О пустынных диалектах и храмовых структурах

      — Мы уснули, — аль-Хайтам звучал настолько невозмутимо, что даже Кавех сначала ему поверил. Однако еле слышная хрипотца в голосе выдавала то, чем на самом деле они занимались без света в этой комнате. Кавех и аль-Хайтам — больше никто в целом мире не знал правды.       Фарузан взяла со стоявшей поодаль тумбы лампаду и быстро зажгла ее с помощью камня Агнидус, силы которого хватило ровно на то, чтобы поддерживать огонек. Комната в миг озарилась теплым светом, и Кавех зажмурился на несколько секунд, ослепленный им. Яркий свет разогнал мрачную негу, выставил все на показ — заставил посмотреть в глаза произошедшему. Когда сумрак рассеялся в голове Кавеха, он обнаружил внезапное осознание.       Постепенно, шаг за шагом — он начинал понимать, что произошло.       Не веря себе, бросил короткий взгляд на аль-Хайтама, на его губы — припухшие и покрасневшие. Когда поймал на себе ответный взгляд, поспешил отвернуться.       — Да уж, в мое время, если у студентов было несколько свободных минут, они повторяли материал. А сейчас молодежь, — она махнула рукой, — Спит без задних ног. Не так уж и долго меня не было. А ты чего подскочил, Кавех?       — Не ожидал просто, — честно признался он, незаметно вытирая вкус чужого человека с губ тыльной стороной ладони.       — Все, подъем-подъем, нечего спать! Впереди еще куча работы, я не собираюсь отпускать вас, по крайней мере, ближайшие несколько часов. И стул поднимите.       Мыслями находящийся где-то далеко, Кавех даже не услышал просьбу преподавательницы. Он тупо уставился куда-то на стол, в сторону все еще открытой книги. Аль-Хайтам, обойдя его, исполнил приказ, подняв упавший предмет мебели. Довольная Фарузан поставила лампаду подальше на стол, а перед собой — прямо поверх всех записей и даже той книги — положила большую старую карту.       — Вот что я искала! Пришлось порыться в личных архивах, чтобы найти — между прочим, на сегодняшний день это очень редкий артефакт. Я уже говорила, как вам повезло, что я согласилась вести ваш проект?       Кавех и аль-Хайтам ничего не ответили, чем вызвали недовольное фырканье мисс Фарузан. Она села за стол в середину, взглядом приглашая студентов сесть рядом с ней — по разные стороны.       Кавех оказался невероятно рад, что сейчас его и аль-Хайтама разделяла хоть какая-то преграда. Он все еще пребывал в прострации.       Мысли начали собираться в единый, вполне конкретный образ. Он и аль-Хайтам только что целовались. По инициативе аль-Хайтама. И Кавех даже не был против. Воспоминания о том, что было несколько минут назад, накрыли с головой, и у Кавеха затрепетало в груди. Это чувство захотелось выдрать из себя с корнем, разорвать, растоптать в пыль.       Он испугался.       Испугался ни аль-Хайтама, ни даже поцелуя — испугался самого себя. Того, что ему понравилось. Того, что он был к этому готов и даже — подумать только — ждал этого.       В голове роилась куча мыслей — тяжелых, болезненных. Образ аль-Хайтама — красивого, жаркого, желанного перекрыл другой, суровый и холодный, до безумия страшный.       «Ты же мальчик, Кавех. Когда ты бегаешь, дерешься с другими мальчишками, толкаешься и пинаешься — ты хороший, ты достойный любви и похвалы. Когда ты становишься слабым, проявляешь свои истинные чувства, плачешь и пытаешься понять свои эмоции — ты плохой, недостойный поддержки.»       «Ты что, только что обнимал своего друга? Еще раз увижу — получишь по рукам, а потом будешь месяц вычищать руками пепел из кузнечного горна. Не хватало, чтобы в моей семье выросло такое недоразумение.»       «Таких, как они, нужно гнать взашей из наших городов, держать подальше от нормальных людей, от детей. Разводят пидорасню, смотреть противно».       Голос — низкий, хриплый от прожитых лет — набатом бил по голове, словно молотом по наковальне. Раз за разом.       «Таких, как они». Он ведь не был одним из «них» — никогда не был, верно? Он ведь самый обычный и нормальный мужчина. Он любит женщин, спит с женщинами, смотрит на женщин. Не на мужчин. Не на аль-Хайтама.       