Нарисуй меня с крыльями чёрными

— Он в искусственной коме уже три месяца, Арсений... И я три месяца не живу, на автомате ем, сплю, хожу на работу, выгуливаю собаку... — Можно к нему зайти, Майя Олеговна? — Да, конечно, могу даже отвезти тебя. Поначалу все возле него днями и ночами сидели: я, бабушка, отчим, сестра, Илья, Ира. Но спустя месяц мы поняли, что пока никаких подвижек не предвидится, я продолжаю ходить, конечно, сижу, за руку держу, разговариваю, доктор сказал, что это важно... А у ребят своя жизнь, я их и не виню... — Я очень хочу его увидеть. Простите, что только спустя три месяца, но я узнал на днях. И сразу примчал, — Арсений с наслаждением пьёт чай с бергамотом, это намного приятнее, чем то, что он пил во время последнего спуска. — А вы по работе знакомы, да? — Да, я тоже игры разрабатываю, сценарист, — врать не трудно, у Арса опыт во вранье — триста лет, кем он только ни был за это время, даже графом был. — Ох, он жил этими своими приложениями... Бедный мальчик мой... Поедем? Не переживай, я не буду над душой стоять, побудешь с ним один, я в машине подожду. — Да, буду благодарен. Поехали.

* * *

— Это не искусственная кома, это ЭКМО, — врач аж белеет от негодования, видимо, не впервые поправляет несведущих. — У пациента трубка в трахее и катетер в мочевом, надеюсь, вас не испугает? — Нет, конечно. — Тогда идёмте. — А какая выживаемость после ЭКМО? — Тридцать-сорок процентов. Но чем моложе и крепче организм, чем меньше хронических заболеваний, тем вероятнее полное выздоровление. Арсений входит в палату, аппараты умиротворяюще пищат, запах лекарств и хлорки. Идут годы и столетия, оборудование становится современнее, методики порой поражают разум, а больничный запах всё тот же: будь то далёкий 1721, когда умер он сам от бубонной чумы в полуразрушенном неотапливаемом сарае, именуемом больницей, в безлюдной Сибири, будь то конец девятнадцатого века, когда всех морил тиф, а он спускался к своей любимой Вареньке и держал её за руку, практически дерясь за эту возможность, так как она была заразной и к ней не пускали, будь то вспышки оспы, холеры, полиомиелита или дифтерии, которые он так или иначе застал, хороня своих друзей или детей. От этого запаха тошнило, а ещё больше тошнило от картинки в голове: той вереницы близких ему нынешних покойников. — Маску ни в коем случае не снимать, — строго приказывает доктор. — Я вас оставлю. Можете говорить и даже прикасаться. Тошнота не отступает, но Арсений старается не обращать на неё внимания, садится на стул возле кушетки, спускает маску на подбородок и берёт безвольную прохладную руку в обе свои. — Какие у тебя ручки красивые, оказывается, — улыбается, зачем-то прижимает кисть к своему лбу. — И вообще, ты очень красивый мальчик. Встреться ты мне лет сто назад, я бы не устоял. Я тогда ещё верил в любовь, искал, пытался, но непременно разочаровывался. Ты действительно интересный. И красивый. И добрый очень. Не скажу, что умный, но мне показался очень занятным и своеобразным, знаешь, такие обычно не в курсе всего на свете, но если чем-то интересуются, то в этой области знаниями прям блещут. Вот таким ты мне видишься. Но тебя тут мама ждёт, поэтому давай-ка ты всё же сюда, а не туда... — Арсений шумно придвигает стул ближе, гладит безмолвного пациента по волосам. — Если захочешь, если вспомнишь меня, я даже как-нибудь спущусь в этот твой Воронеж, хотя, знаешь, он меня не впечатлил. После Италии, Фолклендских островов и Норвежских фьордов, — Арс снова чуть смеётся, с какой-то тянущей тоской поглаживая уже лицо: заросшие щетинистые щёки, прямой носик, пухлые губы. — Ты правда безумно красивый мальчик, как жаль, как жаль, что родился не веком ранее, когда я ещё умел и хотел что-то чувствовать... — Маску наденьте! — нечаянно вошедшая медсестра оглушает своим визгом. — Вы с ума сошли? О чём вы думаете, молодой человек? Я бы советовала завтра сдать мазок, раз вы с головой настолько не дружите! — Да, спасибо, я обязательно сдам, — совершенно без эмоций обещает мужчина и молча выходит. Иначе ещё минут пять — и его бы вывернуло прямо под ноги сестрички от непроходящего медикаментозного запаха. — Ну и как, какие у моего тела шансы? — на этот раз Антон не опоздал, он уже ждал у Сергея в подсобке. — Думаю, большие. Одному хочется повыспрашивать ещё подробностей, второму — пожаловаться на неудобную Ласточку, в которой он отсидел всю задницу, лишь бы не пустить Антона в родной город и не дать столкнуться с роднёй, Сергей хочет предложить выпить, но все трое молчат. Так же молча, надев крылья, двое из них возвращаются. Матвиенко остаётся лишь пожать плечами «ну и ладно» и вернуться к работе.

