Султана? Сохранится ли за мной право взять тебя в мужья через год? В любом случае я защищу вас. Но я не знаю, чего нам ожидать.       Во рту у Ильяса стало горько. Господин ничего не знал о побеге, и эти слова, эта защита разрывали Ильясу сердце.       Раз за разом он предавал господина — своими чувствами, мыслями и своим молчанием. Если бы только альфа знал… Ильясу было страшно представить, силу его разочарования.       Ильяс зажмурился, силясь справиться с дурнотой, а когда открыл глаза, господин уже отошёл от Габи на шаг.       — Еду вам будут приносить дважды в день. Но не рассчитывайте на изыски, я и так рискую, обставляя ваше пребывание здесь, как наказание. Придётся питаться, как обычные заключённые.       Господин оглянулся по сторонам, изучая тесную комнату. И Ильяс оглянулся вместе с ним: голые стены и полы в разводах — Ильяс и думать не хотел, от чего они остались. В углу лежало тряпье — видимо всё, что заменит им постель. Не было ни окон, ни даже выступа в каменной стене, как в камере, где Ильяс был до этого.       — Когда принесут еду, ляжете и укроетесь — помните, что абсолютно всё должны думать, как вы каждый день исправно принимаете наказание.       — Будет сложно лечь, — хмыкнул Габи, позвякивая цепью.       Господин вновь шагнул к нему, вглядываясь в нахальные глаза, которые Габи и не подумал отвести.       — Уже передумал убивать меня? Или стоит оставить тебя так на ночь?       Габи хмыкнул и всё-таки отвернулся, не глядя на то, как альфа, посмеиваясь, расстёгивает на нём железные обручи.       — Проследи, чтобы он не делал глупостей при страже, — сказал господин, проходя мимо Ильяса. Тот закивал, игнорируя вздох Габи.       — Я не настолько глуп… господин, — Габи ступил вперёд и, не успел Ильяс его остановить, как тот упал на колени, склонившись так, что волосы разметались по грязным плитам. — Я благодарен вам и не могу выразить это словами. Спасибо за всё. И… за Ильяса.       Господин покачал головой.       — Хотел бы я сказать, что рад видеть тебя на коленях, но… не сейчас.       Он оставил их одних, по ту сторону двери упал тяжёлый засов, и только тогда Габи поднялся. Господин оставил им догорать один факел, и пока что они могли видеть друг друга. На глазах Габи блестели слёзы, и сердце Ильяса вновь сжалось.       — Габи? Что ты, всё ведь хорошо, — они ступили друг к другу, сжали в объятиях, от тихого шёпота и дыхания едва мог шевельнуться хоть один волосок.       — Он прав. Моей глупости мог бы позавидовать сам Аяз. Я… я мог потерять тебя. По-настоящему. Я так испугался за тебя, Ильяс. Ты мог погибнуть из-за моей прихоти, из-за…       Ильяс прижался губами к солёным губам Габи, не позволяя повысить голос, не позволяя сорваться запретным словам.       — Я люблю тебя, Ильяс. Как я мог… желать и делать то, что навредило бы твоей жизни, — Габи дрожал, Ильяс не видел его таким даже в первый день его пребывания в гареме. — Не могу себя простить. Я заслужил любое наказание, и даже само его отсутствие уже ощущается для меня наказанием. Я никогда не…       — Габи, тише, — Ильяс прильнул к любимому всем телом, стараясь спрятать его в своих объятиях. — Всё хорошо, ты ведь слышал? Всё будет хорошо.       Он говорил и сам внимательно вслушивался в свои слова — не верилось, что всё закончилось так. Даже если ещё не закончилось.       Габи всхлипнул, расслабляясь в руках Ильяса, и тот гладил спину, шею и голову — всё, до чего мог дотянуться, продолжая шептать, что они в безопасности.       Отдышавшись друг у друга в объятиях, они переместились в тот угол с тряпьем, что теперь должен был идти заменить им постель, и сели, продолжая прижиматься друг к другу.       — Как долго мы пробудем здесь? — спросил Габи, задумчиво глядя на пламя факела.       