Семь дней

***

Пятница, 2 июля, 7:00 День пятый — 51 час. Квартира Гермионы Грейнджер на окраине Хогсмида, Шотландия. Будильник настойчиво разрывал утреннюю тишину, пока Гермиона наконец не нащупала его на прикроватной тумбочке и не заставила замолчать резким движением руки. Несколько секунд она лежала неподвижно, уставившись в потолок, пытаясь окончательно вынырнуть из сна. Утро было серым и прохладным — за тонкими шторами угадывался влажный шотландский свет. Гермиона медленно села, потёрла глаза и, будто по привычке, потянулась, разминая затёкшие плечи. Но даже сквозь остатки сонливости в ней уже поднималось знакомое напряжение — не тревога в чистом виде, скорее настороженное ожидание, ставшее частью её последних дней. Мысли о событиях предыдущих суток вернулись почти сразу, как только сознание окончательно прояснилось. И среди них неизменно возникал образ Антонина Долохова. Её собственная рациональная часть упрямо напоминала: это был человек, который во время войны служил Тёмному Лорду, применял жестокие заклятия и не раз стоял по другую сторону от неё самой. И всё же теперь, спустя время и при совсем иных обстоятельствах, он оказался втянут в ту же цепь расследования, что и она. И это меняло многое — или, по крайней мере, заставляло мир выглядеть сложнее, чем прежде. Гермиона поймала себя на том, что вспоминает не угрозы и столкновения, а то, как Долохов работал с магией. В нём было что-то почти инстинктивное: уверенность движений, точность формул, холодная сосредоточенность, когда он разбирал сложные защитные конструкции. Его лицо в такие моменты становилось жёстким и внимательным, лоб пересекали тонкие морщины концентрации. Иногда это выражение сменялось чем-то иным — неожиданной мягкостью, почти незаметной, но различимой, если наблюдать достаточно долго. Или короткими вспышками саркастического веселья, когда ситуация позволяла себе нарушить его внутреннюю дисциплину. Но особенно отчётливо Гермиона помнила момент, который выбивался из общего ряда: его реакцию, когда она сама предложила ряд корректировок к защитным чарам и провела собственный анализ. В его взгляде тогда появилось не раздражение и не снисходительность, а именно внимание — и, что удивляло её больше всего, признание. Без слов, без лишних жестов, но достаточно ясно, чтобы она это заметила. Эта мысль задержалась дольше остальных и, вопреки её привычке быстро раскладывать всё по полочкам, не спешила исчезать. Гермиона резко выдохнула, будто пытаясь вернуть себе привычную ясность, и поднялась с кровати окончательно. Горячий душ помог немного собрать мысли, смыть остатки утренней рассеянности. Уже спустя двадцать минут она была одета и направлялась на кухню. Квартира ещё хранила прохладу ночи, пол тихо скрипнул под её шагами. По дороге она машинально напевала мелодию — тихо, почти неслышно, скорее по привычке, чем осознанно. - Ой! Гермиона резко отпрянула назад, едва Антонин повернулся к ней лицом. — Доброе утро, котёнок, — спокойно произнёс Долохов, как будто его появление на чужой кухне было самым естественным событием в мире. Он прислонился к кухонной стойке и поставил рядом чашку с кофе. — Я подумал, тебе это пригодится. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — Гермиона мгновенно напряглась, машинально ища палочку. Пальцы схватили воздух — и только теперь она вспомнила, что оставила её на столе вечером. Антонин чуть приподнял бровь, наблюдая за её реакцией, и спокойно протянул палочку через стол. — Это ищешь? Она выхватила её почти с вызовом. — Спасибо, — коротко сказала Гермиона, не сводя с него взгляда. — И всё-таки: как ты прошёл защиту? — Скажем так: твои чары хороши, - в голосе мужчины промелькнула усмешка. - Но не для человека, который слишком долго занимался тем, чтобы обходить невозможное. Он сделал паузу, будто оценивая её реакцию. — И прежде чем ты начнёшь улучшать систему безопасности, я уже об этом подумал. Позже обсудим. Гермиона сдержанно отпила кофе. И на секунду раздражение отступило — напиток действительно был идеален. — Ладно, — сказала она ровнее. — Теперь объясни нормально. Зачем ты пришёл? — Потому что хотел тебя увидеть, — просто ответил он. — Это не ответ. — Это единственный честный ответ. Он оттолкнулся от стойки и сделал шаг ближе. Не вторгаясь резко, но сокращая расстояние так, что Гермиона это почувствовала сразу. — Я стучал, — добавил он тише. — Ты не слышала. — Я была в