Нарисуй меня с крыльями чёрными

— Как он тебе? — Илларион ловит взгляд своего коллеги и товарища, хотя там и ловить нечего, уже давно он направлен лишь на одного ангела. — Мне кажется, он берёт на себя слишком много... — если честно, Арсений просто не знает, к чему придраться, для него этот мальчик — просто чудо какое-то. В данный момент он беседует с очередной гостьей из рая, она новенькая, и как считает Антон, таким необходима психологическая поддержка и хоть какие-то базовые знания про это место. Арсений не в силах перечить. На его трёх веках такие беседы и наставления не предусматривались, об их необходимости даже мысли ни у кого не возникало. Но внизу же происходят изменения, жизнь не стоит на месте, и это не всегда нужно воспринимать в штыки, некоторые перемены вполне могут быть и к лучшему, даже в устоявшемся мире здесь, в небесной канцелярии. — Но он справляется. «Гардиан» работает бесперебойно, он даже внёс пару моих пожеланий, такие беседы с новенькими поступившими — вообще новшество, кто бы ещё этим занялся, если не он. Золотой мальчик, а? — Ларик смотрит с каким-то подозрением, но на какие откровения вызывает собеседника, тот разгадывать не желает. — Только на химчистку он положил. Никто за триста лет не терял мои крылья. — Это был я. — Ларри, не смешно. — А я тебя и не смешил. Это я их забрал и спрятал, чтобы вы там побыли вместе. Пацан хорошо на тебя влияет... — Илларион Ефимович, мать вашу!.. — Серафиму. — Мать вашу Серафиму! Какого хуя?! Ты понимаешь, что мы чуть не переспали?! — Жаль, что чуть, может, стал бы более приятным собеседником, — тот открыто смеётся, если Арс считал, что шокирует его этой информацией, то он прогадал. — Кто бы говорил! Чувак, который не спускался на землю двести восемьдесят лет, — хранителю то ли обидеться на происки начальника хочется, то ли рассмеяться от абсурдности ситуации. — А я, может, тоже рискну с вами как-нибудь спуститься, — тот знай дразнит дальше, даже подмигивает. — Этот малый так вкусно рассказывает про землю и её удовольствия, что я заинтересовался. Только, чур, при мне никаких поцелуев! — Да мы не... — Арсений, не ставь на себе крест. — Но Варя, ты же помнишь... Он висяк, я не могу, не буду. — Воспринимай всё проще, как роман, который делает тебя счастливым сегодня, не думая про завтра, не считая каждого нового своего партнёра любовью всей жизни. В этом твоя проблема. — Я знаю, но я иначе не умею. Поэтому нет, Ларик. Просто нет. — Ну как знаешь, — тому остаётся лишь пожать плечами и оставить товарища с собственными мыслями.