Тот догорал, огонь нервно вздрагивал, отбрасывая тени на стены. Вскоре должно стать совершенно темно, словно ночью. А, может, уже и наступила ночь? Здесь, где не было даже маленького окошка, было совсем не понятно, как идёт время. Но Ильяс остался бы тут хоть навсегда, если рядом с Габи.       — Наверное, около недели? Вряд ли у господина найдётся больше времени, чтобы приходить каждый день.       Ильяс не знал, что так ужасно ошибётся — он считал дни по факелам, которые господин оставлял после каждого своего визита, и у них с Габи было время, чтобы побыть на свету. Прошло десять.       Господин был с ними, приносил ужасные плети с колючками, измазывал их в прикрытой чаше — там была кровь животных. Ильяс сглатывал дурноту и не уставал повторять слова благодарности, чтобы вместо них вдруг не сознаться в побеге. А ещё им с Габи не где было искупаться, и Ильяс стыдился, что выглядел в глазах любимых людей всё хуже. Господин же говорил с ними и будто этого не замечал.       — Салим успел многое найти в ваших комнатах, прежде чем я приказал перенести всё самое важное ко мне. И знаешь, Ильяс, он так пылко докладывал о непристойной книге, что я не сразу прервал его, чтобы сказать: это мой подарок. О, как же он извинялся! Ещё усерднее, чем просил ужесточить вам наказание, — господин рассмеялся, а Габи заинтересованно склонил голову. Ильяс так и не решился рассказать о том подарке. — Помнишь её, с иллюстрациями?       — Да, лев и лоза… простите, господин, я должен был хранить её лучше.       Габи встряхнулся, сощурился и вмешался в их разговор, впервые за долгое время.       — Книга, которую я посоветовал вам найти? Вы подарили Ильясу? А сами читали?       — Конечно, Габи, — господин лукаво улыбнулся. — А разве тебе не захотелось бы показать её нашему лучику?       Ильяс весь покрылся мурашками, потерял на мгновение голос — господин впервые вот так присвоил его не только себе, но и Габи. Поделил его с ним.       Ильяс пытался прочесть выражение лица Габи, но не смог его разобрать — слишком темно было, языки пламени отбрасывали причудливые тени и искажали любимые черты.       — Пожалуй, — спустя несколько секунд молчания ответил Габи. И сердце, до этого замершее в груди, вдруг пустилось вскачь.       Габи не скривился презрительно, не начал спорить и даже не промолчал — он словно согласился со словами господина. Что он, Ильяс, действительно их.       Ильяс тряхнул головой, когда почувствовал, как начало печь щёки. Об этом ли стоило думать сейчас! Но ведь он мог хотя бы думать. Уж в его мысли никто не был способен проникнуть, разворотить там всё, отыскать то, что не предназначалось для чужих глаз. Ильяс мельком глянул на Габи, затем на альфу — словно они могли увидеть этот взгляд и всё по нему прочесть. Щёки вновь залило жаром.       — Ильяс? — удивлённо позвал господин, по всей видимости, не в первый раз.       Ильяс встрепенулся, надеясь, чтоб темнота скроет румянец, и попросил прощения.       — Всё в порядке, я только спросил, прочёл ли ты книгу?       — Да, я… Да.       — И как ты её находишь?       Ильяс вновь отвёл взгляд. После его стыдных мыслей говорить о подобном казалось невыносимо.       Господин, кажется, верно угадал его ответ по лицо и рассмеялся.       Габи заговорил, и его голос звучал тихо и вкрадчиво:       — Раз уж все мы её прочли, я мог бы придумать игру на основе тех историй. Не как с Адаром, а то, что подошло бы нам всем.       — Не скоро это случится… но я люблю твои идеи, Габи, — господин протянул руку и, не брезгуя, завёл прядь грязных волос Габи за ухо, а после огладил щёку.       У Ильяса встал ком в горле, он боялся заговорить, боялся вспугнуть мысль — неужели Габи предлагал, потому что больше не хотел сбежать? Неужели он предлагал, потому что хотел остаться: с ним и с господином?       Здесь, в этих тёмных подвалах, грязный и уставший, но рядом со своим альфой и омегой, Ильяс хотел плакать от счастья.