* * *

— Что происходит? Что здесь за детский сад? — Илларион вырастает как обычно из воздуха прямо перед Арсением, а тот сложил руки на груди и умилительно смотрит на Антона, играющего с Юлей, ещё двумя девочками и лохматой собакой. — Они просто пришли и попросили аудиенцию с нашим ангелом. — Арс, я тебя не узнаю! У нас такое даже родственникам позволяется лишь на Пасху и Рождество. Ты совсем мягкотелый стал, может это, мантию всё-таки наденешь, ты в ней хотя бы выглядишь строже! — Ты хочешь меня наказать за то, что я многое позволяю стажёру? — Арсений смотрит с вызовом и усмешкой, прекрасно зная ответ. Но также он знает, что это действительно непозволительно: узнают другие жители рая, захотят таких же привилегий, а их, естественно, никто дать не в состоянии. И может начаться бардак. — Нет, но поговори с Антоном, объясни, что это разовая акция, правила для всех едины. Даже для тех, кто нам сильно и очень сильно нравится, — и подмигивая, Ларик удаляется, точнее, растворяется в своей внезапной манере. «Всё ништяк, вокруг шум, пусть так, не кипишуй» — голосят Антон с девчонками, Арс подхватывает, но про себя, ему нельзя, нельзя, просто нельзя быть снова слабым. Когда он только стал сильным. — А вам можно петь такое? — парень смеётся, вырывая у рычащей собаки угол своей рубахи. — Мне же девятнадцать, — саркастично замечает Юля, скривив губы. — Я погибла в одиннадцать, тут уже восемь лет маюсь. Я бы в тебя, кстати, могла влюбиться там, внизу. Антон столбенеет и аж передёргивается, слышать такое от ребёнка — дико. — А мне вообще было бы тридцать семь сейчас, я даже тебя старше, — второй ребёнок ошарашивает ещё сильнее, хотя выглядит и вовсе как первоклашка. — Бля, это сюр какой-то, я так не могу... — Девочки, девушки и женщины, давайте-ка назад, — Арсений видит, что парню резко не по себе и берёт спасение на себя. — И никому ни слова, как мы и договаривались, хорошо? — Хорошо, спасибо, — первой смиряется третья девчонка, по всем признакам ей больше века, это всегда видно по глазам, Арс собаку съел на этом особом выражении. — Девочки, идёмте, мы действительно перегибаем палку. Они удаляются, хранитель напоследок гладит вертлявую собаку по лохматой морде, а Антон ожидаемо подходит с неизменной улыбкой. — Всё нормально? Ты как-то потерялся в один момент. — Да, я не могу привыкнуть пока... — Тебе и не нужно. — Что ты имеешь в виду? — стажёр стоит слишком близко, прищурил свои зелёные живые глаза, вглядывается. А Арсению нечего ответить. Он уверен, что паренёк тут максимум на пару месяцев ещё, чуйка и многовековой опыт его вряд ли подводят. Только вот что он чувствует по этому поводу — стыдно признать даже для себя. Так они и молчат дальше, пока у Антона не пиликает планшет. — Достирались... Я пойду?.. — Иди... Это твоя работа... — Я сделал уведы, видишь... И исправил все баги, которые ты нашёл... — Хорошо... — Я пошёл... — Иди, Антон, работай... — Ты зайдёшь?.. — Зачем?.. — Я просто хочу... Не знаю... Поболтать... — Зайду... — Пошёл... — Иди. Антон удаляется, а Арсению не вздохнуть: он будто в тисках, будто как те стены из фильмов ужасов, которые надвигаются на тебя, только в кино главные герои либо успевали выскочить, либо нажать потайную кнопку, а у него никаких кнопок нет. Но этого не может быть, наверху нет никаких физических ощущений, он всё выдумал, это башка его тупая, ничего более.

