О пустынных диалектах и храмовых структурах

      Прошло несколько бесконечно долгих дней с тех пор, как произошла злосчастная встреча под фонарем. Кавех плохо помнил, как добрался до своей квартиры, в голове было лишь одно воспоминание — как он со злости разбил расписанную керамическую вазу, купленную несколько лет назад у приезжего каравана, а потом лег спать, прямо так, в верхней одежде. Без сил и без сновидений.       Мысли о подруге переносили его в тот день. Гнев, захлестнувший с первыми эмоциями, отпустил почти сразу, и взамен ему пришла глубокая обида. Кавех не понимал, почему должен был считать себя виноватым в этой ситуации, и таковым себя не считал. А потому реакция Аванти показалась крайне несправедливой. И разбираться с этим не хотелось. Не сейчас.       Он ведь не был совсем бесчувственным чурбаном, не был ребенком, понимал, что обидой проблему не решить. Он хотел поговорить, хотел разъяснить ситуацию, быть может, даже по-детски оправдаться — но что-то бесконечно оттягивало назад. Сначала у него не было никаких моральных сил даже подумать о том, как придется разговаривать, потом — физических. Проект, к которому присоединилась профессор Фарузан, завертелся почти что смертельным водоворотом, но одновременно с этим стремительно помчался вперед. Благодаря помощи профессора они смогли не только за считанные дни выбить разрешение на экспедицию, но и систематизировать полученную ранее информацию. Отсутствие времени стало проклятьем. И одновременно с этим благословением. У Кавеха был повод не разбираться с проблемами, отложить их в долгий ящик и сконцентрироваться на насущном.       Уж кто кто, а Кавех всегда мог сосредоточиться на своей работе и перестать думать обо всем остальном. Почти что обо всем.       Все было бы отлично, если бы рядом не было такой значимой, серьезно и бесконечно отвлекающей проблемы в виде аль-Хайтама. Почему-то его Кавех игнорировать не мог. Было сложно сосредоточиться, сложно абстрагироваться. Если тот сидел с самым серьезным и сложным в мире лицом, Кавех просто не мог удержаться от соблазна подойти и… сделать хоть что-нибудь. А что не знал и сам.       В один из таких вечеров, пропахших пылью библиотечных книг, профессор Фарузан решила немного смиловаться над своими студентами и разрешила сделать перерыв. Вечно активная и деятельная, она ускакала из дома даэны, прихватив с собой некоторые записи, и оставила Кавеха с аль-Хайтамом совершенно одних.       Чем ближе к Сумеру подкрадывалась зима, тем короче становились дни, а ночи — длиннее. В это время года вечерело совсем рано. Кавех бросил скучающий взгляд за окно и увидел птиц, кружащих настолько низко, что казалось, словно небо начало падать и скоро задавит их город своей необъятной глубиной. Птицы собирались в стаи, сбивались в единый косяк, чтобы на зиму улететь — дальше, в более теплые края.       Совсем скоро начнет сгущаться сумрак и станет темно, нужно принести лампаду, напоенную энергией пиро элемента.       — Скучаешь? — спросил аль-Хайтам, поворачиваясь к Кавеху. Последние несколько минут он что-то увлеченно выискивал в стопке книг, которую складировал сюда последние несколько месяцев.       — О, Архонты, пощадите меня, — вздохнул ответ Кавех и задрал голову вверх, расслабляя шею, — Неужто наблюдение за птицами — признак скуки? Пока профессор оставила нас в покое, нужно дать глазам и мыслям немного отдохнуть. Я устал. А ты нет?       — Не устал. Я по ночам сплю и успеваю полноценно отдохнуть, поэтому могу дозировать нагрузку, чтобы не уставать.       — Пф, — усмехнулся Кавех, — То есть, хочешь сказать, что я устаю, потому что не сплю по ночам? Чем я, по-твоему, занимаюсь?       В ответ на это аль-Хайтам еле слышно прыснул и улыбнулся, но быстро отвернулся, спрятав свое выражение лица за кипой книг.       