душе, — сухо бросила она. — Я заметил. В его голосе не было пошлости — только спокойная уверенность, которая почему-то действовала сильнее любых слов. Он остановился совсем рядом, но не прикасался. — И ещё… — Антонин чуть склонил голову. — Я жалею, что вчера ушёл просто так. И, возможно, хотел бы исправить это сейчас. Гермиона резко выдохнула. — Ты всегда так разговариваешь с людьми, которых просто «хотел увидеть»? — Только с теми, кого действительно хочу видеть. Она прищурилась. — Ты слишком уверен в том, что понимаешь мои мысли. — Я ничего не утверждаю, — мягко ответил он. — Я наблюдаю. Антонин поднял руку — медленно, давая ей время отстраниться — и коснулся пальцами её щеки. Почти невесомо. Как проверка границы, а не попытка её нарушить. Гермиона не отстранилась сразу. И это уже само по себе было ответом, который её злил. — Ты постоянно забываешь, кто ты, — тихо сказала она. — Нет, — так же тихо возразил он. — Я как раз очень хорошо помню, кто я. Его рука опустилась. — И я не собираюсь притворяться кем-то другим рядом с тобой. Гермиона резко выпрямилась, будто возвращая себе контроль. — Это не делает ситуацию проще. — Я и не обещал, что будет просто. Он сделал шаг назад, но не разорвал контакт взглядом. — Гермиона… — произнёс он впервые без привычной насмешки. — Я не собираюсь давить на тебя. И не собираюсь решать за тебя, что ты чувствуешь. Она резко вдохнула, будто хотела возразить, но не нашла сразу слов. И именно в эту секунду напряжение между ними сломалось не словами, а молчанием — слишком близким, слишком честным. Антонин чуть наклонился, и их поцелуй случился не как победа и не как игра, а как короткое, почти осторожное столкновение двух решений, которые пока не были произнесены вслух. Но Гермиона первой отстранилась. Не резко — скорее с усилием, будто возвращаясь из места, куда не планировала заходить. — Нет, — сказала она твёрдо, хотя дыхание ещё не выровнялось. — Антонин, так не будет дальше. Тело бывшего Пожирателя Смерти напряглось, будто внутри него на мгновение оборвалась какая-то невидимая нить. Он медленно выдохнул, отвёл взгляд в сторону и сделал шаг назад — не резко, скорее устало, как человек, который только что проиграл не дуэль, а что-то куда более личное. Руки привычно скользнули в карманы мантии. — Мы не можем позволить себе отвлекаться. Ни сейчас, - девушка провела пальцами в воздухе между ними, словно действительно могла очертить линию, которую лучше не пересекать. Антонин выдохнул коротко, почти беззвучно. В его голосе, когда он заговорил, появилась привычная сухая резкость — как защитный слой. — Хорошо. Я тебя понял. Он помолчал секунду, затем добавил уже спокойнее, но холоднее: — Как скажешь, мисс Грейнджер. Она чуть поморщилась не от слов, а от общего напряжения, и сделала глоток остывшего кофе. Горечь заставила её на мгновение зажмуриться. — Я приведу мысли в порядок, — произнесла она тише, скорее себе, чем ему. — И мы вернёмся к этому разговору. Обещаю. Пауза стала мягче, но не исчезла. — У нас есть дело, Антонин. И мало времени. До дня, когда это всё должно случиться с Дадли. При имени она на секунду стала собраннее, словно возвращаясь в привычную роль — рациональную, упрямую, не позволяющую себе лишнего. Долохов усмехнулся — не зло, скорее с усталой иронией. Он чуть откинулся назад, будто снова обретая контроль над собой и ситуацией. — Замечательно, — протянул он. — Все мои попытки… — он театрально прижал ладонь к груди, — наладить личную жизнь неизменно заканчиваются либо катастрофой, либо разбитым сердцем. Гермиона фыркнула тихо, но уголки губ дрогнули. Он наблюдал за ней внимательнее, чем позволял себе показать. На самом деле шутка была лишь оболочкой. Внутри оставалось странное ощущение — не раздражение даже, а непривычная уязвимость, которую он не любил называть. Он и правда не понимал, почему это дело зацепило его сильнее остальных. Авроры приходили к нему не раз — с просьбами, угрозами, обещаниями. Он обычно отказывал или соглашался лишь тогда, когда считал это выгодным. Но сейчас всё было иначе. Дело Барти Крауча-младшего пахло не просто очередной авантюрой. Оно тянуло за собой хаос, последствия, которые могли выйти далеко за рамки Министерства. И, как ни странно, рядом с этим хаосом оказалась она — слишком умная, слишком упрямая и слишком настоящая, чтобы её можно было игнорировать. И именно это делало всё куда опаснее, чем любое тёмное заклинание.