Мешок с лоскутками

      Рита, спускаясь в яму за овощами, оступилась на лесенке и подвернула ногу. Ученик целителя Гарта помял распухшую щиколотку, что-то коротко «кастанул», как Вероника выражалась, но всё равно велел, как обычно, первый день прикладывать лёд, а потом держать ногу в тепле и покое. Как минимум два-три дня, а лучше неделю. Мазь в баночке, то ли забытой, то ли просто оставленной Вероникой, он обнюхал, только что не лизнул, но удовлетворился Линдиным: «Это мастер Серпент варил для сорванной спины», — и позволил натирать щиколотку ею.       Тётушку Эмму об этом не извещали, но кто-то из соседей, видно, ей наябедничал, потому что вечером она забежала проведать дочку. Покалеченная бедняжка сидела в отцовском кресле, пристроив обмотанную старым платком ногу на табурет с думочкой, и её мать сказала с якобы неодобрением (на самом деле она конечно не могла не порадоваться за свою кровиночку):        — Балуешь ты её, Ральф, как Йохан, покойничек, не баловал.       Вообще-то, за целителем, хоть как Рита упиралась, что ерунда и само заживёт, послала Линда, а вовсе не отец. Зато отец приказал Рите слушаться лекаря и, раз тот велел неделю сидеть на жопе ровно, то неделю и сидеть со своим вышиванием — золовку, даже старшую, бестолочь могла и не послушать. Так что Линда промолчала. А вот отец хохотнул и сказал:        — А на кой мне сдалась хромая сноха? Даже за пивом не пошлёшь.       Тётушка Эмма безнадёжно махнула рукой: эти ваши солдафонские шуточки! — и склонилась к Рите:        — Что вяжешь?        — Накидку Линде в дорогу, — та расправила комок уже связанного полотна с каким-то очень уж сложным узором. — Такую, не сильно тёплую, а чтобы в трактире поверх платья набросить. Прохладно же ещё, наверное, а в уличном всё-таки сидеть в комнате не станешь.        — Ты уже ехать собираешься? — удивилась тётушка Эмма, переводя взгляд на Линду.        — Как только дороги просохнут, — подтвердила та. — Гилберт Меллер просил приехать пораньше, не ждать лета. Предложил даже ехать с их обозом, чтобы на дорогу и охрану не тратиться. Они этим летом в новую крепость переселяются, — пояснила она. — У сиры Катрионы с помощницами времени не будет даже чулки заштопать, не то что детям новые вещи шить, а дети за год порядком подросли.        — И ты поедешь с обозом? В фуре грузовой?       Линда кое-как подавила смешок: скажите, какие мы привередливые! Грузовая фура гномской работы нам нехороша, лучше в почтовом ящике на колёсах трястись.        — Не знаю ещё, — уклончиво ответила она. — Если ехать в почтовой карете, то придётся охрану нанимать: и неприлично одной, и как случится опять в трактире толпа вольных — даже в будочку на заднем дворе не сбегаешь, обязательно кто-нибудь пристанет.        — Ну… это так, — признала тётушка Эмма. Она отобрала у дочери вязание и принялась придирчиво его разглядывать, спрашивая про какие-то укороченные ряды.        — А кстати, — вдруг спохватилась она, — с вязанием этим вспомнила… Оказывается, это Сторков младшенький со своей границы дорогие подарки родным шлёт. Мне их соседка сказала, что матушка его тут и там хвастает, какой у неё сынок вырос почтительный и заботливый. Я её на смех подняла — будто я не своими руками посылки разбирала и вязала не сама потом! Я-то знаю, кто те подарочки и почтой отправлял, и с собой привёз.       Линда резко выдохнула, смиряя накатившую злость. Была бы чародейкой, тоже бы, наверное, коврик на полу инеем покрылся.        — Ладно, — сказала она, скалясь в принуждённой усмешке, — если Сторки меня осенью спросят про варенье, я большие глаза сделаю и спрошу, а разве Гаррет не прислал?       Гаррет конечно не был виноват в том, что его мать не только хвастает десятью марками в месяц, но ещё и врёт про подарки. Однако он так ни разу за зиму в Озёрном не показался, и на свадьбу покровительницы Линда пошла с отцом и братом, а не с мужем, как следовало бы. Хотя даже Михель отпросился на полдня ради такого случая, а Гаррету и проситься не было нужды — просто приехать вместе с Меллерами. Теперь-то ему, понятно, до города трудно добраться: снег растаял, дороги раскисли — проще дождаться, когда они просохнут, чем лезть от злости и тоски на стенку почтовой кареты, ползущей по ступицу в грязи. Но теперь он тем более останется в Волчьей Пуще, раз его наниматель хочет, чтобы Линда приехала как можно раньше.        — У тебя-то варенье есть ещё? — спросила она, раз уж про варенье зашла речь. — У нас вишнёвого остался почти полный бочонок, возьмёшь горшочек?        — Если не жалко, — чуть замялась тётушка Эмма. — И Ральф, я тебя попросить хотела… Ты не врежешь мне замки в кухонный шкаф?        — Что, — хмыкнул отец, — постоялица, как ночью водички попить сойдёт, так и лезет в шкаф краюшку маслицем полить?        — Сама она — не знаю, а вот дочку её я ловила, когда та горсточку сухого тёрна нагребала, — пожаловалась тётушка Эмма. — Мало того, что эта фифа девчонку с собой притащила, хотя ни словом о том не заикалась, когда о цене за комнату сговаривались, так ещё и от этого сорочонка всё под замок прятать нужно. «А вам и жалко горсточку ягод для сиротки!» — передразнила она постоялицу.       Дамочку эту ей сосватала одна из заказчиц: «У вас же дочки разъехались, комната пустует, а молодой вдове в трактире и беспокойно, и неприлично». Молодая вдова приехала в Озёрный жаловаться графу на братьев мужа, которые обошли её с наследством, но к его сиятельству так просто на аудиенцию не попадёшь, вот ей и пришлось искать жильё в городе. Недорогое, но приличное, да. Тётушка Эмма решила, что лишний грошик ей не помешает, а теперь, похоже, молилась всем богам, чтобы граф поскорее принял бедную вдовушку и та вернулась уже либо к родителям, либо к деверю.        — Тогда варенье пусть у нас полежит, пока Ральф замки тебе не поставит, — сказала мать. — Ну, или к нам приходи чай с ним пить. Будешь чай? Поставить?        — Лучше наливочки рюмку с расстройства, — вздохнула та.       Отец охотно согласился сходить за бутылкой, а пока он ходил, мать с тётушкой Эммой ещё перемыли косточки постоялице с её дочкой. Линда с Ритой помалкивали: Рита, кажется, дошла до какого-то сложного места, потому что она хмурилась и без конца пересчитывала петли, перекидывая туда-сюда хвостики цветных ниток; Линда же вдовушку в глаза не видела, а о незнакомых людях она болтать не любила. То есть, конечно, очень зря дамочка позволяет своему ребёнку шарить по чужим шкафам, но Линда прекрасно помнила, как не поверила своим ушам, услышав, сколько просит старицкий гончар за свои кружки. У деревенской сеньоры точно так же глаза должны были на лоб полезть от цен в Озёрном — вот только денег у неё с собой было наверняка куда меньше, чем у подмастерья Швейной гильдии. Вряд ли она могла баловать свою дочку чем-то вкусненьким, а своего ребёнка, понятно, жальче, чем чужую тётку. У которой, как бы она ни плакалась на грошовую пенсию, водились и сушёный тёрн, и топлёное маслице.       Отец принёс смородиновой наливки, они выпили понемножку и поболтали часок о том о сём. Потом отец пошёл проводить сватью, а заодно собрался проведать подёнщицу, нанятую на недельку в помощь Рите — бабёнка была честная и опрятная, очень старательная, но из тех, кто вполне мог уйти на ту же недельку в запой. Бутылки и с простой наливкой, и с привезённым Линдой серпентовским бальзамом следовало убрать подальше, чтобы не искушать её. А то сделает пару глоточков из горла — и всё, ищи другую работницу.        — Я завтра, пожалуй, схожу в ратушу, — сказала Линда матери, прибиравшей рюмки и блюдце с нарезанным сыром. — Прошлогодняя книга выездная исписана больше, чем наполовину; мне её, скорее всего, не хватит. Возьму ещё одну про запас. На рынок зайти на обратном пути? Подёнщица есть подёнщица, что она купит?        — Возьмёшь печёнки? — вместо матери откликнулась Рита. — Я бы пирожков напекла.        — Ну, лепить их и сидя можно, а тесто как ты месить собираешься? — удивилась Линда. — Стоя на одной ноге, как цапля?        — Зайди к Бродерам, возьми фунта три-четыре, — сказала мать. — Пирожков с печёнкой я бы тоже поела.       