* * *

— От чего зависит частота сдачи крыльев в стирку? — когда Арсений всё же робко осмеливается прийти «поболтать», Антон начинает с общих вопросов, видя небольшой напряг между ними. — От частоты вызовов на работу. Мы забираем все эти неслучившиеся смерти на себя. — То есть когда чёрные сдают, это... — Случившиеся смерти. — У тебя не так много вызовов? — Да, я привилегированный, — расслабляется и даже смеётся Арс. — Пара сотен подопечных всего. — Пара сотен — ничего себе... А кто был моим ангелом? — Опа! Ты поставил меня в тупик, Антон. Не знаю, а тебе почему интересно? Хочешь отругать, что плохо справился? — Нет, я не носил маску, сам виноват. Мне в ней всегда дышать нечем было. Просто... Ну, может, это дедушка? — Я узнаю. — Благодарю. Давай во время следующего спуска немного потусим на земле? А? — Антон закусывает губу, вынимая чьи-то крылья и перемещая в сушилку. — Вот эти повезёшь — потуси там с хозяином, — Арс неожиданно сам для себя огрызается, хотя причин для этого нет. — Не хочу. Это Борис, я для него, да и для всех, просто курьер. «Спасибо, возвращаемся». Некоторых ещё и искать приходится сутками, они не хотят назад, хотят девок трахать, бухать, новинки в кинотеатрах смотреть, в морях купаться, а не вот это всё. — Все такие поначалу. С ними и подружись, Антон, мне подобное уже более ста лет не интересно... Тот поджимает губы, но молчит. А Арс ловит себя на том, что если малой и правда затусит внизу с кем-то из других хранителей, ему будет горько.

* * *

— Арсений, я в восторге от того, как вы вживаетесь в каждую роль, обычно актёры в рекламе мало стараются, так как это не реализует их творческий потенциал, но вы прям золото, — Ольга, агент, которого нашёл Серёжа, рассыпается в комплиментах и благодарностях. Да и не она первая и не она последняя, Арс такой, и Сергей знает это, поэтому работу на земле находит всегда в тему и с быстрым выхлопом. — В течение часа я вам переведу на карту гонорар. Скажите, а рекламой зубной пасты не побрезгуете? Только виниры бы вставить, зубы у вас прекрасные, спору нет, но чуть бы побелее, чтоб прям неестественно, как санфаянс. Что скажете? — Так, Олечка, немного помедленнее. Что такое виниры? — Матвиенко обычно просвещал товарища до съёмок, чтобы вот в такие ситуации не попадать, но всего, видимо, не предусмотреть. — Оу, думала, вы в курсе... Это накладочки на зубы, чтобы белее были. — Конструкция съёмная? — Нет. — Тогда не получится, у моего организма есть особенность, Оленька — он отторгает всё чужеродное, — Арсений врёт как дышит, даже чуть ли не смеётся, вспоминая, как из протеста набил в подполье татуху грязной иглой и самодельными чернилами, а наверху её и след простыл. — Какой вы необычный, впервые о таком слышу, — девушка уже открыто флиртует: красиво волосы со лба откидывает, мочку уха теребит, глазками стреляет. А Арс видел таких тысячу, ему лишь зевнуть охота, но не ей же в лицо, она старается. — Но я могу найти что-то съёмное, исключительно на время съёмки, если вам в целом не претит идея рекламы «Колгейта». — Не претит, Оленька, как придумаете — сообщите Сергею об этом, я сегодня вечером снова вынужден уехать.

