Se la vie

— Надо позвать кого-то из учителей, — слышу чей-то голос. — Да? И что они сделают? — Ну это уже голос Веры. — Они молчали на линейке. Думаешь сейчас будут говорить? — Мою соседку по комнате тоже избили, но не так сильно, — раздался писклявый голос. — И девочку из соседней комнаты. Но они сказали, что разделись и на стол легли, испугавшись, что их так же изобьют, как и Катю. Открываю глаза, и вижу в нашей с Верой комнате сразу же полшколы. Кто-то даже в комнату не поместился, и стоял в коридоре. — И за что наши родители платят деньги? — Сказала Морозова из одиннадцатого. — За то, чтоб какая-то сука нас истязала? У меня отобрали два мобильных и два ноутбука. — А зачем тебе так много? — Спросила Вера. — Ну, когда первый мне надоедает я по второму занимаюсь. Ещё у первого камера хорошая, а у второго скорость. Ну это не важно. Просто отобрали и всё. Вон, тот мужик, с которым она ходила, противный такой тип. Грубый и мерзкий. Мне на его месте противно было бы рыться по чужим трусам. Он ведь у меня сигареты отобрал, три блока. — Ты по сколько куришь? — Тут уже у меня вопросы появились. — По три пачки в день, — и сама же Морозова удивилась. — А что? У меня уже ломка началась. Руки трясутся, я хочу покурить. — Они отобрали мои цветы! — Зарыдала вдруг какая-то пятиклассница. — Все горшки с моими цветами. — Они просто испугались, что Вероника их выкурит, — сказала девчонка с толстыми линзами очков, кивнув на Морозову. — Она сейчас курит даже хлеб. — Это как? — Не поняло большинство. — Ну зачем ты им сказала? — Морозова вздохнула. — У меня ломка. Ясно? Я просто беру кусок хлеба и зажимаю его пальцами, и делаю вид, что курю в надежде обмануть мозг. — И как? — Пока никак. — Вы что тут все делаете?! — Раздался вдруг грозный мужской голос, и все с визгом разбежались. К нам в комнату заглянул тот тип, что рылся в вещах. — Спать всем! — Кате нужна медицинская помощь! — Сказала Вера. — И тебе она понадобится, если сейчас же не ляжешь спать, — прорычал он и вышел, громко хлопнув дверью. — Нет, ну какой же больной ублюдок, — тихо возмутилась Вера, чтоб тип не услышал. — Кать, нам надо как-то об этом сообщить твоим родителям. — А я прям не знаю? — Даже лежать больно. — Мне кажется, что я завтра на уроки не пойду. — Не боишься? С такой-то директрисой. — Да пошла она в жопу, — закрываю глаза и кажется, что засыпаю. Утром просыпаюсь оттого, что Вера начинает собираться на учебу. Я же вся сонная осознаю, что мне стало только хуже. Тело так ныло от боли, что я случайно громко застонала и повернулась к стенке. Хочу просто заснуть и проснуться без этих травм. — Кать, тебе сильно больно? — Неа. — У тебя подушка вся мокрая от слёз. — Чего? — Я даже обернулась к ней, и тут же вскрикнула от боли. — Ты всю ночь плакала, когда спала. Я в начале думала, что ты не спишь, а потом смотрю, что ты оказывается спишь, и слёзы просто текут. Настолько больно? Не отвечаю, но подушка и правда мокрая. — Думаю, что учителя поймут почему ты не пошла на занятия. На завтрак хоть пойдёшь? — Нет. Она ушла, а я только сильней укуталась в одеяло, и снова заснула. Проснулась ближе к обеду, и тоже на него не пошла, хоть стала чувствовать себя лучше. Блузка была полностью уделана кровью, а в некоторых местах даже порвана. Надо что-то делать. Рядом в километрах двух есть деревня, и там точно есть телефон. В воскресенье в деревню разрешали ходить, чтоб купить себе что-нибудь. Но туда пускали не всех, только с девятого класса. Те, кого не пускали, обычно искали тех, кто туда собирался, давали деньги и просили что-нибудь купить. Мне так в седьмом классе, старшеклассница полностью всё из моего списка купила, а там были и чипсы, и газировка и даже наушники. Старая директриса считала, что такой поход до деревни неплохой, и что нам всё же не следует сидеть в четырёх стенах, и можно спокойно отпускать на целый день гулять. Надо было только подойти к завучу и сообщить, что