Солнце гарема

      — Ильяс-бей, просто повторяйте за мной… ох, Илам-бей, простите, я до сих пор не привык!       Первый муж господина усмехнулся, не открывая глаз. Он лежал перед ними обнажённым, и лишь пах прикрывала ткань. Ильяс не впервые по его просьбе делал массаж, но каждый раз опасался свершить ошибку — ему далеко было до умелых рук Вафира. Но Илам раз за разом звал именно Ильяса.       — Всё ещё считаешь его своим господином, Вафир? Ступай, — Илам отмахнулся, отсылая слугу, а сам перевернулся на живот.       Ильяс окунул ладони в масло и принялся разминать спину. Вот, каким был первый муж господина — омега, который родил ему детей, имел тело воина, глубокий шрам на правой ноге и сильные руки.       Илам постоянно посылал их с Габи по поручениям, требовал быть рядом, строго сводил брови и отсылал чистить вольер Яшуна — почему-то заботиться о звере здесь считали наказанием, хотя Ильясу нравилось проводить с ним время.       — Слышал, ты подружился с Яшуном?       — Да, господин, он понравился мне ещё с торгового дня.       — И ты совсем не испугался? Многие омеги боялись даже подойти к нему.       — Яшун выглядит грозным зверем, но в душе он — игривый котёнок.       Илам бархатисто рассмеялся, опёрся подбородком о сложенные перед собой ладони, чтобы взглянуть на Ильяса.       — Ты умеешь удивлять.       Илам смотрел внимательно, и Ильяс неловко отвёл взгляд — он не мог разобрать, видит ли в глазах омеги насмешку или просто веселье. К первому мужу господина ему было сложно привыкнуть — он всё не мог разобрать, когда тот серьёзен, а когда шутит, когда действительно недоволен, а когда хочет поддеть. Илам это, кажется, видел и оттого забавлялся ещё сильнее.       Ещё в самый первый раз, когда их с Габи привели к Иламу после заключения, тот непонятно хмыкнул, оглядывая их с головы до ног.       — Надеюсь, вы быстро учитесь, — сказал он и тут же потребовал принести себе кувшин с водой. — И сделайте так, чтобы вас не ловили по углам.       Тогда Ильясу показалось, что муж господина злится. Может, от того, что на него повесили обязанность следить за ними, словно за неразумными детьми, а может, потому что просто они с Габи ему не понравились. Но скоро Ильяс стал думать, что не нравится Иламу только он.       — До чего бледная кожа, — как-то насмешливо сказал он, когда Ильяс помогал ему одеться после ванны. — И как Каруф не теряет тебя в простынях?       Ильяс мучительно покраснел, а позже пожаловался Габи, что кажется, чем-то навлёк на себя недовольство Илама.       — Глупости, — фыркнул на это Габи. — Он просто потешается над тобой. Не бери в голову и поменьше обращай на это внимания.       — А ещё он называет господина по имени. Прямо как ты.       — Неудивительно.       И всё, никаких препирательств или вспышки гнева — упоминание о господине Габи воспринял спокойно. Габи вообще стал спокойнее и расслабленнее, несмотря на их положение. Будто окончательно принял альфу и его заботу о них. Ильяс боялся до конца в это поверить… неужели всё, о чём он мечтал, сбудется? Габи здесь, с ним в гареме, и не чувствует себя запертым?       Они с Ильясом решили не упоминать в разговорах ни наказание, ни господина, чтобы их никто не мог услышать даже случайно. Адар и Эсер не могли достать их на детской половине гарема рядом с Иламом и, кажется, сам факт наказания их успокоил — им с Габи не угрожали и не передавали записок.       А ещё Ильяс видел Талгата и смог убедиться, что с ним всё хорошо, никто не узнал о подготовке побега. Они лишь однажды пересеклись взглядами, но тут же отвернулись, чтобы Шарам, юный господин Талгата, этого не заметил.       Но уже вечером оказалось, что глаз Шарама был зорок. Ильяс прогуливался по саду, собирая по поручению Илама свежие цветы, когда Шарам налетел на него, заставив выронить корзинку. Красные лепестки тревожно усыпали дорожку.       — Ты снова здесь, рядом с ним! Не понимаю, почему отец не казнил тебя, но клянусь, я сделаю это сам, если ты посмеешь приблизиться!       