* * *

— Я на эту Олю подзапал, так что ты смотри там у меня, держи член в узде, ладно? — Матвиенко тянется было к виски, но Арс стопорит. — Погоди, Антоха уже в пути, появится — пивка с ним бахнем. Он хотел. — По-моему, тебя он хотел, а не пивка, — Серёжа настолько пробивает, казалось бы, потаённые мысли самого Арса, что тому аж дурно делается. Антон появляется довольно быстро, на нём нет лица. — Кто-то сдал чёрные крылья? — кивнув Серёге наливать два бокала, уточняет Арсений, зная впечатлительность стажёра, и даже легонько похлопав того по плечу. — Нет, но тебе не понравится то, что я скажу... — парень явно нервничает, глаза прячет, рюкзак теребит. — Я плохой работник, приму увольнение и любое наказание, Арс... Короче, твои крылья пропали. — Что, блять?! Арс разъярён, Серёжа на фоне хохочет, у Антона аж колени подгибаются. — Злая шутка судьбы, ты тут завис, понимаешь, друг? В месте, которое презираешь. Может, чего покрепче? — Матвиенко пододвигает два бокала, но стажёр по-прежнему мнётся, не садится даже, ему кажется, что он не заслужил сегодня удовольствия вкусить этот божественный напиток. — Садись, — видя его нерешительность, Арс позволяет. Ну не орать же на мальчика, это делу не поможет. — Как это произошло? — Они были уже в сушке, я отвлёкся... Там девушка и кошка... Короче, необходимо было снова с Димкой увидеться и воссоединить кошечку и хозяйку, они очень любят друг друга, я не мог не... И когда вернулся, их не было. — Искал? — Да, был уверен, что кто-то по ошибке взял... — Это невозможно, они индивидуальны, — сразу отсекает хранитель. — Пей, ты же любишь. Я не собираюсь тебя убивать. Хочу просто понимать, как мне вернуться... — Я сообщил Иллариону, он дал мне отгулы, сказал, что тебе здесь будет тяжко, поэтому нужна поддержка... — Он как-то сообщит, когда их найдут? — Да, мне придёт уведомление. — Ты и это предусмотрел? Как? Антон ожидал какой угодно реакции, вплоть до разжалования прямо на месте, но восхищённого взгляда точно не ожидал. — Всем посылкам свойственно теряться, есть статистика, я сделал эту функцию на всякий случай... — парень аж краской заливается, наконец, отпивая пиво, которое неповторимо разливается по его пересохшему от нервов горлу. — За триста лет такой ерунды никогда не было, но ты молодец, что предусмотрел. — Как круто совпало, да? — Сергей даже не скрывает, что не верит мелкому. У того холодок бежит по спине, он отдаёт себе отчёт, что именно так всё и выглядит. Но Арсений вообще не комментирует ситуацию в таком контексте. — К себе не пущу, сразу говорю, прости, друг! — Серёжа моментально отнекивается приютить на ночь этих двоих. — Мне пришли деньги за рекламу, разберёмся. — Ты тут ещё и работать умудряешься? — удивлению Антона нет предела, он даже пивом давится. — Я живу на два государства, если можно так сказать. И да, при всей ненависти к этому, к его законам, мне необходимо как-то крутиться, треть времени я провожу тут, как бы ни противился... — Что ты за человек такой? — Я не человек. — Ну, ты понял, короче... — Ладно, допивай и давай показывай мне, за что я могу полюбить это гнилое место, — Арсений даже не психует, кажется, принимает всё, как должное, не зря он триста лет учился у Ларика смирению, которого поначалу у него не имелось от слова совсем. — Ты это реально? — парень снова давится пивом, ему даже неловко уже, что ж он такой придурок-то. — Ну не сидеть же тут! Алкаху я не настолько люблю. И хорошо, что мне дали компанию, пусть и в виде тебя. Серёжа читает друга на раз-два, да конечно, недоволен он, как же, только о подобной компании и мечтал, Матвиенко готов поставить на это хоть лям, если бы у него был.