* * *

— Майя, добрый день, — Арсений находит женщину в палате, тихонечко касается её плеча. На ней лица нет — видеть сына почти полгода в подобном положении, с трубкой в трахее, с безжизненно голубоватой прохладной кожей, без какой-либо реакции на внешние раздражители просто невыносимо. — Привет, Арсений. Сменишь меня, да? Я хотя бы перекушу. Все выходные тут. Казалось бы, привыкнуть пора, но я каждый раз умираю вместе с ним... — Сходите, конечно, покушайте, сделайте все дела, я посижу тут. Женщина оставляет его в палате. И снова запах лекарств, хлорки и смерти, но в этот раз он не снимает маску, она чуть защищает от тошнотворного амбре. — Ну привет, мой маленький красивый котёночек, — Арсений берёт за руку и снова прижимает к лицу. Ему хочется трогать, гладить, целовать этого мальчика, вырвать из него все катетеры и кричать: Живи! Ты необходим тут! Ты должен жить! Ты не дожил! Но монитор пищит, осведомляя об уровне оксигенации и давлении пациента, кардиограмма рисуется, а парень по-прежнему висяк. — Очень больно тебя видеть таким, Антон, но я хотя бы знаю, что ты сейчас счастлив, улыбаешься, помогаешь людям, помогаешь мне. Недавно вот мы гуляли по Москве, кормили бродячих котов, у тебя есть в сердце место даже для них, это такая редкость в этом веке. Ты и меня пытаешься переделать, вытащить из скорлупы, из панциря, в который я сам себя вогнал, разбудить во мне заново жажду к приключениям, к жизни в целом. И у тебя даже получается, ты такой невероятный... Но тебя здесь ждут, у тебя мама такая самоотверженная и любящая. У тебя бабуля старенькая уже, она не перенесёт, молодые не должны умирать раньше старшего поколения, Антош... У тебя тут, говорят, девушка, друзья... Я буду очень скучать без тебя, надолго запомню время вместе и этот фокус с конфеткой и колой, но тебе необходимо жить, слышишь? Но Антон не слышит, аппаратура пищит по-прежнему монотонно, окно приоткрыто, за ним приятный шум листвы и проезжающих автомобилей. — А ты знаешь, я же тебе вру сейчас. И тебе, и себе... — Арс продолжает, всё же стянув маску, но лишь затем, чтобы губами пересчитать костяшки на тонкой кисти. — Я до ужаса не хочу тебя потерять, хотя отдаю себе отчёт, что эгоистично желать тебе закончить жизнь здесь, потому что ты её любишь. Но тогда я тебя потеряю... Я дружу с Серёжей, я к нему очень привязан, но смотреть, как он стареет, хоронить его лет через пятьдесят — это всё тяжело. Я слишком многих похоронил, Антош... Шестнадцать детей, четырёх жён и... Ты спрашивал про парней, я отвечу... Их было даже больше, чем женщин, но не сложилось ни с кем. Эпидемии, войны, разные миры — да мало ли причин, правда? А ты... Чёрт... Да, я бывал женат на настоящей графине, я видел воочию отмену крепостного права, я ездил в тур за Меркьюри и много чего ещё... Ты мог бы спросить, что я, такой пресытившийся жизнью, нашёл в тебе, парне из Воронежа, который пишет программы и игры... А знаешь, что? Ты привнёс в мою жизнь жизнь... — Давай сменю... — Майя возвращается примерно через час, натужно улыбается, а Арсу снова стыдно за своё желание забрать её сына к себе наверх. — Спасибо, что приезжаешь. Ты же не из нашего города, да? Из Москвы? — Я отовсюду, человек мира, можно сказать, много перемещаюсь по работе. Но к Антону заеду ещё обязательно... — Ты единственный, кто зовёт его Антон, а не Шаст, так