Ночь стояла ясная, поэтому с утра, понятно, все лужи похрустывали ледком. Линда накинула твидовую мантилью, украшенную по подолу и краю капюшона мелкими помпонами из обрезков беличьего меха. По рынку потом в ней ходить, конечно… «Ладно, найму кого-нибудь покупки нести», — решила Линда. Не заявляться же в ратушу в порядком истаскавшейся за прошлое лето котте и с корзинкой через локоть. Идти, как и к замку, пришлось в горку, в горку, в горку, солнце лезло всё выше, и Линда подумала, что этак к полудню твид с подкладкой покажется слишком тёплым. Нет, возвращаться, конечно, она будет под гору и не так запыхается, но солнце что-то очень уж разошлось.       Совет городских гильдий занимал пристройку к ратуше, терявшуюся за главной башней, но вообще-то ме́ста занимавшую куда больше, чем сам бургомистров змеюшник. Снаружи пристройка смотрелась довольно скромно, чтобы не соперничать с собственно ратушей; разве что скверик во внутреннем дворе летом затмевал вазоны на парадном крыльце своими сиренью, жасмином и шиповником, не говоря уже о клумбах, где цветы сменяли друг друга непрерывно до самых осенних заморозков. Там уже, кстати, возились в земле работницы, судя по их лицах и разговорам, набранные из крестьянок, явившихся поискать лучшей доли в городе — Линда через парадный вход не пошла, не любила она ратушу. Она не поленилась обойти сквер, чтобы войти сразу в холл Совета, украшенный почти невидимым с площади куполом с витражами, изображавшими цеховые эмблемы: катушка с иглой, молот и клещи, мастерок и кисть… Солнечный свет лился сквозь цветные стёкла на пол, выложенный чёрными и белыми плитками, раскрашивая их в самые разные цвета. Можно было прямо из холла подняться на галерею второго этажа по крутой неудобной лестнице с вычурными, но какими-то хлипкими, на Линдин взгляд, перилами, а можно было дойти до поворота коридора и там уже воспользоваться обычной, нормальной лестницей в два пролёта.       Линда свернула направо, в крыло «чистоплюев», как звали кузнецы, плотники и каменщики аптекарей, кондитеров и прочих портных с белошвейками. Народу в холле и коридорах было немного, не осеннее Равноденствие, после которого надо выплачивать налоги королю, графу и Храму, а особенно — долю родной гильдии. Линда с матерью, впрочем, предпочитали вносить платежи частями, каждый квартал, а не выкладывать в конце года разом кругленькую сумму. Казначей «дядюшки» дань как раз собирал поквартально, а раз уж всё и самими посчитано, и дотошно проверено казначеем, то прямой резон с этой суммы выплатить все поборы.       У секретаря тоже было почти пусто, только заполняла какие-то бумаги девица, одетая этак скромненько, но стильненко. Скромненько в том в смысле, что ткани смотрелись откровенно дешёвыми и не очень новыми, но сидела одежда на девице прямо-таки на загляденье. Правда, и фигура у неё была модная — доска два соска, как у Стеллы. Довольно высокая, тощая, почти плоская — почти недостижимый для большинства человеческих женщин эльфийско-дриадский идеал. Хотя глаза, уши и нижняя челюсть у девицы были самыми обычными, людскими, причём характерными для жителей графства Озёрного. Линда одобрительно кивнула не так самой девице, как её одежде, и двинулась к секретарскому столу.        — Добрый день, господин Файн, — сказала она, поставив перед ним красивое стеклянное ведёрко с серебристой крышкой вроде того, в каком Вероника носила мороженое от Росса, только ещё меньше, в полторы пинты всего. Правда, у Линды в нём было не мороженое, а варенье. — Ежевика вашей супруге вроде бы понравилась, а это вишня без косточек. Попробуйте, потом скажете, какого лучше этой осенью привезти.        — О, госпожа Рденрант-Сторк, — тот польщённо улыбнулся, — балуете вы нас, спасибо. Но мы с Розой народ не привередливый, любое привозите, за любое будем благодарны. А вы опять собрались ехать?        — К мужу, — чуть разведя руками, сказала Линда. — У него, видимо, столько работы, что не выбраться никак даже на месяц. А меня зовёт его наниматель — обшивать всю семью. Мне бы книгу заказов новую, а то старой, боюсь, не хватит: пятеро взрослых, четверо детей. И баронесса, наверное, опять захочет воспользоваться тем, что я всё равно уже приехала.       