* * *

— Почему ты выбрал именно это место? Я тут не был, — Антон впечатлён масштабами Поклонной горы, ходит, разинув рот, наслаждается солнышком, июльской зеленью, фонтанами, брызги от которых долетают до него и оседают на коже и чёлке. Он теперь прислушивается и замечает даже малейшее ощущение, их не хватает наверху, нужно напитаться вдоволь, пока они увязли здесь. — Вот и я не был, но тут история, мне было интересно почувствовать. А ты куда хочешь? — Ну, Арбат там, не знаю, Чистые пруды. — На Чистых классно, а Арбат-то что? — Стена Цоя, например. — Зачем мне стена, если я видел его живьём, был на квартирниках много раз. — Блять, я никогда не привыкну... — Набирайся от меня историй, пока мы дружим, пока ты там, в Воронеже своём, не очнулся, — бросает Арсений, будто укоряет даже, быстро направляясь куда-то правее, видимо, целенаправленно. — Дружим нахуй, — бурчит себе под нос Антон, нагоняя его. Они выходят к огромному мемориалу «Трагедия народов», у парня аж дух захватывает от монументальности. А Арс загружён и рассредоточен. Обходит скульптуры, изучает лица впереди стоящей семьи, детей, зайчика, куклу, книги и сброшенную перед смертью обувь. — Это же холокосту посвящено? Ты застал? Что я спрашиваю, ты конечно застал, но... Коснулось близко? — Антон спрашивает крайне осторожно, боится попасть впросак. — Да, моя дочь стояла так же голая в очереди в газовую камеру в сорок втором. Далее парень выбирает просто молчать, как-то ему неловко, он хотел оттянуться с новым странным, но привлекательным другом в столице, а первый же их совместный выход его просто убивает. — Ладно, я немного погрустил, теперь поехали развлекаться, чего ты загрузился-то? — Арсений, явно прочитав какие-то молитвы у фигуры девушки, уже с улыбкой возвращается к спутнику, отошедшему чуть в сторону, и толкает плечом. — Тяжёлое впечатление произвело, надо перебить. Они направляются к метро. — Чем хочешь перебить? «Тобой!» — кричит всё внутри. — Давай по мороженому? — не находит он ничего лучше. — Ну говорю же, дитё дитём! — А сколько у тебя было? — Кого, детей? Шестнадцать. Когда-то мне нравился секс и отсутствие ответственности, — Арсений стыдливо пожимает плечами. — А потом я затрахался трахаться, никаких новых эмоций секс не приносил, всё скатилось до автоматизма и я больше увлёкся музыкой и алкоголем... — Да ты падший ангел, я смотрю, — Антон хохочет, он рад, что они ушли от неловких и грузных тем, снова можно подкалывать этого трёхсотлетнего чудака. — Был. Я не трахался уже сто лет. — Я тоже, — стажёр вздыхает, понимая, что здесь-то у него организм не отключён и необходимо быть осторожнее вблизи этого привлекательного мужика. — В твоём мире сто лет — это несколько месяцев, да? — А, чёрт... И вообще, у нас один мир! По крайней мере, на данный момент... Мороженое они покупают в «Макдоналдсе» уже на Чистых. — Никогда не ел такое, меня эти красные домики всегда пугали кучей суетного голодного народа, казалось, я туда зайду — а они сожрут меня, потому что очереди просто нескончаемые, — они идут вдоль Чистопрудного бульвара к самим прудам, чтобы поглазеть на лебедей. — А со мной не страшно? — А ты дерзкий... Что тот имел в виду, Антон не переспрашивает. Что взять с чувака, родившегося в 1683 году, даже несмотря на то, что в данный момент у него в руках двенадцатый айфон, на котором открыты гугл-карты. — А от чего ты умер? Такой молодой, в тридцать восемь... — Чума. — Ёбаный насос! — Позаимствую это словосочетание с твоего позволения. — Дарю. А что, антибиотиков не было тогда? — В начале восемнадцатого века? Шутишь? Флеминг открыл пенициллин только в двадцатом. Собственно, умер я от пневмонии. — И я сейчас с ней же, только на аппаратах... Так дико это всё... — Да ничего не дико, в каждом веке были, есть и будут свои эпидемии. Я видел почти все и скажу тебе, что этот коронавирус — просто ерунда по сравнению с той же холерой. У меня одну из жён и троих наших детей эта зараза выкосила одним днём. Да не куксись ты, парень, это было пару веков назад, я давно всё пережил и отрефлексировал, так же говорят? В те века вообще было сложно выжить, дети умирали пачками, девушки тоже хилые были, особенно богатые и изнеженные, а я же таких и предпочитал всегда... — Арсений культурно выбрасывает стаканчик из-под «Макфлурри» в урну и присаживается на скамейку там же, с видом на пруд, ресторан на воде и домик для уток. — А парней ты за эти три века никогда не предпочитал? — Антон спрашивает откровенно, но сам же прикусывает язык, ловя недовольный устремлённый на него взгляд. — Для чего мы об этом говорим? — в голосе внезапно стальные нотки, хотя до этого даже про смерть младенцев от холеры он рассказывал крайне мягко и расслабленно. — Мы просто разговариваем, я задаю вопросы, — пристыжённый парень пожимает плечами, но настаивать не рискует.

