Семь дней

***

Воскресенье, 4 июля, 9:00 День седьмой — 1 час Дом Дадли и Мелоди Дурслей, Литтл Уингинг, графство Суррей Сад у Дурслей действительно выглядел безупречно — почти вызывающе ухоженно. Ровные дорожки из светлого камня пересекали цветочные клумбы, где растения были рассажены с педантичной точностью: фиалки тянулись низким ковром у ограды, за ними поднимались лилии с тяжелыми бутонами, дальше — тюльпаны, пионы, хризантемы, георгины и астры, перемешанные так, будто природа здесь подчинилась строгому человеческому порядку. Но Гарри Поттеру сейчас было не до эстетики. Он уже больше часа ходил по саду кругами, периодически останавливаясь у одной и той же клумбы, словно пытался найти в ней объяснение происходящему. Внутри нарастало глухое беспокойство — не из-за цветов, конечно, а из-за поведения Дадли. Это было неправильно. Слишком резко. Слишком… чуждо. В воздухе дрогнула тень — и в следующую секунду рядом с Гарри поднялась знакомая чёрная дымка. Она закрутилась, как плотный вихрь, и из неё проступили силуэты: Гермиона Грейнджер и Антонин Долохов. Гарри сразу повернулся к ним: — Дадли ведёт себя странно, — быстро сказал он, не тратя времени на приветствия. — Он выставил меня из дома. Сам. И… раньше он так никогда не делал. Антонин прищурился, как будто уже мысленно раскладывал ситуацию на элементы. Он слегка провёл пальцем по брови — привычный жест сосредоточенности. — Империус, — произнёс он после короткой паузы без лишних сомнений. — Почти наверняка. Поведение резкое, нехарактерное, плюс внезапное изменение отношения к тебе. Это типичный след. Гермиона нахмурилась, уже автоматически прокручивая варианты в голове. — Значит, кто-то использует Дадли как прикрытие, — тихо сказала она. Не успели они продолжить, как появились остальные участники операции. Гарри жестом собрал внимание группы. — Мы всё ещё не понимаем, где именно Крауч может появиться, — сказал он напряжённо. — Но у нас нет права упустить шанс. Гермиона сделала шаг вперёд: — Я буду участвовать в задержании, — спокойно объявила она. На секунду в саду повисла тишина. Гарри резко повернулся к ней: — Ты с ума сошла? Ты не аврор, Мионa. Это не просто риск — это Бартемиус Крауч-младший. Он опасен до крайности. — Я это понимаю, — ответила она ровно, хотя в голосе слышалось напряжение. — Но я не буду оставаться в стороне, когда есть шанс его поймать. — Он убивает без колебаний, — резко добавил Гарри. — И если ситуация выйдет из-под контроля… — Я смогу защитить себя, — перебила Гермиона. Она подошла ближе, выдерживая его взгляд, не отводя глаз ни на секунду. — Разумеется, мисс Грейнджер справится, — спокойно вставил Долохов. Его голос прозвучал почти лениво, но в нём чувствовалась уверенность опытного бойца. — А я буду рядом. Гарри сжал челюсть. — Прекрасно… — выдохнул он наконец, сдаваясь скорее от усталости, чем от убеждённости. — Всё равно её не переубедить. Долохов перевёл взгляд на одного из бывших Пожирателей, Лестрейнджа: — И ещё одно. Запомни правило: Крауча не убивать. Лестрейндж усмехнулся, скривив губы: — Ты мне не начальник. — Это не обсуждается, — холодно ответил Долохов. Напряжение между ними повисло мгновенно, но спор пришлось прервать: время поджимало. Через двадцать минут группа уже была на позиции. Авроры, скрытые дезиллюминационными чарами, заняли кухню дома, отслеживая перемещения внутри. Дом казался обычным — слишком обычным, чтобы в нём скрывалась опасность. Гермиона и Долохов оказались в спальне на втором этаже. Комната была аккуратной до стерильности: заправленная кровать, идеально ровные шторы, пустые поверхности. Лишь одна деталь выбивалась из общего порядка — картина, снятая со стены и аккуратно прислонённая к полу, будто кто-то специально освободил место над кроватью. Гермиона огляделась, сдерживая внутреннее напряжение. — Это всё… слишком чисто, — тихо сказала она. — Как будто здесь ничего не должно произойти. Долохов стоял у окна, наблюдая за улицей. — Такие места обычно и выбирают, — спокойно ответил он. — Никто не ожидает, что здесь будет что-то скрыто. Гермиона подняла руку, словно проверяя невидимые слои заклинаний. — Я раньше пользовалась мантией-невидимкой, — задумчиво произнесла она. — Но под ней хотя бы чувствуешь своё тело. Здесь же… будто растворяешься. — Это другое заклинание, — кивнул Долохов. — Более тонкая работа. Я научился ему ещё в… другой жизни. Она бросила на него быстрый взгляд. — С помощью Риддла? — спросила она тише, чем хотела. Антонин на секунду замолчал. — Он требовал эффективности, — наконец сказал он. — Незаметность была обязательной. Ошибки не прощались. В его голосе не было жалости — только сухая память. Гермиона сжала пальцы. — До начала операции осталось полчаса. Долохов осторожно коснулся её руки — почти незаметно, просто чтобы вернуть её в реальность. — Не накручивай себя раньше времени, — сказал он мягче обычного. — Я не хочу, чтобы кто-то пострадал, — призналась она. — Постарайся думать о задаче, — спокойно ответил он. — Остальное потом. Гермиона перевела взгляд на стену над кроватью. Пустое место под картиной выглядело слишком символично, слишком правильно подготовленным. — Тебя это правда не беспокоит? — спросила она. Долохов слегка усмехнулся, но без веселья: — Меня беспокоит только одно — чтобы мы все вышли отсюда живыми. Всё остальное… управляемо. Он посмотрел на неё внимательнее, чем раньше. — А вот ты слишком много думаешь о худшем исходе. Гермиона не ответила. Она лишь сильнее сжала ремешок часов, чувствуя, как время медленно подходит к точке невозврата. Антонин чуть склонился ближе, почти лениво касаясь костяшками пальцев её щеки — жест, в котором было больше привычной уверенности, чем нежности. — Ну не хмурься, львица, — произнёс он мягко, почти мурлыкая. — Ты ведь знаешь моё прошлое. И прекрасно понимаешь: ангелом я никогда не был. Но и чудовищем в чистом виде — тоже. Гермиона не отстранилась сразу. Это раздражало её сильнее всего — то, что она уже научилась выдерживать его присутствие. — Значит, ты сожалеешь о некоторых вещах? — спросила она внимательно, будто пытаясь вытащить из него не просто ответ, а правду, спрятанную глубже. На секунду в комнате стало тише. Даже Родольфус, стоявший в тени у двери, перестал шевелиться. — Да, — ответил Долохов неохотно. Он будто сам удивился этому слову и тут же попытался от него отойти: — Но это не имеет значения… — Нет, имеет! — резко перебила Гермиона, и в её голосе впервые за разговор прозвучала настоящая злость. — Для меня — имеет. Антонин выдохнул, будто сдаваясь, и на мгновение отвёл взгляд. — Хорошо, — произнёс он тише. — Я отчасти сожалею… что проклял тебя. Гермиона не успела ответить — он наклонился и легко коснулся её губ, коротко, почти осторожно, как будто проверяя границу, которую сам же когда-то разрушил. Отстранившись, он продолжил уже серьёзнее: — Ты изменила моё отношение к чистоте крови. Это факт, который мне неприятно признавать, но он есть. Ты — магглорождённая, которая выдержала то, что не выдержали бы многие «чистокровные». Гермиона резко вдохнула. В груди что-то болезненно сжалось — не от страха, а от странного, непрошеного облегчения. Она шагнула ближе, почти непроизвольно. — То есть… ты больше не веришь в это? В превосходство крови? — Нет, — ответил он сразу. И на этот раз не отвёл глаз. — Хотя когда-то были причины верить, — добавил он глухо. Лицо его потемнело. — В моей стране магглы устраивали расправы. Моего отца убили у меня на глазах только за то, что он был магом. Он замолчал на мгновение, будто снова увидел это. — Том Риддл дал мне тогда очень простую иллюзию: что у боли есть направление. Что её можно вернуть. Но это… — он коротко усмехнулся без радости, — оказалось ложью, удобной только для тех, кто умеет использовать чужую ненависть. В комнате повисла тяжёлая тишина. И именно в этот момент из соседней части дома раздался раздражённый голос Родольфуса: — Спасибо за исповедь, но у нас осталось десять минут. Если вы не забыли — мы всё ещё на задании. — Ты как всегда романтичен, Род, — сухо усмехнулся Долохов. Но напряжение вернулось мгновенно. Шум внизу заставил всех напрячься. Гермиона почувствовала, как холод прокатывается по спине ещё до того, как дверь открылась. Барти Крауч-младший вошёл в комнату так, будто сам воздух вокруг него был тяжелее. Длинная, неестественно сутулая фигура, резкие движения, пустой взгляд. У Гермионы на секунду потемнело в глазах. — Думай о чём-то хорошем, львица, — тихо сказал Долохов, чуть сжав её плечо. Она заставила себя дышать. Крауч поднял палочку и произнёс диагностическое заклинание. Пауза. Потом — ничего. Он нахмурился. — В доме кто-то есть? — резко спросил он. — Нет, — спокойно ответил Дурсль. Гермиона сжала губы так сильно, что почувствовала вкус крови. Крауч прошёл дальше. — Ложись, — бросил он Дадли. Тот подчинился без сопротивления. Время пошло. Гермиона больше не слышала слов — только счёт внутри собственной головы. Две минуты. Одна. Тридцать секунд. Каждый вдох становился отдельным усилием. Она знала план. Она знала, что всё рассчитано. Но тело не верило планам. Десять секунд. Пять. Четыре. Три. Два. И в момент, когда Крауч начал произносить заклятие… — Авада Кед… Комната взорвалась вспышками. Две точные ответные атаки врезались в него одновременно. Барти отлетел назад, ударился о пол и застыл. В следующую секунду помещение заполнили авроры. — Отличная работа, — холодно произнёс Родольфус, направляя палочку на поверженного Крауча. — А теперь отменяешь «Империус». Быстро. — Никогда… — прохрипел тот. И это было ошибкой. — Круцио, — коротко бросил Родольфус. Гермиона вздрогнула, но не отвела взгляд. Долохов даже не шевельнулся. Когда действие заклинания прекратилось, он наклонился чуть вперёд: — Не советую испытывать наше терпение, Барти. Тот оскалился. — Иди к чёрту. — Грубовато, — почти весело заметил Долохов. — Давай по-другому. Я люблю счёт. Три… два… — Хорошо! — резко выкрикнул Крауч. — Фините Инкантатем! Напряжение схлынуло. Дадли дёрнулся, сел, моргнул и растерянно огляделся, будто не сразу понял, где находится. Гарри уже был рядом, проверяя его состояние. Гермиона наконец позволила себе выдохнуть. Через несколько минут всё закончилось: арест, формальности, короткие отчёты авроров. Когда Гарри закончил говорить, Долохов уже стоял у двери. — Мы уходим, Поттер. Дайте ей день отдыха. Гарри кивнул. Гермиона слабо улыбнулась ему в ответ. И только когда они вышли на яркий летний свет, напряжение окончательно отпустило тело. Долохов чуть прищурился, глядя вперёд. — Ну что, львица… — в голосе снова появилась знакомая лёгкая насмешка. — Куда теперь? К тебе или ко мне?