Девица при слове «баронесса» встрепенулась и даже пером скрипеть перестала. Не гусиным, конечно — гильдии давно гусиными не пользовались. Для посетителей, не имеющих собственных наливных перьев, на столах стояли в стаканчиках деревянные палочки со стальными пёрышками на концах. Линда разок забыла своё гномское, повертела в руках два-три таких общественных, плюнула про себя и сказала, что зайдёт завтра. Разбаловалась она, что и говорить, со школы держа в руках одни «кхазад».        — Это про вас, госпожа, говорили, что вы ездили в какую-то ужасную глушь? — живо спросила девица.        — Ничего в ней ужасного нет, — решительно возразила Линда, которой поднадоело выслушивать разные ужасы про её поездку от людей, дальше ярмарки не бывавших. — Я, например, спокойно дошла одна от баронского замка до села, где снимала комнату в трактире, и ни орки, ни волки, ни бандиты мне по дороге не встретились. Волчья Пуща — это просто приграничное баронство. Да, небогатое, но это, скорее всего, вопрос времени, раз уж там поселились трое Меллеров.        — А баронесса, какая она? — жадно спросила девица.        — Ей нелегко приходится, — дипломатично ответила Линда. — Денег в обрез, а семья большая. Приходится экономить на чём только возможно.       Та покивала, очень хорошо, видно, понимая, каково это — пытаться прилично выглядеть на горсть медяков. Заплаточница, наверное. Лицензию пришла продлить или что-нибудь в этом роде.        — А кто вас ей представил, простите за назойливость? — спросила она.        — Никто. — Та изумлённо заломила бровь, и Линда пояснила: — Баронство небольшое, все друг друга знают, а разрешение работать на отцовской земле мне подписывал сир Генрих, старший сын барона. Мой школьный приятель, на которого я шила — его фаворит, так что у меня даже рекомендаций никто не спрашивал. — Про Фиону она, вернувшись, никому ни словечком не обмолвилась (всё равно же ни до чего они не договорились), так что у родни и знакомых сложилось впечатление, будто это Росс её заманил в Волчью Пущу. Линда с этим не спорила, да ещё и всю зиму с ним переписывалась, не только с мужем и Агнеттой, и почтовые чиновники наверняка сплетничали об этом.       А пока они разговаривали, секретарь достал из несгораемого шкафа чистую книгу заказов, надписал её, указав на обложке, кроме Линды, ещё и Марту Рденрант, мастера Швейной гильдии, и внёс выданную книгу в журнал учёта. Потом с привычной ловкостью прошил её суровой нитью, подклеил концы к задней обложке бумажным квадратиком, поставил на нём дату и подпись, приложил цеховую печать так, чтобы половинка осталась на бумаге, а половинка — на картоне обложки, и подтолкнул книгу к Линде со словами:        — Подождите минутку, дайте чернилам просохнуть. — Разводить чернила не водой, а «Пламенем глубин» в секретариате дураков не водилось. Это же не платёжные документы, бутыль с гномьим перегоном ни в каком несгораемом шкафу от курьеров и дворников не спрячешь (да и от самих служащих, наверное, тоже).       Линда покивала, заплатила, но прежде аккуратно, чтобы не смазать свежую запись, пролистала книгу, убеждаясь, что в типографии ничего не напутали с нумерацией страниц.        — Вы закончили, госпожа Гарднер? — спросил тем временем секретарь куда прохладнее, чем разговаривал с нею. Наверное, госпожа Гарднер считала, что он за свою службу деньги получает, и никаких подарочков ему не принесла.        — Я не очень поняла вот этот пункт.       Файн завёл глаза к потолку и принялся — видимо, не первый раз — объяснять, что работая по лицензии гильдии, можно конечно кроить новую одежду, а не перелицовывать старую, но расценки на это останутся теми же, что за переделку. Чтобы брать за свою работу хотя бы как подмастерье, надо для начала сдать экзамен на звание подмастерья (тон у него был такой, что и дурак бы понял: даже если какая-то заплаточница наскребёт денег на экзамен, экзамен этот ей в жизни не сдать). Девица Гарднер хмурилась, кусала губы и пыталась возражать. Линда сочувственно глянула на секретаря, — вот ведь пиявка, не отдерёшь! — попрощалась и направилась к выходу, подумав, что большое здание с толстыми каменными стенами прогреется ещё очень не скоро. Она, к примеру, в своей твидовой мантилье ничуть не вспотела, хотя даже не расстёгивалась.       