непривычно.. — она горько улыбается и обнимает на прощание. Арсений выходит в заковыристые больничные коридоры, они пусты, это так называемая «красная зона», где работают только самые смелые и отбитые и почти не пускают посетителей. Какие договорённости у Майи Олеговны в этой больнице он не уточнял, но они точно имелись, поскольку за оба посещения мужчина не встретил больше ни чьих родных ни в одной из соседних палат. Поэтому долговязая, немного сутулая фигура в чёрном у лифта внимание привлекла сразу. — Антон! Ёбтвоюмать! Что ты творишь? — Арсений хватает под локоть и тащит, сам не знает куда, главное — подальше от мамы и врачей, которые могут узнать. — Какого чёрта? Так нельзя! — Я бы хотел свой телефон и карту, можешь помочь? Они точно у мамы, — парень смотрит просяще, когда его заталкивают в нишу вдали ото всех палат, кабинетов и лифта. — Нет, Антон, нет! Я не буду ничего воровать, даже если это по праву твоё. — Попросить? — Нельзя, это недопустимо, чтобы вы хоть как-то пересеклись, такое всегда заканчивается трагедией, нахрена ты припёрся? Тебе сказано было лететь в бар и ждать меня у Серёги. — Но мне нужны деньги, Арс! — Мы редко на земле, моих хватит, я с тебя ничего не требую. Кроме как не нарушать правила. Чёрт бы тебя подрал, Шаст! Антон на взводе от азарта, от гневного наставника, от внезапно накрывшего возбуждения. Он вцепляется в затылок собеседника и тянется к губам, уже не скрывая своих намерений. — Антон, нет, — тот тормозит, выставляя вперёд руку и упираясь тому в острые ключицы. — Чего нет-то? — шепчет таким тоном, мягко, нежно, немного насмешливо, а-ля «не ври, что не хочешь». — Не хочу больше любить. — Поздно... И Арсений отдаётся порыву, закрыв глаза. Антон жадный собственник, тянет за шею ещё ближе к себе, большими пальцами гладя по скулам, языком орудует в каждом уголке горячего принимающего рта. Арсений поверить не может: он, верховный хранитель, сто пятьдесят лет назад давший клятву больше ни-ни, сейчас снова влюблён, как какой-то земной сосунок без мозгов, хочет целоваться до опухших губ и трахаться, пока стоит. — У тебя встал, а фокусов с «ментосом» я, помнится, не показывал, — парень вгоняет в краску своим замечанием, прижимаясь только плотнее, давая понять, что и у него стоит. — Где тут ближайшая гостиница? — Минут семь езды, но меня здесь знает каждая собака, я не могу светиться... — Я вызываю такси, ты переместишься сразу в номер, минут через десять. Так получится? — Арс уже сам задыхается, кажется, его накрыли все десятилетия целибата, он хочет так, что просто горит в грудине. Про пульсацию в паху даже думать боится в эту секунду. — Я разрабатывал варианты спонтанных перемещений по координатам, но не тестил, ты же понимаешь... — Самое время для краш-теста, только, умоляю, в соседний номер не залети. Я в тебя верю! Ни один из мужчин не хочет расцепляться, Арсений уже почти ушёл за угол, но всё ещё тянется губами, целует, облизывает, прихватывает, посасывает. У Антона подкашиваются колени, его в жизни никто никогда не целовал так. — Вызывай... Иди... Пожалуйста... Чем быстрее уедешь... — отталкивает и снова притягивает, отдаваясь поцелую и властным губам. — Иду, иду... — делает шаг к выходу, но снова запускает руку в кудри, а язык в рот. — Арс... — Шаст... — Это тебе мама сказала? — Да... Три минуты до такси... — Иди... — Жду тебя. Хочу тебя.