Ильяс склонил голову, не смея взглянуть в разгневанные глаза юного омеги.       — Я…       — Молчи, иначе я закопаю тебя прямо здесь!       Ильяс задрожал, сжимая непослушные пальцы.       — Шарам, маленький мой скорпион, — нежно пропел Илам и взмахнул платком, останавливая пылкую речь своего сына. Ильяс не заметил, как он появился, укутанный в белые одежды от горла до запястья.       Шарам сглотнул и склонился перед ним сам.       — Папа…       — Не позорься ни перед своим омегой, ни перед самим собой. И откуда в тебе столько неуверенности? Или Талгат плохо обращается с тобой?       — Нет-нет!       — Тогда иди, — Илам отмахнулся, а Ильяс наконец смог поднять корзинку. — Не зря я решил проверить, отчего ты так долго возишься с цветами. Как же ты столько прожил в гареме и не научился отстаивать себя ни на словах, ни на деле?       — Простите…       Но Илам будто не услышал его, скомкал платок, глядя вслед ушедшему сыну.       — Ох, за что Каруф ниспослал мне тебя? Ты так просто ведёшься на любые подколки… может, мне научить тебя драться?       — Ох, но вы ведь не хотели, чтобы я дрался с вашим сыном? — выдохнул Ильяс испуганно и удивлённо.       Илам перевёл на него задумчивый взгляд, моргнул и вдруг рассмеялся. Ильяс смутился ещё больше и робко улыбнулся, не зная, стоит ли попросить прощение за слова, который показались омеге глупыми, или же лучше промолчать.       — Ты прав, — наконец сказал Илам, всё ещё улыбаясь.       От смеха в уголках его глаз собралась влага, в щёки разрумянились. Теперь Илам не выглядел таким строгим, как обычно, но Ильяс знал, что стоит тому чуть встряхнуться, и взгляд вновь станет пронзительным и суровым.       — Не стой без дела, я всё ещё хочу получить свежие цветы, — сказал Илам, разворачиваясь, на мгновение задержал на Ильясе взгляд и вздохнул: — Где он тебя только взял? Скажи мне, если Шарам будет докучать тебе. Этот ребёнок совсем забыл об осторожности и приличиях.       Ильяс сомневался, стоит ли воспринимать эти слова всерьёз. Он совсем не мог представить, чтобы пришёл к Иламу с жалобой на его сына! Но теперь, мягко массируя сильные мышцы спины и плеч, он вдруг задумался, может ли напомнить Иламу о другом предложении — научить драться?       — Чего застыл? Залюбовался? — Илам обернулся на него, поводя плечами и сверкая задумчивой улыбкой.       — Нет-нет, что вы! — Ильяс прижал ладони в масле.       — Нет? Ты считаешь, что я недостаточно привлекателен, чтобы быть мужем Каруфа?       Ильяс перепугался, но встретившись с насмешливым взглядом, расслабленно выдохнул. Надо научиться отвечать Иламу, хоть как-то.       — Не мне обсуждать выбор господина. Но даже я могу понять, что вы, Илам-бей, достойный сильный омега. Достойнее Эсера-бея и Адара-бея.       — И достойнее Габи?       Ильяс опустил взгляд, возвращаясь к массирующим движениям.       — Чего же ты молчишь?       — Я… — Ильяс бросил взгляд по сторонам, а потом склонился, будто давил руками на плечи, на самом же деле, чтобы тихо ответить на ухо: — Я был бы счастлив, если бы Габи стал мужем господина. Но пожалуйста, давайте не будем о нём. Вместо слов, лучше бы вы научили меня драться, как и обещали.       — Вот как, — Илам расслабленно вытянулся, подставляясь его рукам. — Думаешь, твой Габи ничего не заподозрит, если мы уединимся? Не буду же я делать это у всех на виду.       Лицо Ильяса запылало от вкрадчивого тягучего голоса, будто Илам говорил вовсе не о тренировках. Не мог же он вправду… или мог? Или вновь испытывал выдержку Ильяса?       — Илам-бей…       Он сперва почувствовал смех Илама и лишь затем услышал — его спина чуть подрагивала под замершими ладонями.       — Не бойся, цыпленок, омеги моего мужа меня не интересуют.       — Я вовсе не… — начал было оправдываться Ильяс, ругая себе за то, что вновь показался глупцом в глазах Илама, но тот прервал его лепет очередным смешком:       — Замер, будто увидел гадюку на своём пути. Ну всё, ты скоро протрешь мне дыру у лопаток, — омега поёрзал, сбрасывая с себя руки Ильяса и показал на мази, намекая на окончание массажа. — Кажется, массаж всё же не твоё, чистить вольер твоим рукам даётся куда лучше.       