* * *

— Смотри! На небе точно нет такого! Антон взбудоражен, у него в руках три бутылки пепси и упаковка «Ментоса». — Иди сюда! — тянет подальше от дороги, подальше от людей, просто вдоль какой-то уютной московской улочки, в скверик. Он откручивает одну пробку, выдавливает конфету на ладонь, в глазах азарт. — Что ты видишь и как думаешь, что будет, если это соединить? — Это кола и жвачка. По законам физики она должна пойти ко дну, ну, или сперва растворится вот эта глазурь, но в конечном итоге конфета затонет, — Арсений говорит уверенно. — Ну, удиви меня. Антон кидает глазированную мятную лепёшку в горлышко, они ждут секунды три, после чего жидкость пенится и поднимается фонтаном. — Да-да, ты сейчас как душнила скажешь, что сидел за одним столом с Ломоносовым и помогал Менделееву таблицу создавать, поэтому видел и не такое, но... — Нет, это было правда круто! А знаешь, почему? — Почему? — Потому что я не понимаю, как оно происходит. Можно попробую? Антон счастлив, он вручает вторую бутылку и оставшиеся конфеты, после чего наблюдает второй мятно-пепсикольный фонтан и искренний восторг трёхсотлетнего мужика. Мимо проходят редкие москвичи и гости столицы, косятся на них, как на закинувшихся солями идиотов, но не трогают. — А эту мы выпьем, жара — пиздец! Как здорово, когда ты уже мёртв, то можно есть всякую вкусную гадость и никто не будет тебя учить, что ты испортишь желудок. На, пей! Арс послушно отпивает. — Эта штука вкусна́ с виски. — А ещё с чипсами и «Сникерсом». — Окей, я понял, мы пробуем всю вредную химическую гадость, которую ты любишь, правильно? — Арсений смеётся, но не противится ни грамма. — Мне бы поработать, чтобы это всё купить, есть идеи, где и кем? — Забей, мне заплатили хорошо, я куплю всё, что ты захочешь, только бы тут время прошло быстро и радостно. А как ты меня назвал? — Душнила. — Объясни, что это? И Антон объясняет, когда они снова куда-то движутся по столичным улочкам, которые уже потихоньку накрывают сумерки. И пусть Арс только что высказал вслух желание поскорее свинтить с земли, но весь его вид кричит о том, что он наслаждается каждым мигом тут. — Котики! — вдруг завидев пушистую парочку возле одного из домов, аж взвизгивает парень и несётся гладить их. Животные сперва настораживаются, но в итоге позволяют обоим мужчинам приласкать себя. — Там магазин, давай угостим их чем-нибудь? — хранитель настолько проникается мальчишеским задором своего спутника, что предвосхищает его желания. — Давай, пошли, может, сосиска какая или «Феликс», должно быть что-нибудь. Антон настаивает купить «лакомство» и им, ведь соседнее помещение — это магазин крафтового пива, а время бежит к двадцати двум, скоро комендантский час. — Спорю, ты приверженец классики и не пробовал такое. А оно охуенное! Оно стоит всего вообще! Арсений лишь вздыхает от очередного мата, но послушно платит за бутылку имбирного и банку томатного. — Ну, как? Они сидят на корточках, разламывая сосиски и скармливая их кошачьей семье. Их колени соприкасаются, когда Антон тянется за очередным кусочком, то стукается лбом о лоб Арса, но тот и не думает отодвигаться. — Очень вкусно... Правда... — мужчина попробовал оба, но выбрал томатное. Парень с радостью забрал себе другое. — Только от пива будут газы выходить из пищевода, я так отвык от всех проявлений жизнедеятельности организма, что мне это тяжело здесь даётся. — Ничего, я тоже рыгаю от пива и сдерживаться не намерен, чего и тебе советую. Пошли дальше? — почему-то сидеть столь близко и соприкасаясь коленями становится неловко именно Антону. Он поднимается. — Покажи, что там впереди? — Нам бы гостиницу уже поискать, поздно... — Тут в километре «Зарядье», смотровая площадка, прикольный вид на Москву-реку и ещё можем застать закат. Ты вряд ли, сидя в баре Серёги, часто любовался садящимся солнцем, а? — Уже лет двести как не любовался... — Ну вот! Они и правда поднимаются на мост, когда солнце ещё не совсем скрылось, но окрасило всё золотом. — Красиво, правда... — Арсений любуется и думает, видимо, о чём-то своём, а ему есть о чём подумать, если живёшь в этом и другом мире более трёхсот лет. По крайней мере, так кажется Антону. Арсений же смотрит на закат, на подсвеченные воды реки, на теплоходы, выезжающие на ночные экскурсии, на шумную даже в столь позднее время Москву и в данную секунду мечтает стать простым смертным, тридцати восьми, без приставки триста, лет от роду, чтобы закрутить роман с этим чудесным пацаном, что перегнулся через перила по левую руку от него и тоже залипает на воду. Накрапывает дождь, пока Арсений гуглит ближайший отель со свободными номерами, он перерастает в ливень. Такси забирает их на Москворецкой набережной уже насквозь промокшими. — Могу пошутить? — Антон сидит очень близко, бедром к бедру, смотрит из-под мокрющей вьющейся чёлки такими заинтересованными и немного влюблёнными (но Арсений гонит эти мысли) глазами. — Да уж можно, — тот смахивает такую же чёлку, с которой аж течёт, набок. И он такой красивый, в этой прилипшей футболке, обрисовывающей рельефную грудь, накачанные плечи, что парень не выдерживает и отводит глаза на подголовник сиденья водителя. — Трёхсоттридцативосьмилетний ангел-хранитель в Яндекс такси — это самое, блять, необычное, что я видел за тридцать лет своей жизни, — Антон всё же произносит, что хотел, хотя мысли его уже о другом. По радио Оксимирон, Антон замечает, что его спутник шевелит губами и просит прибавить громкость. — Соберите суд, но победителей не судят, мы первые кроманьонцы — мы выбились в люди, — стажёр тоже подхватывает, уже вполголоса, — Не пизди! Я кладу на вас, челядь, пятикратно, ведь мы выступаем сильно, будто челюсть питекантропа. Ему хочется взять за руку и сжать, сказав таким образом: не сдерживайся, давай, это и есть жизнь. Но ограничивается лишь тем, что тихонько тычет в бедро. — В гору, когда прёт, потом под гору, когда тошно, я не то, чтоб Гулливер, но всё же город под подошвой. Город под подошвой, город под подошвой, светофоры, госпошлины, сборы и таможни, — это они поют уже на два голоса, не в силах не смотреть друг другу в глаза. Из-за этого даже не замечают, что водитель показывает большой палец и тоже вступает на втором припеве.