идёшь и до скольки там будешь. Не знаю, догадывалась ли она, что старшеклассники ходят туда бухать или нет, но все очень любили сидеть в местном баре, куда я тоже собираюсь пойти в это воскресенье. Ребята говорили, что документы там не спрашивают, так что нормально. — Как себя чувствуешь? — Вера зашла в комнату. — Нормально. — Иди поешь, я хотела тебе принести, но этот противный мужик не дал, сказал, что есть надо только в столовой. Ещё он везде таскается с какой-то записной книжкой, и что-то в ней всё время строчит. — Да наверное, он стукач, — запасной блузки у меня нет, и вот думаю сходить к завхозу и попросить. — Вот и строчит в ней, кто что вытворил, чтоб потом доложить этой больной на всю голову. Ты в воскресенье в деревню пойдёшь? — Разумеется. — Вот там и позвоним родителям. Осталось только дожить до этого воскресенья. — Главное, чтоб ей в голову не пришло отменить этот выход. Кстати, я что узнала, у нас уже двое учителей подали заявление по собственному, и через две недели они уйдут. — Что так? — Сказали, что их не устраивает новый директор, и что она даже для них свои порядки придумала. — А что за порядки? — Да эта стерва всех не устраивает. — Они сказали, что она требует с них докладывать об учениках и других учителях. В общем, стукачей вербует. И мне вот кажется, что стукачей вербовать она будет не только среди своих сотрудников. — И так понятно, — прикасаюсь пальцами к ране на щеке, болит ужасно, как и все раны на моём теле. — Ненавижу таких людей. Я сходила к завхозу, и была неприятно удивлена, узнав, что запасной комплект формы теперь не будут выдавать. — Маргарита Сергеевна сказала, что надо урезать на это бюджет, так что идёшь и стираешь руками. — А стиралки? Они же были ещё в том году. — Ими нельзя теперь пользоваться. Новый директор, новые правила. — Но у меня она ещё и порвана. — Могу только нитки с иголкой дать. И то кажется, что и их новый директор запретит. — Дайте нитки тогда. — Белых нет, есть только чёрные. — Давайте и их. — Тогда садись и зашивай тут у меня. С иголкой не отпущу. — Почему? Я её верну. — Если директриса или её помощник найдут её у тебя, то у тебя будут проблемы, да и у меня. — Всё настолько плохо? — Даже не представляешь насколько. Вы же с первого все тут, а мы за две недели до конца каникул тут. Я сидела в её коморке, и под тусклым светом лампы зашивала чёрными нитками свою блузку. — Все были просто в шоке от новых правил. Несколько учителей уже написали заявления об увольнении. Я в том числе. — Да ну? А вас-то как коснулось? — Ну вот этим всем. Я не хочу быть стукачкой, а тем кто отказался, прямым текстом пообещали устроить «весёлую» жизнь. — А многие стукачить согласились? — Я даже не знаю, нас по очереди приглашали к ней в кабинет. — М-да уж, — говорю, глядя на свою блузку. Выглядит ужасно, но я всё равно в пиджаке хожу, так что думаю, что никто не заметит. — Кать, ты лучше не нарывайся, — Да знаю, — сразу вспомнилось, как она Меладзе разорвала. Этот плакат со мной столько лет был, я даже думала его домой забрать, но там у меня и так вся стена в нём. Пожалуй, надо было его забрать. — А у вас телефон есть? — У всего персонала конфисковали мобильные. На случай, если кто-то из учеников попросит позвонить. — А по поводу деревни? — Вот тут под вопросом. Я точно не знаю, но пока она ничего не решила, пользуйтесь возможностью. — Она собралась полностью нас изолировать? — Даже страшно подумать для чего. Что такое с нами тут должно твориться, чтоб об этом не знали взрослые? — Но родители потом всё узнают. — А ты думаешь, что твои родители ничего не знают? Она, как только вступила на пост директора, то тут же отправила по электронке всем родителям новый свод правил, и согласны ли они на такие условия. — Что? — Вот это было что-то новое. — То есть мои родители в курсе всего? — Да. Ну и на кой хрен они меня тогда сюда отправили?! — А родители многих отказались? — Я не могу