Ильяс пристыжено опустил глаза, торопливо втирая в покрасневшую кожу мазь — так отвлёкся на свои переживания, что совсем забыл о массаже!       Илам в накинутом на плечи халате обернулся к Ильясу и позабавленно хмыкнул.       — Приходи завтра вечером, если твой омега тебя отпустит. А сейчас займи себя чем-нибудь полезным, пока я сам не придумал тебе занятия. Ступай.       — Илам-бей, я мог бы порадовать вас игрой на флейте, даже господину она нравилась, — Ильяс поклонился. — Только у меня больше нет инструмента.       — Я подумаю, — омега махнул рукой, и Ильяс не стал больше испытывать его терпение.       Стоило выйти в сад, чтобы всё обдумать, как ноги привычно привели его к вольеру Яшуна. Зверя выпускали на ночь и ещё на прогулки с Иламом или его старшим сыном, но сейчас тот был с дрессировщиком. Ильяс не стал им мешать, сворачивая с дорожки.       Он старался никому не попадаться на глаза и ни с кем не заговаривать, хотя его и так сторонились, зная о наказании. Эта отчуждённость могла бы стать пыткой, если бы не было Габи, Вафира и даже самого Илама. И хотя они с Габи не позволяли себе не то что поцелуев — объятий — Ильяс всё равно испытывал тёплое счастье, глядя на любимого омегу. Очень хотелось вернуться обратно под крыло господина, но и здесь, у Илама, было спокойно.       — Ты скоро закончишь? — Ильяс нашёл Габи, чистящим ковры, и хотел присоединиться, но тот покачал головой.       — Это последний, подожди.       Ильяс присел в углу на старые подушки и залюбовался своим потным, всклокоченным омегой. Мог ли господин представить себе такого Габи? Мог ли представить эти руки за работой, а не за ласками и не за игрой на лютне?       Габи выглядел восхитительно и на коленях за чисткой ковра, но всё же это было не его место. Габи должен был сидеть рядом с господином в дорогих тканях и украшениях, чтобы изящно убранные локоны переливалось в неярком свете, а глаза горели превосходством.       — Что? — поймав его взгляд, спросил Габи, запястьем пытаясь убрать со лба выпавшую прядь. Ильяс, быстро оглянувшись по сторонам, отвёл прядку за ухо нежным прикосновением.       — Просто залюбовался.       — Ох, — рассмеялся Габи. — Не говори подобных вещей, иначе мне придётся нарушить запрет Илама. Кажется, он просил, чтобы нас не ловили по углам.       Ильяс смутился, но всё же не смог сдержать улыбки, как и осуждающего:       — Илам-бей.       Габи хмыкнул и вернулся к ковру. А Ильяс вновь задумался о предложении Илама, вправду ли он возьмётся учить Ильяса. И не доставит ли это ему ещё больше хлопот — он и без того был вынужден присматривать за двумя взрослыми омегами, словно за детьми.       — Илам-бей предложил научить меня драться, — сказал он, когда Габи отстранился от ковра.       — Что? Не ты ли говорил, что не нравишься ему?       — Думаю, он находит жалкой мою манеру держать себя, — вздохнул Ильяс под позабавленный смех. — Или хочет, чтобы я подрался с его сыном.       Габи удивлённо вскинул брови и потянул Ильяса за собой в комнату для слуг, по дороге выслушивая рассказ о сегодняшнем дне.       — Давай завтра я пойду с тобой, — предложил Габи, шагая всё медленнее. — Может, и меня он чему-то научит? Заодно прослежу, чтобы он не сделал тебе больно, — Габи нахмурился и неожиданно взмахнул руками. — Почему Талгат не следит за своим мальчишкой? Тот, кажется, совсем обезумел от ревности. Ты заметил? Он сегодня за обедом смотрел на тебя как на ядовитую опасную тварь.       — Ох, Габи! Тише, — Ильяс оглянулся, надеясь, что их никто не услышал. «Этот мальчишка», как Габи назвал Шарама, вполне мог наказать его, если об этом доложат. — Тише, — повторил он мягче и улыбнулся.       — Ты ведь и правда не вспоминаешь о Талгате?       Вопрос Габи прозвучал едва слышно, а его внимательный взгляд пронзил Ильяса. Кажется, пылко обвиняя другого в ревности, Габи пытался скрыть свои чувства.       — Я сожалею о том, что наша дружба закончилась. Теперь каждый из нас будет счастлив в отдалении друг от друга. Но Габи, — Ильяс говорил откровенно, не утаивая лёгкой грусти по Талгату. — Я с тобой. Все испытания я готов пройти рядом с тобой.       Они не могли прикоснуться друг к другу, но Габи легко тронул свои губы ладонью и отправил невесомый поцелуй Ильясу, словно принимая его слова.       В комнате для слуг они жили не одни, кроме Вафира, там были ещё двое, которые прислуживали Иламу, а сейчас с явным удовольствием сплетничали.       — Слышал, учитель Шарам-бея снова отчитывал его, будто тот безродный мальчишка? Зачем юный господин продолжает это терпеть?       — Ох, не знаю, но видел ли ты его новый подарок Талгату? Такой дорогой браслет с золотыми нитями… и чем только он заслужил всё это?       Ильяс поджал губы. Приняли бы они, если бы узнали, что подарки и внимание Шарама это проявление его чувств к Талгату? Ильяс надеялся, что любовь юного господина смягчит сердце Талгата и позволит ответить взаимностью.       И что Шарам будет осторожнее в своих знаках внимания и чувствах. Хотя до юного омеги Ильясу не было дела, но он переживал за Талгата.       — Неправильно это, не должны юные господа дарить такие подарки… Ещё и омеге, — слуга произнёс это и вдруг осекся, искоса поглядывая на Ильяса с Габи.       Ильяс почувствовал, как от жара запылало лицо. В гареме нигде не было спасения от сплетен, даже здесь, на детской половине! Он оглянулся на Габи, который лишь презрительно прищурился, и поспешил лечь на свою постель, отворачиваясь от сплетен и косых взглядов.       Но даже от его недовольного взгляда слуги замолчали, и Ильяс в очередной раз подумал, что Габи здесь не место. Властный, дерзкий и сильный, умный и соблазнительный — такой омега должен командовать слугами, а не быть среди них. Такой омега может учиться драться у Илама, быть с ним на равных, ядовито отвечать Эсеру, не боясь удара в спину, и презирать Адара. Такой омега может быть любим господином.       Ильяс сел на свою постель, открыл баночку с кремом, чтобы занять себя хоть чем-то. Вафир, невзирая на возможное наказание, как-то выпросил дозволения у Илам-бея оставить крем для Ильяса. И здесь, на детской половине гарема, никто не смел украсть у него баночку или хотя бы спрятать. Лишь один раз Ильяс заметил, что кто-то оставил едва заметный след на поверхности — наверняка не устоял перед искушением попробовать.       Мысли всё равно возвращались к Габи и господину. Как им быть дальше? Действительно ли Габи оставил мысль покинуть гарем? Им нельзя было говорить о побеге, но хоть что-то Ильяс должен узнать! Нужно найти способ…       Он бросил взгляд Габи в спину, рассеянно смазывая руки. Казалось, любимый омега стал ещё больше недосягаем, чем прежде.       Так близко, но не коснуться…       Ильяс поймал взгляд Габи, и может, ему показалось, но он увидел там ту же тоску, то же желание. Впрочем, почему показалось? Ильяс был уверен, что видел именно это.       Он засыпал с мыслями, что должен найти способ остаться с Габи наедине. Необходимость разговора зудела под кожей, пульсировала тяжестью в висках. В его жизни было так много неопределённости в последнее время! И Ильяс не мог найти покой.       На следующий день с самого утра Ильяса позвал к себе Илам — он кивнул на небольшой свёрток в руке другого слуги.       — Развлечешь меня после завтрака, хочу прогуляться по саду.       Слуга протянул свёрток Ильясу и тот, раскрыв его, увидел свою флейту.       — С удовольствием, Илам-бей! — Ильяс прижал её к себе. Она была кусочком его прежней беззаботной жизни, когда не приходилось беспокоиться о завтрашнем дне, а сердце не знало ни пыла страсти, ни горечи разочарований. Уже не терпелось прикоснуться к ней губами и представить, что когда-то на душе вновь будет так же спокойно.       Он носил её при себе всё утро, с нетерпением дожидаясь, когда же Илам позовёт к себе на прогулку. И когда это наконец произошло, поднёс флейту к губам ещё раньше, чем получил одобрительный кивок.       