* * *

— Две кровати, — констатирует Антон, проходя в номер. — А ты сколько ждал? Я вообще сперва хотел два отдельных взять, но потом понял, что забыл, что такое сон, как это происходит, когда ты обездвижен и ничего не контролируешь... — натыкаясь на непонимающий взгляд, продолжает. — Я на земле дольше суток не задерживался века полтора. И единственное, что вспомнил — это как ссать, блевать и страдать от похмелья, а сон — это что-то давно забытое и пугающее... — И ты хотел, чтобы я был рядом? — парень в очередной раз поражает своей прямотой. — Да, — второй решает попробовать не юлить тоже. — Пиво просится, чёрт, как же я ненавижу человеческое тело тут, внизу, — и он исчезает за дверью санузла. Когда уже моет руки, вваливается Антон, стягивает прилипшую мокрую насквозь футболку, не без труда высвобождается из ставших слишком тяжёлыми от влаги джинсов, быстро скидывает следом трусы и переступает порожек душевой. — Я украду у тебя воду? — улыбается хранителю, поворачивая кран и тут же переключая на тёплый душ. — Вот ещё одна вещь, без которой мне наверху выть хочется. А Арсений врос в пол, даже не реагирует на то, что парень действительно отобрал всю холодную воду и ему на руки хлещет кипяток. Он дышать перестал и пялится лишь на стройное тело под струями воды с довольно уверенной эрекцией. А тот знай себе намыливается местным гелем для душа, лаская себя по груди, плечам, животу, заднице, но продолжая улыбаться, ловя на себе заинтересованный взгляд с толикой сомнения и отнюдь не толикой вожделения. — Я всегда возбуждаюсь от игр с «ментосом» и колой, не обращай внимания. Но если ты меня оставишь на пять минут, я с этим разберусь. — Блять... Антон... Зачем ты... Ты всё озвучиваешь? — Арсений становится бордовый, стряхивает с себя наваждение и резко закрывает кран. Антону это кажется крайне милым. — Только то, что заставит тебя смутиться. — Козлина ты! — Когда я подрочу, можешь вернуться, буду рад видеть, — совсем уж провокационно в спину хихикает парень. Естественно, никто никуда не возвращается и намывшийся и снявший напряжение Антон находит хранителя уже на одной из узких кроватей, ближе к окну, которую он выбрал для себя. — Спасибо, — Арсений ошарашивает. — За что? — За день. Столько приятных вещей за раз: красивые виды, реки, лебеди, закаты, теплоходы, мы гладили и кормили бездомных котиков, ели мороженое с манго, пили помидорное пиво, и этот твой фокус с колой... — Жизнь вообще состоит из удовольствий, если смотреть на неё под правильным углом, Арс. У тебя впереди душ и сон, это вообще моё любимое после еды, пива и секса. А ещё, смотри... — Антон вытаскивает из-за спины пупырчатую упаковочную плёнку и лопает пару пузырьков. — Я нашёл в тумбе. Попробуй — не оторваться. — Потом, — Арсений принимает, не споря, уже не ставит под сомнение умственные способности спутника, так как ему понравилось всё до единого, предложенное им сегодня. — И правда спасибо. Антон решает, что самое время обнять, и делает это. — Я тоже возбудился от эксперимента с «ментосом» и колой, — мужчина пойман с поличным, а точнее — со стояком. — Я так и понял. Дуй в душ, совмести там оба удовольствия, я обещаю не подслушивать, — Антон улыбается, заскакивая на вторую кровать. Она хоть и пахнет стандартным порошком, а казённые простыни как обычно довольно шершавые, но он всё равно растягивается звёздочкой и довольно стонет. — Какой кайф! Арс более не в силах выносить этого улыбчивого пацана в одних трусах, поэтому прячется в ванной, звучно запираясь на щеколду. — Господи, я существо грешное и не разумею, как до́лжно, но ты, милостивый, вразуми меня, как нужно поступить... — бормочет себе под нос мужчина, уткнувшись лбом в кафель. Ему в загривок бьёт невыносимо приятная струя тёплой воды, тело понемногу расслабляется и разум проигрывает: рука обхватывает тяжёлый многочасовой стояк, и продолжая нашёптывать молитву, Арс начинает дрочить. Его нет очень долго, Антон закемарил, хоть и хотел дождаться. — Спокойной ночи, — только на эту фразу заплетающимся языком его хватает, когда мужчина таки выходит и устраивается на соседней кровати. — И тебе. Парень улыбается, даже засыпая, когда слышит умиротворяющий звук лопающихся пупырок.