А аль-Хайтам, этот чертов аль-Хайтам все испортил. Это он был «таким», но не Кавех. Точно не он. Злость вскипела в груди, перемешанная с другим, более жалким чувством — отчаянием. На кого он злился? На аль-Хайтама за то, что тот сделал первый шаг, на себя за то, что повелся? На Фарузан, которая вспышкой света развеяла желанный сумрак? Или на воспоминания о родителе?       Профессор Фарузан что-то рассказывала, но Кавех улавливал информацию лишь урывками.       — …Эти карты были написаны мной лично, так что вы можете быть уверены в том, что они начертаны правильно. В свое время я обходила всю пустыню вдоль и поперек.       — Эти карты выглядят очень старыми, — приметил аль-Хайтам.       — Конечно, им уж больше ста лет.       Аль-Хайтам тактично промолчал, должно быть, думая, что она сумасшедшая или, как минимум, бессмертная.       — Ах, да, ты же первокурсник и еще не знаешь, — улыбнулась она, — Я тебе еще расскажу свою историю. Сейчас не об этом.       Кавех видел, как профессор Фарузан что-то показывает на карте и увлеченно об этом рассказывает. Видел, как она говорила — говорила много — но он не понимал, не слышал, о чем идет речь. Его оглушило. Окунуло с головой в ледяную воду.       Сердце колотилось быстро, недобро и тревожно. Кавех бросил быстрый взгляд на аль-Хайтама, но быстро вернул его обратно. Почему-то он не мог смотреть в сторону своего… товарища, не мог слышать, слушать и вникать в происходящее. Тревога подступала к горлу, царапала его, желая разодрать на лоскуты, а чувство неправильности происходящего сковало мышцы в лед.       Кавех попытался досчитать до десяти в своей голове, но сбился на счете «пять» дважды. Он попытался дышать — глубже, сильнее — но не смог. Легкие сжало в тиски, а воздуха в этой отвратительно маленькой комнатушке оказалось настолько мало, что вот-вот и он начнет задыхаться.       Раз. Два. Три. Четыре. Пять… Черт.       Раз. Два. Три. Четыре. Пять.       Терпения не хватило. Сил не хватило. Воздуха не хватило.       Профессор Фарузан что-то говорила через толщу воды, а аль-Хайтам сидел, просто продолжал сидеть, словно не произошло ничего особенного.       Кавех резко поднялся со своего места.       — Кавех? — удивленно сказала мисс Фарузан, — Ты в порядке? Какой-то дерганый сегодня.       — Я… — начал он и запнулся, — Я на сегодня все. Пойду. Извините.       Дальше он ничего не видел и не слышал — даже вещи свои не забрал толком, лишь выбежал на улицу, не сказав ни слова опешившим от такой резкости работникам библиотеки. Лишь оказавшись на улице, понял, что может дышать. Шумно вдохнул воздух через рот и ударил себя ладонями по лицу, чтобы хоть как-то отвлечься от навязчивых мыслей.       Возвращаться обратно Кавех не хотел. Не мог. Он понимал, что там снова станет хуже, снова придется столкнуться со своей проблемой в виде аль-Хайтама. Сейчас он не знал, что будет делать дальше, даже не думал об этом. Нужно было срочно сделать что-то со своим состоянием.       Что-то внутри Кавеха разорвалось на две противоборствующие злые части — одна хотела, чтобы прямо сейчас сюда вышел аль-Хайтам, спросил, что произошло и почему он так внезапно выбежал. А вторая часть хотела, чтобы такой человек, как аль-Хайтам, просто мгновенно исчез из мира, из истории, чтобы его никогда не существовало и чтобы он, Кавех, никогда не был с ним даже знаком. Чтобы тот не рушил весь привычный мир. Боясь, что к нему действительно выйдут, Кавех ушел. Убежал, позорно побежденный собственными демонами.       Голова совершенно не соображала, разум пытался зацепиться хотя бы за одно рациональное зерно, выхватить из бури единственную правильную мысль, но все было тщетно.       Сейчас — в данный момент — существовал только один человек во всем мире, способный хотя бы немного облегчить скребущую на сердце боль. Этот человек видел Кавеха во всех состояниях — даже в таком жалком и ничтожном. Только с этим человеком он сможет поделиться.       — Аванти, ты дома? — Кавех не узнал свой собственный голос, сиплый невысказанных слов и непрожитых эмоций, — Это Кавех.       