Девы и Любовь

      Смятые простыни остывше липнут к коже.       На кровати — бардак, на полу — бедлам.                     Кора ленивым взглядом окидывает пол своей пыльной спальни, наблюдая, нехотя, как смешливо танцуют тени по складкам наспех сброшенных одежд.              Лунные нитки — падают из скошенных окон, лунные нитки — сплетаются между особой; и белёсое плотно их — всё в дырах.       По комнате раскидан отблеск серого и крайне рваного полумесяца.              Тишину было бы почти слышно: она пыльно шепталась по каминной полке и высоким потолкам, иногда вздыхая далёким стоном ветра. Тишину можно было бы почти ощутить на кончике языка чем-то суховато-горьким.       Если бы, как известно, не один болтливый нюанс. У нюанса — хриповатый ломкий голос, похожий на дрожь бесцветной струны.       Белые длинные пальцы, отчаянно ищущие тепла.       Синеватые соцветия вен под плёнкой истончившейся кожи.       И истерзанный несовершенством мира глубокий, нетленный взгляд.                            — Нет, и ты представляешь, ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ, что эта пизда с ушами мне говорит?       Идия давно уже презрел тревожное безмолвие. Для него теперь есть особое удовольствие в том, чтобы много, часто, без остановки рассказывать Коре о каких-то значительных и незначительных мелочах собственной жизни. Теперь, спустя так много и так мало, он научился говорить о чём угодно: о любых желаниях его лазурной души.       Годы молчания ныне охотно изливал Коре.              Идия научился не смолкать за питиём, за едой, пока они гуляли, пока были одни, пока были вдали друг от друга, пока бодрствовали, пока спали, пока они были всем и ничем.       И уж тем более Мистер Шрауд уже давно — бесстыдно давно — избавился от привычки стыдливо молчать после секса.                     Кора вслушивается в сизый голос Идии с усмешкой. Она ребром ладони оглаживает стрекозиные крылья чужих худощавых лопаток в мелодичный такт каждой его горестной фразе.       Кожа Идии — бледная прохлада, и касаться её — касаться свежего родника. Его кожей — можно напиться, если уметь. Жаль, что она не умеет.              Идия нервно жмётся теснее, стоит Коре кончиком пальца пересчитать позвонки у него на пылающем загривке; она обводит выступающие косточки игриво и жадно, ощущая, как туго натянута тонкая холодная кожа. Кора бесстыдно закидывает ноги на чужие бёдра, пока её трепетный Мистер выдыхает недовольный бесцветный пар в изгиб её шеи. Его любимая поза после вечерней страсти и вязкой истомы: оплести Кору собой, забрав её тело себе. Если выражаться проще — просто лечь сверху и греться, как греются чёрные змеи своим чешуйками друг о друга; сплетаясь крепко и неразрывно. — «Чего ты сразу-то не сказал»?! — Идия хмыкает стрекочуще куда-то Коре в ключицы, и его дыхание мокрыми каплями расползается по изгибам её тела; по каждой веснушке; и каждому укусу. — Я так долго собирался с мыслями, чтобы ей... ей отказать! А она! Вот так! Со мной! — Идия капризно хрипит, и его горячие слова сменяются прохладными поцелуями, мелкими и короткими. Он проводит истошно руками по линиям тела Коры, и мрамор его посеребрённой кожи кажется чем-то слишком безупречным поверх мутной бронзы её груди.       Его ловкие, гибкие пальцы с нежной жёсткостью мнут и пожирают, оставляя алеющий след. Если Мистеру Шрауду хочется — он может оставить на прощание много отметин, не такой уж он слабый.              Кора смеётся немногим устало, немногим тихо, и многим надменно.       Беседы об этой нелепой девчонке с благородно звучащей фамилией «Дейдре» — успели её измотать. Каждый раз лукаво усмехаться на каждое «горестное» нытьё Идии о том, как он устал от посягательств на своё сердце от «столь властной девчонки» — было нехитрым делом, но утомительным.       Хотя, спроси Кору, хотела бы она изменить хоть что-то — ответ был бы прост и лаконичен.       Всё-таки, она слишком любила издёвки над Мистером, посему потерпеть упоминания чьего-то женского имени на чужих дрожащих губах вполне могла. Пока что.              — Да, это просто верх бесстыдства, — Кора иронично кивает, и как-то слишком неиронично и крайне доверчиво утыкается носом в пламя чужих волос; розоватое сладкое пламя в цвет родосских роз.       