Идти до рынка было далековато, да и времени жаль. Однако ей повезло: кто-то очень кстати подъехал к парадному входу ратуши на старенькой, но любовно ухоженной коляске, и пока та не укатила в поисках новых седоков, Линда помахала рукой мужичку, спросив, отвезёт ли он её на Восточный рынок.       Тот хмуро оглядел её мантилью, ток и плоскую щегольскую сумочку под мышкой. Кажется, он решил, что дамочка желает нанять его заодно и как грузчика.        — С рынка с овощью или с мясом не повезу, — немедленно упёрся он. — Я приличную публику вожу, не надо мне тут грязи.        — Нет, мне только до рынка.        — А, ну тогда дело другое, — тут же уступил он. И даже попытался смягчить впечатление от своей грубости: — Садитесь, вашмилсть. Вам к каким воротам удобнее?        — Носильщики ведь у западных сидят? — припомнила Линда. Нечасто она, если честно, бывала на рынке. Что носильщики — официальные, так сказать, с бляхами и в форменных фартуках — там есть, она знала, главным образом, потому что мать категорически запрещала сперва Стелле, а потом и Рите носить поклажу тяжелее, чем полпуда, самим: «Рожать потом не сможете ещё». Линде ничего такого никогда не говорилось, но ей и деньги ни на покупки, ни на носильщика не выдавались. Предполагалось, что у неё свои имеются и на то, и на другое, а заодно и голова на плечах.       Солнце залезло совсем уже высоко, почти в зенит, но к полудню ближе поднялся северный ветер, порывистый и ледяной. «Зато, — подумала Линда, — пара недель такой погоды — и можно будет ехать. Этот ветер грязь высушит вернее всякой жары». Сидеть неподвижно было даже прохладно, так что из коляски она выбралась прямо-таки с облегчением.       Рынок лежал в котловинке у самых городских ворот, и ветер там задувал не так сильно. Зато грязища там была, в низине-то… возвращаясь домой, придётся, видно, к чистильщику обуви подойти, чтобы не тащить в приличный квартал комья липкой грязи на ботинках. Народу по рядам бродило немного: будний день, время почти обеденное, так что носильщики целой компанией сидели без дела. У них, видимо, имелась своя очередь, потому что Линда присмотрела было худощавого мужичка из тех, что как будто сплетены из пеньковых верёвок — сколько раз убеждалась, что такие если не сильнее, то гораздо выносливее большинства здоровяков. Но встал со скамьи невысокий плотный парень самого деревенского вида.        — Вы, вашмилсть, — довольно развязно спросил он, — корзинку новую купить желаете, или мне с коробом идти?        — Бери короб, — распорядилась Линда. — Ты ведь из деревни? В овощах разбираешься?        — А то! — оживился он, привычно влезая в лямки «козы» с намертво прикрученным к ней большим плетёным коробом. — Ежели вам картофель-моркофель всякий надобен, так у меня аккурат дядька всякого добра привёз целый воз. Вы не думайте, — зачастил он, потому что Линда нахмурилась в сомнении, — у него овощь всякая — прямо хоть к графу на кухню, он её всю зиму в яме с песком держит. Гладенькая, крепкая, как… во! — он сжал кулак, показывая, какая крепкая у его дядьки «овощь». — И морква имеется, и свекла, и брюква, и картофель имперский, который с синими глазка́ми.        — И капуста цветная, — фыркнула Линда.        — Это красная, что ли? — парень покривился. — Да ну её. Как сваришь, до того страшная становится, синяя… Берите лучше простую, вашмилсть. Хорошая капуста, беленькая, сладкая.       Линда попыталась вспомнить, есть ли дома капуста, но в конце концов рассудила, что один кочан, даже если он потянет на дюжину фунтов, лишним не будет. Да хотя бы теста взять с запасом и капустник защипнуть.       