сказать. Наверное. Самое ужасное, что мне никто ничего не сказал. Судя по всему, всем кто тут тоже. Хотя, что мне удивляться? У моих родителей давно уже свои семьи, и я для них никто. Это весьма обидно осознавать. Наверное, пока я тут они уже разводятся, папа к любовнице с детьми, а мама к любовнику. Надо всё равно позвонить и всё выяснить. — А где она в начале года новых учителей возьмёт? — Да и школа сама всё же далеко располагается от населённого пункта. — А ты думаешь у нас все уволятся? Гнилых людей много, если одна половина уйдёт, то другая останется. Ну будет у них больше нагрузка. Возможно, что сама директриса будет что-то преподавать, как и её прихвостень. Возвращаюсь в комнату, и тут же докладываю всё, что узнала своей подруге. — Погоди, то есть мои родители знали, что вот такая вот жопа, и всё равно меня сюда послали? — Да! — А ты точно всё правильно поняла? — Правильней некуда. — И твой план? — В воскресенье идём в деревню и звоним родителям. Явно, целой деревне она не могла запретить иметь мобильный. — До воскресенья нам надо ещё дожить, — по Вере было видно, что она расстроена. — Четыре дня. Тебя в первый же день избили. Что будет дальше? — Нормально всё будет дальше, — отмахиваюсь. — Самарина Катя, немедленно к директору, — раздался голос из динамиков в коридоре. — Интересно, где я умудрилась накосячить, что даже привлекла её внимание к себе? — Как будто ей нужен повод? Кать, ты только помалкивай там, а то снова побьют. Я не особо спешила, когда шла к ней в кабинет. Остановившись перед её дверью, я тяжело вздохнула и без стука вошла в кабинет. — Стучать тебя, конечно же, никто не учил, — сказала директриса, что-то записывая в записную книжку. — Почему отсутствовала на завтраке, уроках и обеде? — А вы не видите? Вы меня избили так, что я просто была не в силах встать. — Да? — Она улыбнулась, как маньячка, уперев подбородок об руку. — Подойди сюда, солнце моё. Делаю шаг к ней и замечаю кровь на полу. Это моя или чья? Она похоже решила оставить эти следы, чтоб другие дрожали. Что будет потом? Весь пол и стены кровью зальёт? — Сильно болит? — Я прям слышу это удовольствие в голосе, она самая настоящая садистка. — Не дождётесь, — останавливаюсь в метре от неё. Она вдруг засмеялась, да так звонко, что я вздрогнула и совсем растерялась. — Ты мне даже нравишься, — это комплимент или угроза? Мне лично уже страшно. — Вот только всё равно придётся тебя наказать. И говорит так, словно ей этого ужасно не хочется, но поделать она ничего не может, правила есть правила. — Иди ко мне, — она поманила меня пальцем. — Не бойся. — Не бояться?! Вы меня тут наказать собираетесь и говорите, чтоб я не боялась? Она вздохнула и, протянув руку, схватила меня за запястья, я даже увернуться не успела, так быстро она это сделала, и потянула к себе. — Ну что ты сопротивляешься, дорогая? — Она так резко меня дёрнулась на себя, что я упала к ней на колени. Тут же пытаюсь вскочить, но женщина обнимает меня и не позволяет встать. — Тише. — Говорит и улыбается, пока я всячески дёргаюсь, и пытаюсь разжать её руки. — Ну что же ты такая непослушная? Я уже устала даже, а после, когда вдруг почувствовала её губы на своей шее, застыла в немом ужасе. Она что, только что поцеловала меня? Кажется, что я даже побелела от такого, а женщина сжала оба моих запястья одной своей рукой, а второй убрала мои волосы, открыв ещё больший доступ к шее и стала целовать. — Хватит, — меня всю затрясло от страха, а голос словно и не мой стал. — Мне решать, — она провела языком по моей шее к уху, оставив влажную дорожку, и вцепилась в мочку уха зубами. Было больно и неприятно, а потом стало вдруг приятно, когда она стала посасывать мочку и водить языком по моему уху. — Нравится. — Нет. — Это не вопрос, — второй рукой она задрала на мне юбку, я была на грани расплакаться, когда её пальцы стали гладить меня сквозь трусы. — Ты мокрая. — Да я просто описалась от страха, — пытаюсь