Ответа не последовало ни через минуту, ни через две. Либо дома никого не было, либо Аванти заслуженно его игнорировала. Ни на стук кулаком в дверь, ни на звон замочка никто не отреагировал. Кавех уперся головой в старое дерево входной двери и глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь во всем теле. И тут он услышал из сада сзади дома тихое, еле слышное копошение. Аванти обнаружилась у себя в саду, кропотливо подготавливающая к зиме свои любимые лиловые сумерские розы. В свете уличных фонарей она казалась совсем маленькой и незаметной. Незваный гость не сразу привлек внимание.       — Аванти… привет? — тихонько произнес Кавех, не смея подойти ближе. Он мялся у входа в сад, словно нашкодивший ребенок, не смеющий даже глаз поднять на родителя.       Утерев пот со лба тыльной стороной ладони, Аванти обернулась, и ее лицо совершенно не выражало того, чего ожидал Кавех — не было ни удивления, ни злости, ни даже разочарования, которое отпечаталось в памяти из-за их последней встречи. Она поднялась, легонько стряхнула кусочки рыхлой земли с коленок, и подошла ближе. Ни единого сказанного слова, ни единой эмоции — она ждала. И Кавех не знал, чего.       — Ты мне сейчас очень-очень нужна, я, кажется, совсем в отчаянии, — честно признался он, — Мне больше не к кому идти.       И Аванти ему кивнула — все так же, ничего не выражая, повела за собой в дом. Сполоснула руки в воде, стирая остатки грязи и пыли, и загремела кружками. Кавех сел за небольшой круглый столик, совсем не зная, что ему нужно говорить и как себя вести. Даже к чаю, поставленному прямо перед ним, не прикоснулся.       — Что случилось? — наконец спросила она, грея замерзшие руки о кружку чая и гипнотизируя ее взглядом.       Что Кавех мог рассказать? Что он дурак, что он растерян из-за того, что только что целовался с аль-Хайтамом? Что не знает, как вести себя дальше? Не знает, что думать про себя, про него, про их взаимоотношения? Что считает себя слишком плохим и неправильным?       — Понимаешь, аль-Хайтам… я…. — замялся он, не зная, с чего начать. Обычно румяный и живой, сейчас он побледнел и выглядел, словно мертвец. Кавех снова замолчал, надолго замолчал, и, в конце концов, выдохнул, — Не могу рассказать. Не могу.       Аванти вторила чужому молчанию, однако не поддержала его переживаний и сомнений. Лишь когда ее кружка опустела, а от чая Кавеха перестал исходить пар, она сказала:       — И ты поэтому пришел? Потому что я тебе нужна? И ты даже не можешь объяснить, почему? — спросила она совершенно спокойно и обыденно, словно спрашивая коллег про погоду или покупая овощи на рынке.       — Я правда не могу.       Помолчав еще немного, она подняла взгляд уверенных глаз.       — Я не нужна тебе, Кавех, давно уже не нужна. Дело не в обиде и не в злости, просто я кое-что поняла… Что мне нельзя больше ждать тебя, понимаешь? Сейчас тебе больше не до меня, и мне должно быть не до тебя. И сейчас ты ведь пришел далеко не из-за того случая возле твоего дома, верно? Ты ведь даже не думал извиняться, не думал, что я тоже могу что-то чувствовать? — она сделала паузу и слегка улыбнулась, — Тебе нужно, наконец, разобраться в том — кто ты и чего ты хочешь? Что ты на самом деле чувствуешь? После этого все станет гораздо проще, поверь мне.       Кавех почувствовал, как горло сжало в болезненные тиски, а в носу защипало — глаза предательски заслезились, и он даже не знал, почему.       — Пора взрослеть. И тебе и мне.       Они просидели в тишине еще немного, и Аванти проводила друга из своего дома — без слов, объятий и прощаний.       А ночной осенний ветер, поднимая пыль и мелкие листья, неприятно холодил мокрые щеки. И Кавех вовсе не плакал. Он же мужчина. Об этом никогда и никто не узнает.       Кто он? Может быть, всего-лишь мальчишка, слишком рано повзрослевший и не успевший понять самого себя?       Тяжелый запах абсента осел в глотке — полынный привкус горчил язык, а зеленая жидкость вновь и вновь наполняла рюмку. Заботливый бармен подливал, не стесняясь, но в душу разговорами лезть не спешил. Кавех впервые в жизни был в этом баре — какое-то новомодное заведение открылось здесь совсем недавно, однако стало популярным у местной молодежи. Здесь играла хорошая музыка, а приглушенный свет делал обстановку интимной. Однако Кавеху было плевать и на молодежь, и на обстановку — его интересовал только полупрозрачный зеленоватый алкоголь в собственной рюмке.       