* * *

Антон просыпается от писка планшета, ещё не до конца вывалившись в реальность, уже грустит, что второго такого фантастического дня ожидать не приходится. «Пропажа найдена, вас ждут на базе» — гласит пуш-уведомление, которое он с раздражением смахивает. — Арс! — Ммм? — Скажи, что спать — это кайф? Я люблю спать и надеюсь, что спать любит меня, — парень потягивается в кровати, откровенно зевает, не выспался, хотя по ощущениям уже день. — Слишком сложно для меня, — Арсений аж морщится от такой фразы. — Я преподам урок крылатых фраз и мемчиков, если ты не против. — Что там? Пора назад? — Да, мне надо вернуться и забрать твои крылья, — Антон даже не скрывает, что расстроен, нехотя вылезает из-под одеяла и натягивает высохшие за ночь джинсы. — Подожди. — Чего? — стажёр не верит, но ему интересно. — Лет семьдесят не пил кофе, а башка трещит... — Внизу был автомат, — Антон улыбается, берёт протянутую карту и прямо так, с голым торсом, под пристальным вниманием голубых глаз выбегает из номера. — Как вкусно и как в тему! — Арсений в восторге от миндального рафа, и Антон на полную разделяет его восхищение этим напитком богов. Хотя у богов-то, как оказалось, нет никакой амброзии, они не жрут, не пьют и не трахаются. Скука смертная! — Селфи? — наобум предлагает парень, кивая на айфон хранителя. У самого-то лишь рабочий планшет. — Что? — Это когда сам се... — Антон, я знаю шесть языков, перевести способен. Просто... Зачем? — Хочу. — Ну тогда иди сюда, — Арс не то чтобы прям объятия открывает, но аккуратно одной рукой притягивает к себе. Они делают несколько снимков, где оба дурачатся. И когда Арсений стал таким раскованным? Он удивляет и укоряет сам себя. — Ты лети, я сейчас съеду и доберусь до бара Серёги, так что не торопись. — Почему ты отчаливаешь всегда от Сергея? — Я ему доверяю. Он хранит мои вещи, телефон, деньги, одежду. И привык к... так сказать, чудесам. В прошлых веках практиковал даже шокирующие исчезновения. Из тюрьмы, из больниц, прямо на глазах людей. Но сейчас так нельзя, всюду камеры, у всех телефоны, тайно не выйдет, ты же понимаешь... — Твои коллеги не столь осторожны, я тебе хочу сказать. Особенно когда бухие или с женщиной. Даже не считают нужным улететь не на глазах шлюх. — Иллариону имена скажи, это непозволительно, у нас есть кодекс и этика, — Арсений не злится, но справедливости хочет. Кое-как заправляет постель и надевает футболку, штаны уже на нём, он в них спал от греха подальше. — Я полетел? — Антон перестаёт залипать на мужчину и достаёт из рюкзака свои крылья, чуть помятые после вчерашних активных суток. Арсений подходит близко, притягивает за ворот футболки почти к своему лицу, настолько, что по затылку парня бежит озноб, но к сожалению, не целует, как могло бы показаться, как мечталось. — Хочу, чтобы ты знал... Я не злюсь, что ты это сделал... — Сделал что? — Обманул про крылья, — хранитель говорит почти в губы, Антон ловит приоткрытым ртом его дыхание. — Оно того стоило. — Но это не я, — только и успевает кинуть парень в своё оправдание, как его уносит — он ещё не научился контролировать переход.