Кавех понял глупую двусмысленность диалога, нарочито сердито нахмурил брови и, скомкав ненужный лист, кинул его в аль-Хайтама, но не попал — тот лихо увернулся от атаки. Поэтому он, решив добить оппонента, спрыгнул с подоконника, на котором сидел, и пошел в прямую атаку. Тот не обернулся, лишь стоял, слегка наклонившись, и перебирал пальцами корешки книг, явно пытаясь найти нужную для себя. Кавех решил, что прямо сейчас он важнее какой-то книги, поэтому просто навалился сверху, положил голову на чужое плечо и внимательно посмотрел на стопку литературы.       — Что ищешь? — спросил он, цепляясь руками за твердые плечи.       Аль-Хайтам не дернулся, не прогнулся и даже дыхание его не изменилось. Кавех почувствовал, как напряглись мышцы спины под его тяжестью, однако аль-Хайтам даже не подумал скинуть его или попросить уйти. Он вообще не отвлекался от своих поисков.       Жесткие волосы щекотали щеку Кавеха, и он двинулся немного ближе, чтобы избавиться от этого ощущения.       — Есть кое-что, что я бы хотел тебе показать. Это будет полезно в нашей работе, быть может, даже поможет тебе в личных исследованиях.       Кавех, словно завороженный, смотрел на длинные пальцы, которые то и дело поглаживали корешки книг, на которых аль-Хайтам останавливался взглядом. Он даже не вчитывался в их названия. Не мог сосредоточиться.       — Ну, аль-Хайтам, снова про учебу, давай хоть немного отдохнем. Откуда в тебе столько сил — и на лекции ходить, и проектом заниматься, и самому параллельно что-то изучать?       — Просто мне это интересно, — пожал он в ответ плечами, резко и очень аккуратно вытаскивая книгу из стопки похожих.       — «Особенности пустынных диалектов и их отличительные черты», — больше для себя озвучил Кавех, — и что в этом интересного?       — Сначала слезь с меня, а потом я тебе все покажу.       Кавех не сказать, что сильно заинтересовался. Он не был ни глупым, ни незаинтересованным в учебе, но в данный момент чувствовал себя уставшим, чтобы по-настоящему вникать в написанное на старых страницах. К тому же, лингвистика не была его профилем, поэтому шанс вникнуть и понять написанное стремился к нулю.       Он будто бы нехотя слез с аль-Хайтама и лениво развалился на стуле. Тот сел рядом, аккуратно раскрывая книгу на странице с незнакомыми Кавеху символами. Стол и без того был безобразно завален документами, бумагами, картами и прочим нужным и не очень хламом. Конечно, для мисс Фарузан это не бардак, а творческий беспорядок — каждая бумажка находилась на своем месте. Поэтому, дабы не нарушить преподавательский хаос, аль-Хайтам аккуратно положил книгу между ними сверху листов.       Кавех попытался вглядеться в символы, изображенные на листах, но быстро понял, что разобраться в этом самостоятельно не сможет.       — Ты ведь уже был в пустыне прежде? — спросил у него аль-Хайтам.       — Был на первом курсе, да.       — Тогда, должно быть, ты хоть раз видел пустынную письменность. В наше время она мало чем отличается от письменности остальной части Сумеру, однако все еще можно найти элементы, оставшиеся в речи и письменности с древних времени. Например, слово mudars — учитель.       — Я знаю это слово, иногда оно используется в наших учебниках, — удивился Кавех.       — Да, много слов из древних диалектов используются по сей день — некоторые из них были модернизированы, изменены под современную речь. Но остались почти идентичны. Знаешь, почему я изучаю лингвистику? — спросил аль-Хайтам и, дождавшись короткого «почему же?», продолжил, — Чтобы быть лингвистом, тебе не нужно наизусть знать десятки и сотни языков, писать и говорить на них. Нужно лишь понимать их структуру, знать, почему люди говорят на нем так, а не иначе. Зная природу человеческого языка, можно начать понимать и их самих. Даже если эти люди жили очень-очень давно.       — Ты хочешь сказать, что понимание древних диалектов поможет нам лучше понять, как жили люди в то время?       Аль-Хайтам кивнул и продолжил.       — Язык это культура. Язык — это первое, что определяет нас как народ.       — Я всегда думал, — вставил свое слово Кавех, — что главная культурная ценность человечества заключается в искусстве.       — Если ты поймешь то, как общались люди того времени, ты поймешь и то, что они воплощали в своем искусстве.       — Кажется, я понимаю о чем ты, — задумчиво протянул Кавех, — например, знаешь, мой друг недавно вернулся из долгой командировки в Снежную. Я никогда там не был, знаю про это место лишь по его рассказам, книгам и учебникам, конечно. Архитектура в Снежной в корне отличается от нашей.       — Как и их язык, письменность.       — Вот именно! Кажется, что они разговаривают грубо, как будто бы даже рычат. Но ты когда-нибудь слышал их стихотворения? Несмотря на внешнюю грубость языка, их стихосложение звучит очень гладко и даже немного помпезно. Я думаю, тоже самое выражается и в архитектуре. Говорят, их храмы и дворцы настолько величественные, что могут посоревноваться даже с нашими архитектурными сооружениями. Они используют грубые тяжелые материалы, которые не пропускают холод вечной мерзлоты. Но при этом ваяют из камня настоящие произведения искусства. Тоже самое с языком, да?       — А ты быстро схватывешь, — улыбнулся аль-Хайтам одними уголками губ, — Из тебя бы вышел хороший студент Хараватата.       Кавех тихонько засмеялся и махнул рукой.       — Что ты, мне до ваших харавататских вершин! Если все студенты этого даршана хотя бы в половину как ты, я бы и минуты не смог там находиться!       — Это еще почему? — спросил аль-Хайтам, переворачивая страницу.       — Я бы умер от скуки.       — Тебе со мной так скучно?       — С тобой — нет.       Ответом Кавеху послужил шелест старых страниц.       — Тебе не нужно заучивать весь алфавит, каждый символ старых диалектов, просто держи в голове то, что общение древних людей показывает их жизнь и культуру. Думаю, это поможет нам в экспедиции.       Письменность древности выглядела необычно и сильно отличалась от того, что Кавех привык видеть. Этот алфавит был плавным и нежным — завитки букв одна за другой принимали причудливые формы, закруглялись, извивались змеями на строках книги. Кажется, Кавех мог понять, почему аль-Хайтам так увлечен изучением языков.       — А ты знаешь его — этот язык? — спросил Кавех, разглядывая причудливую письменность.       — Знаю.       — Скажешь что-нибудь?       — Urid an uqabilak alan, — сказал аль-Хайтам, пристально глядя на Кавеха. Он подпирал рукой подбородок, поэтому выглядел сейчас по-особенному расслабленно.       — Из всего я понял только «urid» — кажется, раньше это значило что-то вроде «хочу»?       — В этом контексте «Я хочу».       — И что значит перевод полной фразы? Что ты хочешь?       — Как знать, — пожал плечами аль-Хайтам и улыбнулся. В его глазах заиграли ласковые зеленые искры — отблеск последних солнечных лучей за окном, — Попробуешь сказать тоже самое?       Легкий сумрак начал сгущаться в комнате, а лампаду они так и не принесли. Кавех уже не смог бы без усилий прочитать написанное в книге, но, кажется, ему это было и не нужно.       — Urid an… — начал он и запнулся.       — …an uqabilak alan, — поправил аль-Хайтам.       — Urid an uqabilak alan, — произнес Кавех, но совсем не уверенно — это звучало даже вполовину не так красиво, как произносил слова аль-Хайтам.       — Почти правильно, — сказал он тихо, понизив тон так, что вкрадчивый голос отозвался дрожью где-то в позвоночнике, пройдясь мурашками по плечам.       Аль-Хайтам тихонько взял Кавеха за подбородок и тот замер, почти что задержав дыхание. Большой палец тяжелой руки тихонько лег на нижнюю губу. Кавех не смел даже пошевелиться.       — Тебя сильно выдает акцент. Попробуй сказать еще раз, я тебе помогу.       — Urid an uqabilak alan, — сказал Кавех еще раз, настолько тихо, что даже сам себя не услышал.       Аль-Хайтам улыбнулся и подвинулся чуть ближе.       — Naeam.       Секунда. Бесконечно долгое мгновение — как вспышка звезд среди тьмы подступающей ночи. Как долгожданный глоток воды после многолетней засухи. Похожее на звук рвущейся тетивы, это чувство вонзилось в сердце, в легкие, сжало горло и взорвалось фейерверком где-то внизу живота.       Губы — сухие, обветренные, но невероятно горячие — прижались к губам.       И что-то внутри Кавеха воскресло, заискрило так сильно, до распирающей боли в груди. Он шумно вдохнул воздух — нарушил интимную тишину долгожданного момента. Думать не получалось, мысли покинули его голову, сделав разум пустым и чистым, заставляя тело действовать одними инстинктами, рефлексами и первобытными сладострастными желаниями. Кавех почувствовал, движение чужих губ — нежное, осторожное. Так прикасаются ко лбу младенца, так прикасаются к нежному запястью невесты. Самое дорогое.       Повинуясь одним только богам известной силе, Кавех сделал неуверенное движение вперед, склонил голову, отвечая на нежность первого поцелуя. Он не знал, кто первый посмел усилить напор, кто первый осмелился сжать чужие губы.       Запах — тяжелый, окутывающий — запах человека напротив — вскружил голову, наполнил собой каждый уголок его существа. Кавех не забывал дышать — он вдыхал, вдыхал и вдыхал этот манящий запах, который только сейчас смог полноценно почувствовать.       Все это не было похоже на то, что происходило с Кавехом прежде. Он целовал людей бессчетное количество раз, его целовали — но чтобы так, никогда. Словно он был самым драгоценным сокровищем в мире, словно действительно этого заслужил.       Рука аль-Хайтама, которую он так и не убрал с чужого лица, ласкала его, гладила, заправляла за ухо выбившиеся волосы. Пальцы легко прошлись по самым кончикам ушей, вызывая трепет во всем теле. Кавех на ощупь, не смея разорвать поцелуя, положил одну руку на чужое плечо, такое крепкое, сейчас оно было мягким и расслабленным. А еще невероятно горячим — весь аль-Хайтам пылал своей сутью, его руки, плечи, губы — все было таким жарким, что Кавех плавился рядом с ним, как с раскаленным элементом пиро. Сжав плечо, вторую руку Кавех положил на шею и прижал к себе аль-Хайтама еще ближе. Еще немного ближе. Еще…       Он первый углубил поцелуй, облизнул кончиком языка припухшие губы. Ответ не заставил себя долго ждать. Кавех услышал, почувствовал, как аль-Хайтам глубоко выдохнул. И поцеловал в ответ — так, как они оба того хотели.       Жар чужого языка, жар чужого дыхания, жар чужого тела. Кавех и сам пылал. Сам не знал, куда деть свои руки, свои губы и свой язык. Почувствовав, как его губу слегка прикусили, Кавех чуть сильнее сжал руку на плече и укусил в ответ — совсем тихонько, но достаточно, чтобы вызвать ответную реакцию.       Неизвестно, как долго они целовались, сколько времени прошло с тех пор, как их дыхание слилось в унисон.       А волосы аль-Хайтама и правда были очень жесткими. Кавех узнал это, запустив в них свою ладонь.       — Ой, а чего это вы тут без света сидите? — голос мисс Фарузан прозвучал настолько близко и настолько неожиданно, что Кавех от испуга подскочил с места и уронил стул, на котором сидел. И правда стемнело. В комнате была кромешная темнота — лишь слабый лунный свет определял темные силуэты. Кавех загнанно посмотрел в сторону профессора и понял, что она, только что пришедшая из светлого коридора, ни за что бы не смогла увидеть, что здесь происходит.       — Мы уснули, — ответил аль-Хайтам за обоих, и голос его звучал очень хрипло. Лишь Кавех знал, почему.       И эту тайну они унесут с собой в могилу. Иначе никак.