Горечь в горле перебивала невыносимую тянущую боль где-то за грудиной. Хотелось забыться и больше не испытывать этих сложных противоречивых эмоций. Что значит, он должен вырасти? Кавех считал себя взрослым и ответственным — он сам взял под свое начало первокурсника, сам организовывал их проект, в конце концов, его даже нанимали как архитектора на крупные проекты и он совсем скоро станет полноценным квалифицированным ученым! Он много работает, учится — что еще нужно, чтобы быть взрослым? Изначальная проблема в виде аль-Хайтама не перекрылась другой, они соединились в снежный ком, который катил Кавеха по склону собственных жизненных принципов.       — Молодой человек, вам уже хватит? — заботливо спросил у него официант, наклоняясь чуть ближе, чтобы пьяный человек услышал его сквозь гомон толпы.       — Старина, скажи, что бы делал, если бы сначала целовался с человеком, с которым вообще не должен был, а потом был послан лучшей подругой, которая сказала, что ты ведешь себя как ребенок?       — Я бы плюнула на них и пошла от души напилась, — Кавеху ответил не бармен, а тонкий высокий девичий голос прямо рядом с ним. Обернувшись, он обнаружил вторженку в личное пространство — молодую симпатичную девушку с ярко подведенными глазами. Она лукаво улыбнулась, подманив бармена, чтобы он тоже налил ей чего покрепче.       — Ох, так значит я выбрал правильную стратегию, — улыбнулся в ответ Кавех и понял, что знает, как облегчить свое душевное состояние.       В переулке было темно. Совсем невысокая и слишком худая — Кавех мог нащупать через одежду выступы каждого ребра. Она цеплялась за него длинными ногтями, словно желая если не прям тут избавиться от одежды, то точно порвать ее в клочья. Эта девушка, чьего имени Кавех даже не знал, вся была как маленькая ледышка — щедро намазанные блеском губы холодили, от тела не шло приятного жара, и дыхание, казалось, веяло прохладой. И даже пахла она… никак. Очень сладкие духи словно обманывали его, забирались куда-то в носоглотку, а под этим карамельным шлейфом была пустота. Целуя ее, Кавех ничего не чувствовал. В глупую голову лезли глупые сравнения — он вспоминал горячие губы аль-Хайтама, его жаркое дыхание, и сразу становилось как-то очень неприятно. От воспоминаний? Или от девушки, жадно трущейся об него косточками? Когда липкие от остатков блеска губы начали спускаться ниже, к шее, Кавех немного оттолкнул незнакомку, которая уже успела прижать его к стене.       — Перерыв, — как-то неловко улыбнулся он, — Может… еще выпьем? Что скажешь?       Кавеху срочно нужно было увеличить промилле алкоголя в крови, иначе он просто не выдержит удушающего сладкого запаха, своих собственных мыслей и холода липких губ.       — Прямо сейчас? Ты серьезно?       — Серьезнее некуда, пойдем, я угощаю.       Кавех надеялся, что духота внутри помещения сделает голову теплой и тяжелой, неспособной ясно мыслить. Но все мысли о скором беспамятстве обрушились, сломались, рассыпались на части и вдребезги — такое вовек не собрать воедино. Кавех почувствовал, как у него в груди натянулась струна — вот-вот и зазвучит, порвется на самой жалкой и фальшивой ноте. Прямо возле входа в бар стоял чертов аль-Хайтам и, судя по взгляду, ждал тот именно его. Кавех устал быть разочарованием в чужих глазах. — Что ты тут делаешь? — от неожиданности спросил он, не желая слышать ответ. — Да так, ждал, пока закончишь развлекаться. Я твои вещи принес, — спокойно ответил аль-Хайтам, пихнув Кавеху в руки увесистую сумку так, что он даже слегка отшатнулся. И он ушел, не стал дожидаться ответов, оправданий и неловких молчаний. Кавех бы не выдержал, если бы аль-Хайтам остался. Не выдержит, если тот вот так уйдет. Он, как истукан, просто смотрел вслед удаляющемуся силуэту, и не мог даже заставить себя дышать. — Это твой друг? — спросила девушка, приобнимающая его за руку. — Нет… То есть… да? Но ответа на этот вопрос сам Кавех не знал — кто теперь они были друг другу? Знакомыми из Академии, друзьями, быть может… нет. Не были они друг другу никем. Кавех точно увидел это в чужих глазах, когда забирал свои вещи. Снежный ком обрушился удушающей смертельной лавиной. Теперь он не просто был в отчаянии. Он остался совершенно один.