В общем, заглянула она на рынок на обратном пути — ага, печёнки для пирожков купить: взяла кочан капусты, десять фунтов картофеля, пару фунтов моркови, три крупные, круглые и гладкие, совсем не дряблые свеколки, лук купила тоже, сухой и чистенький… Стоила вся эта благодать чуть ли не дороже мяса, но овощи бывают дёшевы только от Последнего колоса до Белой дороги, особенно в столице графства, где за место на рынке наверняка требуют столько, что в Волчьей Пуще на эти деньги можно небольшое поле на корню скупить. Прямо хоть проси Меллеров, чтобы осенью отвезли родителям не только варенья, но и картофеля-моркофеля по пущинским ценам. Интересно, чего там сира Аларика посадит в новой теплице, каких баклажанов с томатами? У Фила в трактире наверняка будет что-нибудь понежнее простой, обычной капусты. Хотя бы цветная, настоящая цветная, а не краснокочанная, которую носильщик принял за цветную. А мог бы, пожив в городе, начать разбираться в таких вещах и дядьке посоветовать растить овощи подороже моркови с брюквой — уж в столице графства на патиссоны и зелёную фасоль точно покупатели найдутся.        — А тётки у тебя нет, которая потрохами торгует? — со смешком спросила она носильщика, когда расплатилась с его дядькой. — Я вообще-то за печёнкой шла.        — Не, — сказал он с откровенным сожалением, — наши скотины мало держат, только-только для себя.       Мясной ряд смотрелся даже просторнее овощного, — что продавцов, что покупателей было негусто, — но носильщик рынок знал куда лучше, чем Линда, и привёл её прямиком к прилавку с потрохами. Вдовица, брезгливо обнюхивавшая говяжью почку, была Линде смутно знакома, и она на всякий случай коротко поклонилась. Та ответила на поклон с видом: «Не знаю тебя, но поздороваюсь тоже», — и продолжила торговаться. Почки, на взгляд Линды, были вполне свежие, даже влажно блестели (или торговец сбрызгивал их водой, чтобы не заветривались), но вдовица напирала на то, что требуха есть требуха: чуть отвернись, уже с душком. Не лучше ли продать сейчас со скидкой, чем потом собакам бросить? Торговец упирался, уверяя, что скотину сейчас толком никто не режет, так что покупатели на его товар найдутся непременно. Вон, к примеру, за вами уже покупательница стоит. Вдовица неласково глянула на Линду, словно это она была виновата, что небогатой женщине упрямый торгаш не желает уступить ни медяка.       А Линда как раз присмотрела почти целую телячью печёнку. Самой с нею возиться будет некогда, конечно, но подёнщице можно пообещать плёнки и протоки за лишнюю работу. Захочет — в каше сварит, захочет — кошке или собаке отдаст. Если есть у неё конечно кошка или собака. Сойке-то протоки уже не разжевать, старушке (это Стелла назвала кошку Сойкой в честь книжной красавицы-воровки, и было за что). Её теперь только рубленой печёночкой кормить, хотя мышей она продолжала ловить исправно — ловить и душить, и складывать у порога, гордо посматривая на хозяев. Так что можно было и побаловать кису.       Торговец сбыл наконец вдовицу, взвесил Линде печёнку, и она собралась уже возвращаться, когда на глаза ей попалась ощипанная и выпотрошенная абесинка. Сразу вспомнились вечера у Росса и специально для сира Генриха готовившиеся зразы из грудки абесинки — нежные, сочные, в остром кисло-сладком соусе…        — Ого, — сказала Линда, восхищённо похлопав птичку по гладкому белому боку, — и почём такая красавица?       Судя по светлому жирку и мягкому мясу, красавице не исполнилось и года, однако и ввысь, и вширь она уверенно догоняла взрослых петухов, лежащих рядом на прилавке. Весёлая толстая тётка ответила, что такой красавице, как её милость, она свою за полцены отдаст. Линда спросила за полцены или за полторы, и они шутливо побранились, кто там чего не так расслышал. Уступать тётка отказалась, — это же абесинка, а не простая курица! — но такой приятной женщине предложила совсем недорого яйца, уже сложенные дюжинами в туески (так себе, кстати, сплетённые, только что-то довольно крупное, но не очень тяжёлое донести: прожив лето в деревне, Линда насмотрелась на те кузовки-коробки́, с которыми пущинские ходили «по ягоды» — в иных воду можно было носить). И ничего не лежалые! — возмутилась тётка на подозрительный вопрос Линды, почему дёшево. Свеженькие яйца, ещё тёплые, считай… ну, были с утра. Просто покупатели вечно носы крючат, а тут пошутить-поболтать можно — ну как такой покупательнице скидку не сделать?       