успокоиться, но не могу. — Ну-ну, — отодвинув трусы в сторону, она прикоснулась пальцами к запретному. — Руки! — Не выдерживаю. — Как мы заговорили, — она вдруг резко встала, и нагнула меня над столом. Одной рукой она удерживала меня за затылок, а второй рукой задрала на мне юбку, и рывком стянула трусы. — Не забывай где ты, и с кем ты. Пытаюсь оттолкнуться от стола, но не выходит, а директриса тем временем гладит мой зад. — Отпустите меня! — Не дёргайся, — и тут я резко заткнулась, почувствовав её палец во мне. — Не зажимайся. Кусаю себя за губы, и даже пошевелиться боюсь, дыша через раз. Так противно чувствовать её палец внутри себя. — Ну что заткнулась? — Скрипя зубами я старалась не закричать, чтоб не доставить ей удовольствия, когда в меня стал входить ещё палец. — Кричи. Давай. Мне так нравится, когда подо мной кричат. — Она наклонилась ко мне, и её губы коснулись моего уха. — Я обещаю тебе: ты будешь кричать моё имя во время секса. Стонать подо мной и умолять, чтоб я трахала тебя и дальше. Ну ни фига себе она самоуверенная! Её пальцы то входили в меня, то выходили, а под конец она всё же вытащила их из меня, но не отпустила. — У меня есть кое-что специально для тебя, родная, — как же она задолбала всячески меня называть. Пытаюсь посмотреть, что она там достаёт из ящика стола, но ничего не вижу, но она потом всё равно мне это показывает. Какая-то деревянная палка с закругленным концом. — Веришь или нет, но это сейчас войдёт тебе в жопу, — а она ещё такая толстая. — Так что не дёргайся, а то порву кишечник. — Не надо, — слёзы потекли у меня по щекам, когда эта палка вошла мне в зад. — А-а-а! Это было ещё больней и ещё неприятней. То, что я напряглась даже не помогло, а наоборот, стало только больней. В глазах темнело, а я уже искусала свои губы до крови, а эта палка проникала медленно, но всё глубже. Так она её ещё и прокручивала. Если бы я стояла, то давно бы рухнула на пол. — Нравится? — Слышу в её голосе столько удовольствия, что тянет блевать. — Мне очень. Чувствую, как эта палка во что-то упирается. — Ты гляди, упёрлась, — а я тяжело уже дышу. — Пожалеть и вытащить её из тебя или попробовать протолкнуть глубже? А я даже и ответить не могу. Мне так плохо и больно, что я просто вся в слезах и соплях с палкой в жопе. — Ну что ж, — она стала вытаскивать палку из моей задницы, вот только вытащила её не до конца, и снова запихала в меня. Так это насилие продолжалось ещё долго. Палка то входила в меня, то выходила, а у меня перед глазами уже какие-то мушки появились. Пожалуйста, пусть я потеряю сознание. Я хочу отключиться. — Ты там жива? Котёнок, если сейчас мне ничего не ответишь, я продолжу тебя трахать. — Не надо. Она вытащила палку, и на этот раз окончательно. — Иди к себе, — сказала директриса, а я встать даже не могу. Задница горит адским пламенем, и мне кажется, что я умираю. — Самарина? Ответить не могу, а она только вздыхает и, схватив меня, тянет на себя, заставляя подняться. После натягивает на меня трусы, и начинает вытирать пальцами моё лицо от слёз. — Дойдёшь? Только качаю головой. Да мне кажется, и ходить будет больно после такого. — Ты же с Глушковой в комнате? — Киваю. — Отлично. — Она подошла к микрофону и нажала на кнопку. — Вера Глушкова, немедленно в кабинет директора. Вера появилась спустя полторы минуты. Вся запыхавшаяся, она в ужасе смотрела на меня. — Бери свою подругу и веди её в комнату, — говорит директриса, глядя на то, как Вера подходит ко мне и, взяв за руку, выводит из кабинета. — Кать, что случилось? — Тихо по дороге в комнату спрашивает подруга. — Что она с тобой сделала? Только качаю головой, не в силах ответить. Ходить больно. Мне даже кажется, что после такого я и в туалет ходить не смогу. — Кать, мне вообще страшно за тебя, — на лестнице было самое ужасное. Боль прям разрывала меня. — Два дня подряд она делает с тобой какую-то херню. Ты так и до осенних каникул не доживёшь.