Они устроились у небольшого пруда. Илам читал, откинувшись на подушках, пока Ильяс, сидя чуть в стороне, играл. Он играл, думая о книгах, что остались в его комнате в гареме. О подарке, что не пришлось подарить Габи, отдав его взамен на возможность побега. О неслучившемся побеге и… Ильяс всеми силами отталкивал от себя эти мысли — сердце сковывало тревогой, а мелодия начинала дрожать. Лучше думать о книгах. О непрочитанных и тех, страницы которых были смяты и затёрты, от того сколько раз их перелистывали. И о тех, что он не успел обсудить с господином, которыми ещё не поделился с Габи.       — Ильяс!       Ильяс вздрогнул, обрывая мелодию, и наткнулся на недовольный взгляд Илама.       — Прошу прощения, Илам-бей! Я совсем заигрался, что вы сказали?       — Я спросил, всё ли ещё ты настроен учиться бою?       — Да, Илам-бей. Но только могу ли я попросить… Габи хотел бы пойти со мной.       Всё ещё недовольное невнимательностью лицо Илама разгладилось, прежде чем его губы сложились в ухмылку, а брови взмыли вверх. Ильясу был знаком этот насмешливый взгляд, и он перенёс его легче, чем прямой укор.       — Подумать только, — рассмеялся Илам и махнул рукой: — Пусть приходит. И тоже будет драться.       — Благодарю, Илам-бей! Уверен, наблюдение за тем, как Габи упражняется, доставит вам больше удовольствия, чем мои неуклюжие попытки. Габи кое-что смыслит в этом.       Илам небрежно отмахнулся, не сразу обрывая, и его взгляд вновь стал насмешливо-острый.       — Видимо, так Каруф и выбрал его? Слишком долго смотрел. Как и ты, — совсем негромко добавил он, так, чтобы услышал только Ильяс.       Ильясу в лицо будто дохнуло солнце — так стало жарко и невозможно дышать. Ну почему Илам не оставлял попыток задеть его? Хоть и был на их стороне и помогал господину. Нужно было что-то ответить, но язык словно прилип. Не дождавшись реакции, Илам заговорил первым.       — Подойди.       Ильяс спрятал инструмент и поднялся со своей подушки, смотря под ноги и не решаясь больше поднять взгляд на Илама.       — Возьми, — Илам протянул ему книгу, которой был увлечён. — Каруф говорил, с тобой интересно обсуждать прочитанное.       — Ох, господин правда?.. — Ильяс растерялся, но книгу прижал к груди и поклонился. — Спасибо.       — Правда. Если бы он выбрал себе глупого омегу, я был бы очень удивлён. Надеюсь, Габи не таков?       — Нет-нет, что вы! Габи достойный господина омега! — Ильяс вскинул голову и попался на самодовольный прищур Илама.       — Значит, ты считаешь, он мог бы сидеть рядом со мной на равных, принимать внимание Каруфа и быть его мужем?       — Разве можно мне говорить об этом, Илам-бей?       Илам улыбнулся ему на удивление спокойно и без издёвки.       — Мне нравится твоя осторожность… что же. Иди, займи себя чтением. Мне нужно, чтобы вечером ты был с пустой головой. Ах да, и погуляй с Яшуном пораньше.       Ильяс с удовольствием выполнил указания Илама, столь воодушевлённый игрой на флейте и разрешением для Габи прийти вечером учиться бою. К тому же он так давно не читал книг! Ильяс жадно припал к страницам, чуть не пропустив свои обеденные обязанности. Пришлось самому пообедать чуть позже, а сразу после он пошёл к Яшуну, что, впрочем, не казалось ему обязанностью. На встречу к ягуару Ильяс шёл, как к другу.       По дороге к его вальтеру Ильяс увидел Габи, тщательно намывающего мраморный борт фонтана. Он успел лишь бросить ему, что Илам-бей ждёт их обоих вечером. Но и это не опечалило — несколько часов и они смогут быть вместе, хоть и под присмотром Илама, всё равно — Ильяс был рад и просто стоять рядом со своим омегой. Отчего-то предстоящей тренировка будила внутри радостное возбуждение, будто это было специально дня них двоих, их шансом надышаться друг другом.       Вечером, когда Ильяс пришёл к Иламу, Габи уже был там. Илам кивнул слуге, чтобы тот оставил их, и открыл дверь, ведущую из покоев в небольшой сад, закрытый от чужих глаз высокой живой изгородью.       — Тренироваться будете здесь. И постарайтесь не помять цветы.       Пятачок, выложенный плиткой, был окружён пышно цветущими кустами. Посреди них журчал небольшой фонтан, а рядом были накиданы подушки. Илам опустился на одну из них, подпёр кулаком подбородок и окинул взглядом Ильяса и Габи, замерших в нерешительности.       — Сперва я хочу увидеть, на что вы способны.       Ильяс оглянулся на омегу рядом с собой и наткнулся на такой же растерянный взгляд. Габи нахмурился, чуть поджал губы. Наверняка как и Ильяс думал о том, что не может просто так взять и напасть на него. Он не был уверен, что сможет даже защититься от Габи — внутри всё сжималось от мысли причинить любимому омеге боль.       Илам выразительно изогнул бровь и усмехнулся.       — Разве вы пришли сюда постоять? Только посмотрите на этих воробушков!       — А ты? Разве ты пришёл смотреть на нас, а не учить?       Ильяс обмер. Он всё это время наблюдал за Иламом, а потому разглядел в ответ на дерзость Габи и жёсткую линию губ, и хмурый взгляд.       — Ты забываешься, — Илам медленно поднялся, хлопнул руками и крепко сжал их, выражая недовольство. — На первый раз я тебя прощаю, но потом… потом наказание за твою дерзость станет получать Ильяс.       Ильяс с Габи оба замерли.       — Господин дорожит Ильясом, он не оценит подобный ход, — угрюмо возразил Габи, но всё же склонил перед Иламом голову.       — Габи! — Ильяс всем собой умолял его замолчать, но не потому, что боялся своего наказания — он боялся, что их снова могут разлучить.       — Каруф поймёт меня. И твоя дерзость наверняка ему пришлась по душе, но моя угроза — на ваше же благо. Надеюсь на твоё благоразумие, Габи, — Илам подошёл к Ильясу, взял за руку и развернул, показывая, как нужно сделать стойку. Потом бросил взгляд через плечо на Габи. — Уверен, что ваше наказание здесь лишь твоя вина, Габи. Каруф многое прощает тебе и вам обоим, но я — не стану.       Ильяс часто сглатывал и невольно сжимался в ожидании удара — после всего разве Илам станет щадить? Но на удивление, тот двигался медленно, чтобы они успели разглядеть его выпад и запомнить.       — Если я бью тебя спереди, твоя задача увести мою руку и перехватить. Либо заставить мою же силу обернуться против меня и уронить. Теперь бей ты, в полную силу.       Ильяс честно попытался, и хотя удар вышел слабым, Илам отвёл его выпад, как и говорил. Ильяс, ведомый силой своего же удара, упал на подушки. Он вскрикнул от неожиданности, а Габи тут же оказался рядом, его глаза полыхали гневом.       — Всё нормально, я просто не подготовился, — поспешил успокоить его Ильяс и, забывшись, взял за руку.       И тут же, испугавшись, отдернул руку. Габи, растерянно замер, не решаясь — помочь Ильясу подняться или отойти.       — Вам придётся трогать друг друга, если хотите драться, — глядя на них со стороны, сказал Илам. От махнул на Ильяса рукой: — Помоги уже ему встать.       Ильяс осторожно протянул руку, позволил потянуть себя вверх, но как только встал на ноги, тут же отнял ладонь.       — Я покажу ещё раз, а потом вы должны повторить.       Ильяс уже увереннее занял положение и даже сумел удержаться на ногах, когда Илам отразил его удар.       Когда настала их с Габи очередь, казалось, Илам не сможет сдержать смеха — столько забавы было в его взгляде, когда он наблюдал, как Габи нерешительно мялся, не в силах напасть.       — Это невозможно, — фыркнул он. — Я не прошу вас драться в полную силу, но хотя бы протяни к нему руку!       Габи нахмурился, дождался кивка Ильяса на свой вопросительный взгляд и сделал осторожный выпад. Ильяс отвёл его руку так, будто это был не бой, а танец. Однако Илам лишь довольно кивнул.       — Ещё раз, — сказал он.       С каждым разом их движения становились увереннее, Ильяс даже робко улыбнулся, когда в очередной раз отразил атаку Габи и заставил его пошатнуться. Габи улыбнулся в ответ — он тоже двигался увереннее, резче. И хотя это ещё мало напоминало бой, но на неловкие топтания начинающих танцоров больше не проходило.       