Идия пахнет мёдом и миррой, и если прикрыть истерзанные веки, то можно утонуть в нём и почти раствориться.              — А я о чём?! Сначала эта Медб такая «ой я тебя люблю, я буду тебя добиваться мя-мя-мя», и что? Типа, что?!       Родная рука прикасается к плечу Коры, цепляясь властно и в тот же миг стыдливо, пока губы Идии мешают слова и короткие поцелуи.       — Как только можно, — Кора улыбается без ревности, но с забавой.              Может, и поступает дурно, но, что поделать, если упрёки Мистера к другой женщине — так забавны? Ночь их вожделения ещё не окончена, а у него в голове до сих пор чужой, по сути, первый отказ. Не его отказ — но её, Медб Дейдре.              — Вот именно! Зачем сначала были эти типо рыцарские подкаты из отомэ, если ей на меня плевать?! Блядство какое-то! «А ну ладно», блять! — Идия наконец-то позволяет себе сделать выдох, свистяще выдыхая в медные веснушки Коры гневным, но столь тёплым паром.       Он прижимается крепче, и объятия его слегка душат.              Кора усмехается про себя, думая, что это всё мило. Он говорит эти броские, молодые слова о ком-то чужом, пока здесь и сейчас, среди сумрака старых стен, прижимается до трещин в рёбрах только к ней.              Кора дарит ему быстрый поцелуй куда-то в висок прежде, чем ответить.              — Да, просто пик нахальства, — чуть кивает она, пока ладонью облизывает Идии спину. — А ты, должно быть, ждал, что эта несчастная Дейдре всю жизнь и всю смерть свою будет воздыхать лишь по тебе одному?       Голос Коры взвивается самодовольной усмешкой к черноте потолка. Звучит она по-театральному фальшиво, прелая надменная издёвка капает с уголков её губ.       Впрочем, Мистер пропускает явный уместный сарказм мимо ушей, сразу же дёрнувшись всеми костями.              — Ну, да, типо! Я много прошу?! Просто хотя бы год, ну два, ну три пострадать по мне? Я этого не достоин что ли? — но уже тише и ласковее сипит Идия.       Он чуть приподнимается на негнущихся ло́ктях, обращая к Коре своё измученное лицо. Его дрогнувшие губы напоминают перламутровое крыло мотылька. И каждая прямая черта, от скул и до линии подбородка — выточена из лунного алебастра.              Кора ловит в свои мозолистые ладони его худые щёки, позволяя себе наслаждаться чужой красотой.              — Какой же ты «несчастный», право, — вкрадчиво и уже почти не скрывая сладковатой сатиры, Кора шепчет чужим бессмертно-золотым глазам свой приговор. — Эта чертовка лишила тебя наслаждения иметь при себе всю жизнь влюбленную дурочку.              Мистер Шрауд в притворной вине опускает глаза, словно бы ему может быть совестно, что его уличили в столь очевидном желании; на самом деле — он лишний раз обводит грудь Коры глазами, явно пытаясь таким образом поднять себе настроение (да, и не только его).              — Вот именно, — самодовольный шёпот обдаёт Коре лицо его согретым дыханием. — Ты явно не «дурочка», а значит я никогда не узнаю, что такое любовь обычной низменной глупой женщины! — на выдохе, весьма драматично и даже честно.              Идия облизывает задумчиво губы.       Он снова голоден.       Витиеватая обида, цветущая лиловым нарциссом, всегда будит в нём чувство бездонной жажды. «Жажды по жарким углям и долгим сокровенным речам среди темноты» — с его задумчивых слов.       Идия иногда говорит, что и пламя жертвенника, и слова молитвы для него — Кора. Забавное признание.              — Боже, это просто неописуемо «печально», как же ты теперь будешь жить, мой «несчастный» Мистер Шрауд? — жгучий и низкий смех Коры вновь становится неприлично колким, как и её хищные ласки.       Как и её жёсткая рука, что касается быстро и умело чужого, без намёка на милосердие, паха.              Идия в миг становиться алым, будто бы пунцовая кровь.       Он выгибает хрустко спину, подгибая нервно колени.       И всякая его спесь тает вместе с мягким и покорным стоном.       Его поджарые руки содрогаются, и все тело становится твёрдым.              — Ох, от омута «горя» меня спасёт... Лишь одно...                     Гадкий смешок Идии рвётся в отзвуках влажного поцелуя.