* * *

Арсений успевает только ледяной водой в лицо брызнуть и взглянуть на себя в зеркало в немом вопросе: что же ты творишь? — Работает, — Антон откидывает планшет и спешно начинает избавляться от одежды, потому что Арс уже без ничего. — Пожалуйста, оставь крылья, — сам не веря в то, о чём просит, в душе называя себя старым извращугой, всё-таки озвучивает мужчина. — Хорошо, — парень скидывает рубашку, штаны, путается, чуть не падает, трусы с него стаскивает уже Арсений, повалив на кровать. Не сговариваясь, оба накрывают члены друг друга, один стонет от ощущения такого вожделенного ствола, наконец-то, в ладони, крупного, красивого, доступного, второй — от забытого посасывания под ложечкой и трепета перед совокуплением с тем, кто действительно не безразличен. — Антон, ты разрушил просто всё, что я выстраивал целое столетие... — Арс так умело ласкает член, что недавний вопрос о партнёрах мужского пола снимается сам собой. Антона растаскивает в ничто под ним. — Что, бля, броню свою никому не сдавшуюся? — тот стонет прямо в шею, в ухо, он не был готов сегодня к сексу, всё так неожиданно, на грани с нереальностью. Изучает рукой член партнёра, ему нравится, ему так нравится член, необходимо было умереть, чтобы открыто себе в этом признаться. — Я не боюсь ничего в этом и том мире... Кроме как влюбиться... — Арсений поддевает уздечку большим пальцем, сдерживаться становится просто невыносимо. — Но тебе не помешало это сделать, аааа, бляяяя, Арс, продолжай так, умоляю! Отвечать на провокацию Арсений не собирается, и так всё на поверхности. Он в реакциях более сдержан, хрипит на ухо, но откровенно скулить себе не позволяет. А Антона уже разматывает, он начинает толкаться в кулак вдвое быстрее, Арс славливает его темп, скользит по сочащейся головке, пальцем лаская щёлочку. Буквально пара минут, парень впивается в губы с бешеным поцелуем и в него же выстанывает свой оргазм. — Поднимись, — просит партнёра, чтобы опуститься перед ним на колени и взять в рот. — Пиздец, мне после этого только в ад, котлы чистить, — сквозь зубы цедит Арсений, но он официально сдался. Этот мальчик с русыми кудряшками и белоснежными тяжёлыми крыльями прямо из острых лопаток обхватывает своими пухлыми губами его член — и гори всё огнём, всё за пределами этих ни с чем не сравнимых ощущений. Он сосёт старательно, желая понравиться, но хранитель готов не только кончить, но и скончаться от одной этой картинки. Он запускает руку в кудри и отпускает себя полностью. Антон счастлив, слыша стоны, отклик на то, как он ласкает, он нежно обволакивает языком головку, немного пропускает в горло, снова возвращается к уретре, слизывает всё до капли, заглатывает до венчика. — Кончай, боже, кончай на меня! И Арсений послушно кончает, будто только позволения и ждал. Антон никогда ранее так не делал, но ему совсем унесло голову: он слизывает всё с губ, с ладони, с живота партнёра, уже вяло, вывалив язык до самых гланд и притянув к себе за задницу. — Запомни: никогда не вызывай наших, пока на тебе крылья, всегда есть шанс, что появятся... Было бы неловко, — Арс разомлел после оргазма и даже хихикает. Кивает за спину парню. — Они красные. — Что? — тот пугается собственных крыльев и моментально становится весь одного тона с ними. — Что это за ебанина? — Возбуждение, пройдёт через пару часов, — Арс гладит его по волосам и лицу, подаёт руку, чтоб поднялся. — Полежим? — Это слишком как пара... — А мы и есть пара, Арс, если ты ещё не срастил, — Антон смеётся, валит его спиной, падает поверх сам. Видеть ярко-красное краем глаза, конечно, сильно непривычно. — Кто сказал? — у того на лице не просто страх, а ужас, но любовника тем не менее прижимает к себе, взмокшую под пёрышками поясницу гладит, ямочки по кругу обводит невесомо и чуть щекотно. — Я. — Секс не делает нас парой, Шаст! — А чувства делают. Расслабься, мы пара, просто прими это. «Been spendin' most their lives, livin' in the gangsta's paradise» — играет в наушниках, Арс поделился одним. Они выбрали добраться до Москвы и Серёжи на автобусе, никаких паспортов, высокие спинки сидений, Антону ещё и кепку с Микки маусом купили. Парень подпевает Кулио и ложится на плечо соседу, тот вздрагивает, но не противится. «Покажи, покажи, покажи, покажи, покажи, покажи мне любовь» — запевают далее Тату, Арсений тянется переключить на следующий трек, но Антон перехватывает его руку. И не просто перехватывает, а пропускает свои пальцы между его и сцепляет их. — Шаст, мы не в отношениях, помнишь? — Да-да-да. Арс вздыхает так тяжело, что это даже видно, но руку в ответ сжимает.

* * *

— Арсений, это что такое? Ты внезапно решил остепениться? — Илларион аж ржёт, увидев коллегу в мантии впервые за все эти столетия дружбы. — Да, — тот серьёзен и сосредоточен, старается смотреть в планшет на своих подопечных, а не на Антона, сидящего на коленях перед очередной новенькой девочкой. Он держит её за руки и плачет, по её скорбному личику ясно, что и она бы сейчас разрыдалась, но наверху нет слёз. Они остались лишь у одного стажёра. — Какой же он всё-таки эмпатичный и добрый, да? — Ларик невольно подвисает над этой трогательной сценкой. — Да. — А ты сраный сухарь. Я, кстати, нашёл его дедушку, какого-то там пра-пра-пра, он его хранитель. Очень переживает, что не уберёг. Как думаешь, надо организовать им встречу? — Он же сам просил. — Скажешь ему? — Нет, ты скажи, — и Арсений раздражённо удаляется, начав ловить на себе влюблённые взгляды Антона, который уже вроде бы успокоился и маленькую собеседницу успокоил.