Они распалились настолько, что Ильяс, начавший отражать удар Габи раньше, чем тот его нанёс, завалил их обоих на пол. Габи упал, глухо ударившись спиной о пол и охнув, Ильяс наполовину накрыл его собой, больно зажав руку под грудью.       — Осталось научиться падать, — сказал со стороны Илам и повернулся к столику взять пиалу с прохладной травяной настойкой.       Габи тут же перестал охать и, не дав растерянному Ильясу отстраниться, совсем коротко коснулся губами его щеки, пока Илам не видел. Но Габи ошибся.       — Если бы здесь был не я, — начал Илам, покачивая пиалой, пока пылающий щеками Ильяс спешно слезал с Габи. — Твоя выходка дорого обошлась бы вам обоим, Габи.       — Вы не касаетесь человека, которого любите? — Габи сел, смотря Иламу в глаза и больше не показывая своей боли. Ильяс же внутри рвался осмотреть ему спину, но ему пришлось молча встать рядом, чтобы не провоцировать Илама. Щека от поцелуя горела, след будто бы остался на коже Ильяса, обещая невозможное.       — Прежде всего я думаю о безопасности этого человека. О том, чтобы не навредить. О том, чтобы он жил без боли. А ты, — Илам небрежно ткнул пальцем в сторону Габи. — Своей мимолётной прихотью ты ставишь под угрозу его жизнь. Ты ничем не разумней моего маленького скорпиона, который заполучив Талгата, пытается жалить всех вокруг. Пока его самого не раздавят, — Илам хлопнул ладонью по колену, его взгляд стал таким же жёстким и пугающим, как у господина.       У Ильяса всё задрожало внутри, захотелось упасть на колени, но он стоял рядом с Габи, на его стороне.       Габи стиснул зубы. Он выглядел так, будто готов спорить, но не сказал ни слова. Только отвёл взгляд, сжал кулаки. Ильясу хотелось прикоснуться к нему, успокоить, но Илам всё ещё смотрел жёстко и пристально, и под этим взглядом не получалось ни двинуться, ни вздохнуть полной грудью.       — Тебе нужно научиться сдерживать свои эмоции, свои порывы. Свою дерзость, в конце концов. Если ты ещё не понял: иногда нужно чем-то жертвовать, чтобы получить большее. Будь мягче — научись этому у Ильяса, и перестань во всем видеть повод для бунта.       Ильяс неуверенно перевёл взгляд на Габи, тот все ещё хмурился, но выглядел больше не злым, а задумчивым. Ильяс задумался и сам — слова Илама звучали, будто он не просто отчитывал нерадивого гаремного омегу, а давал наставления. Сердце дрогнуло, стоило подумать, что и Илам — первый муж господина, величественный и сильный омега, которому известно много больше, чем им вдвоём, — и он тоже видит Габи достойным. Иначе стал бы он тратить свои слова на поучительные речи?       — Ты можешь трогать его, пока вы тренируетесь со мной. Но за пределами этого сада — сделай так, чтобы ни одна живая душа не узнала о твоих чувствах. Необходимость казнить вас расстроит Каруфа.       Ильяс вздрогнул.       — Спасибо, — вдруг сказал Габи. Его голос был сух, будто слова пришлось тащить силком из нутра. Он всё ещё был напряжен, словно готов в любой момент вцепиться зубами — стоит только протянуть руку. Но в глазах его была если не благодарность, то принятие.       Ильяса хватило только на то, чтобы прижать руки к груди и кивнуть.       Он не сразу понял, что слова Илама были разрешением — только когда Габи коснулся его руки, а Илам вместо того, чтобы разозлиться, лишь отвёл взгляд.       Габи поднялся, и за прикосновением рук последовал ещё один поцелуй, чуть дольше, но всё такой же невинный, а потом он выдохнул Ильясу на ухо:       — Прости меня.       Большего Габи себе не позволил, и они продолжили тренировку, стараясь не падать. А потом, Ильяс и представить себе не мог, что о них позаботятся, — Илам позвал лекаря осмотреть Габи после падения. Ильяс был ему так благодарен, что едва сдержал слёзы. Почему же у господина лишь первый муж был столь великодушен, умён и открыт сердцем?       В это мгновение Ильяс простил ему все лёгкие издёвки и подколки в свою сторону.