Линда прикинула, что абесинскую курицу можно разделить по крайней мере на три раза: ножки-крылья пустить на жаркое, мясо с грудки срезать и отложить на послезавтра, благо в леднике теперь стараниями Вероники даже требуха спокойно два-три дня пролежит, не то что мясо, а из оставшейся тушки сварить суп. Словом, если поделить цену натрое, то не так дорого и получается.        — Донесёшь? — хмыкнула она, взвесив в руках абесинку, завёрнутую в грубую и толстую серую бумагу. — И правда ведь не простая курица.       Носильщик оскорбился, что он не девка, чай, и не такое утащит, но туесок с яйцами Линда понесла сама. Слишком уж много всего лежало в коробе у парня за спиной, а туесок был хлипкий и без крышки.        — Ещё по дороге зайдём в пекарню за тестом, — сказала она.        — Как знаете, вашмилсть. Время-то идёт, а деньги ваши, — откликнулся он. — По часам ведь заплотите.       Тут он был прав, но к чистильщику Линда всё равно подошла, ответив на предупреждение носильщика, что ему же лучше: время идёт, а он может передохнуть, да ещё деньги за это получит. А она лучше заплатит за лишнюю четверть часа, но такой ужас в дом к себе на ботинках не потащит. Парень сказал: «Дело хозяйское», — и с разрешения чистильщика присел на ящик с щётками и ваксой. Он явно настроился получить лишнюю монетку за такую же передышку и в пекарне, но там задерживаться не пришлось, потому что готового теста не было. Бродер, знавший уже, как и все соседи, про охромевшую Риту, пообещал замесить и прислать с внуком.        — Разберёте это сами, ладно, — попросила Линда Риту с Милой, пока носильщик под их ошалелыми взглядами выгружал покупки из своего короба в подставленные корзины. — Я уже не есть, а жрать хочу нестерпимо. Мимо лоточницы с пирожками проходила, чуть слюной не захлебнулась.       — А я думаю, чего это ты так долго, — пробормотала Рита.        — Да ты что, разве это долго? Я в ратуше какую-то четверть часа провела, а могла и часа на два застрять.       Носильщик хмыкнул что-то согласное. Вряд ли он часто бывал в ратуше, но разок с чинушами свяжешься — надолго запомнишь.        — Я вам живенько накрою, пока переодеваетесь, — пообещала Мила, явно радуясь тому, что не ей тащиться на рынок и пытаться выбрать там не слишком дряблые овощи.        — Давай, — кивнула Линда. Она расплатилась с носильщиком, одарив его монеткой на пинту пива, а то он у Милы водички попросил таким тоном, что очень хотелось закончить про «есть хочется, аж переночевать негде». — А! Чуть не забыла, внук Бродера принесёт тесто, так я за него уже вперёд заплатила. Имейте в виду, а то мальчишка ушлый, сам вряд ли это скажет.        — Вот уж точно, — буркнула Рита, понятно, знавшая лавочников и их посыльных гораздо лучше золовки, вечно просиживающей в мастерской. — Слушай, морковка такая… давай я её мелко нарежу, с маслом потушу и яблок сухих с ложкой-другой мёда добавлю, а? Печёнка печёнкой, а сладких пирожков тоже бы неплохо дюжину защипнуть.        — Неплохо, — согласилась Линда. — А яблок и ягод надо будет побольше привезти. Если конечно они вообще будут этим летом. А то мало ли какая погода там в предгорьях будет стоять. Вдруг заморозки цвет побьют или дожди зарядят гнилые.        — Сплюнь, — сердито сказала Рита, отбирая самые короткие и толстые морковки для сладких пирожков, пока Мила заливала свёклу водой и ставила её на гномскую горелку (плита ещё не остыла, но вода на ней точно бы уже не закипела). — Сама же говорила, что мавки там в лесу по соседству. Начаруют уж чего-нибудь по-своему, если сами сладенькое любят.       — Ну, не знаю, — в сомнении протянула Линда. — Хлебушек они тоже любят, но несколько лет назад озимые и в Волчьей Пуще, и в Рыжей Гриве вымерзли начисто, а дриады даже не почесались. Может, они вовсе и не умеют погодой управлять, пугают только. Ладно, — она тряхнула головой, сама удивляясь, с чего её потянуло спорить на ровном месте, — пойду переоденусь. Мила, ты мне там особо не сервируй. Суповой ложки хватит на всё, пока матушка не видит.       Матушка, разумеется, поднялась в столовую узнать, как дела, укоризненно посмотрела, как Линда ест рагу суповой ложкой, составив тарелки одну в другую, чтобы потом разом всю стопку унести мыть, но сказала только:        — Как это ты ещё на кухне обедать не додумалась?        — А ты, кажется, слишком серьёзно отнеслась к моему знакомству с Меллерами и Веберами, — проворчала Линда. Ноги у неё от долгой ходьбы гудели до сих пор, и она блаженно вытянула их, радуясь, что сидит одна и никто не возмущается, натыкаясь на неё под столом.        — При чём тут Меллеры? — возмутилась мать. — Прилично вести себя за столом надо не ради знакомых. И курицу абесинскую зачем купила дорогую такую? Праздники не скоро, гостей пока не ждём.        — А чем мой отъезд не праздник? — огрызнулась Линда. Вот терпеть она не могла, когда ей указывали, как тратить её собственные деньги. Захотела — и купила. И курицу абесинскую, и овощи как для графского стола.       Мать пристально посмотрела на неё, усмехнулась и сказала:        — Тебе, может, в «Чёрного кота» сходить? А то кусаться скоро начнёшь.        — Разве что в отцовском плаще, — по-отцовски же ухмыльнулась Линда. — А то в женской одежде я ни под каким капюшоном не спрячусь.        — Возьми старый отцовский, — кивнула мать, и невозможно было понять, серьёзно она говорит или шутит.       Линда доскребла ложкой тарелку, взяла стакан с холодным взваром и удовлетворённо откинулась на спинку стула.        — Я знаешь что подумала, — сказала она, сделав хороший глоток.        — Что придётся тебе перебраться в эту дыру насовсем?        — Не-не-не, — Линда даже головой замотала. — Там только летом хорошо, так что не надейся, к Белой дороге вернусь. В том году, оказывается, в моде было варенье «Каприз»…        — Ну… было, — непонимающе нахмурилась мать. — Дорогая уж очень получалась ерунда, потому что клубнику в смородиновом желе можно сварить только тепличную, а это сама понимаешь сколько будет стоить.        — Нет, клубнику можно заморозить, чтобы долежала до смородины, — возразила Линда. — А ещё лучше — землянику лесную. Файн мне сегодня прямыми словами сказал, что ждёт ещё варенья, трутень несчастный. Не привередливый он, — фыркнула она, — любое съест и не поперхнётся. Я хочу Россу подсказать, как он может сварить этот «Каприз», и привезу бочоночек совсем небольшой. А ты закажи красивые баночки не больше пинты, ладно?        — На презенты? — Мать сощурилась. — Тогда и пинты много, половины хватит. Это же «Каприз», не кот чихнул. На нём же не будет написано, что он вдвое дешевле тебе обошёлся верно?        — Ну да, — признала Линда. — А ещё, когда тётушка Эмма снова придёт, напомни мне, чтобы я заказала ей фуфаечку вроде её домашней, только на мужчину. Этак, знаешь, поскромнее и построже.        — Сторку, что ли, своему?        — Нет, — Линда чуть усмехнулась, — для начала одному типу, который за модой следит ревнивей, чем Люциан Меллер. Упрошу его походить в ней недельку-другую, пока не потеплеет, чтобы вся Волчья Пуща решила, будто в этом сезоне такое и надо носить. Потом, глядишь, Гаррету на осень что-нибудь в том же роде закажу.        — Тебе ещё Михель в дорогу целый список составляет, кому нужны такие потники, какие ты ему и его приятелям привезла.        — Он что-то очень уж размахнулся, — нахмурилась Линда. — У этой тётки дюжина пуховых коз и сколько-то там овец, а её чуть ли не поставщиком гвардии его сиятельства сделать хотят? Ей столько шерсти не настричь и не начесать, чтобы всех желающих одеть. Ещё же наёмники есть, и они гораздо ближе.        — Захочет заработать — что-нибудь придумает, — возразила мать. — Докупит шерсти у соседок, коз побольше заведёт или овец тонкорунных.       Линда в Вероникином духе неопределённо повела плечом: вот деревенских она не учила скотину разводить!        — Я скажу ей, — пообещала она, — но я не баронесса, меня она слушаться не обязана.       А сама подумала, что обязательно пошутит про «поставщика гвардии графа Озёрного». Не жадность, так тщеславие — хоть на что-то тётка Зельда непременно поведётся.