* * *

— Антоша, я дед твоей бабушки Тани. Хочется верить, что тебя назвали в мою честь. Обнимемся? — Да, конечно. А ты молодой, — парень ожидал, конечно, дедушку Колю, которого помнил по раннему детству, но такой шанс познакомиться с роднёй, кого при жизни не застал, вообще чудо. — Война забрала меня в сорок три. Ты прости, что не защитил тебя в этот раз... — В этот? — Да. Помнишь, в семь ты вылетел на велосипеде на проезжую часть? А в шестнадцать вы с мамой опоздали на самолёт? — Помню... Спасибо. А тут... Я же не носил маску, ты понимаешь, считал себя бессмертным. Тут не ангел-хранитель необходим был, а пиздюлей вагон. — Я приложу все усилия чтобы вернуть тебя живым, не отчаивайся раньше времени, ладно? Антону-младшему хочется было сказать, что он пока не решил точно, где хотел бы остаться и выспросить, насколько прапрадед способен поменять ход его жизни, но пока прикусывает язык, ему бы действительно самому определиться для начала. Стажёр возвращается в химчистку, по пути находя Арсения, беседующего с девочкой-подростком на повышенных и слегка истеричных тонах. Он явно не справляется. — Давай я поговорю, — берёт нежно чуть выше локтя. — Поговори, но это нужно заканчивать, Антон, ты работаешь в химчистке и в айти, вакансии психотерапевта у нас не было и не будет, — Арсений раздражён, и Антону кажется, что он понимает, почему. — Но мне не сложно. Кажется, ни один человек, с кем я поболтал, не возвращался и не устраивал истерики, значит мы могли бы ввести это на постоянку. Пять минут с новоприбывшими. — Не могли бы, — хранитель уходит на полуслове. — Вы ему не нравитесь... — печально констатирует девочка, которая невольно стала причиной разлада двух ангелов. «Или, напротив, нравлюсь слишком сильно» — Антон более уверен именно в своей версии.

* * *

Антон привык делать, не раздумывая и не взвешивая, то, что считает необходимым в данный момент времени. И что, как ему кажется, исправит ситуацию. Поэтому он подходит сзади и просто обнимает Арсения. Оплетает руками за пояс и прижимается со спины. — Что ты делаешь? — тот мгновенно превращается в окоченевшую статую. — Обнимаю. Что за ебанину ты надел? Хочешь выглядеть на триста? У тебя получается. — Я хочу напомнить этим одеянием, что пока один из самых главных здесь и что со мной не нужно в панибратство. — Ты сам-то себе веришь? — уже шепчет Антон в шею, за ухо, тыкаясь носом в мягкие волоски там. — Шаст, ты переходишь все границы, — так же холодно, безэмоционально, по-прежнему не шевелясь. Но сам глаза прикрывает, дышать становится сложнее. Главное, чтобы этот нахальный стажёр не увидел. — Не бойся любить меня, прошу... Этой фразой он таки раскалывает броню. Арсений выдыхает будто с каким-то горьким рыком и перемещает руки парня со своей талии ниже. Где пусто, гладко, ничего, нихт, насинг, как у девушки. — Антон, мы разные. Пойми. Ну что ты как упрямый ребёнок? — Там, внизу, мы одинаковые, — тот действительно упрямый, начинает гладить живот, лобок, бёдра, нашёптывая при этом в ухо влажно-пошло. — Я помню, какой у тебя охуенный член... Большой... Красивый... Как он тяжело ложится в мою руку, помню тебя на вкус и как ты рычишь, когда кончаешь... Арсений просто жёстко расцепляет руки этой привязчивой пиявки и удаляется, оставляя того в непонимании: он сделал что-то не то или всё-таки, наоборот, в кои-то веке правильно? Через несколько часов, видя идущего в свою сторону Арсения, уже без дурацкой белой рясы, уверяется в ощущении, что всё же не прогадал. — У тебя есть заказы на земле? — Да, как раз досушиваются крылья Марка. Ненавижу его забирать, он всегда с проститутками... — Как раз пизды получит, я спущусь с тобой, — Арсений немного на взводе, но причина собеседнику не совсем ясна. И он хочет выяснить. — Ты меня на свидание приглашаешь? — Нет, познакомлю кое с кем, чтобы ты, наконец, понял кое-что. — Я принимаю твоё приглашение, Арсений. Сейчас, минут пять ещё и летим.

* * *

Антон только глаза закатывает, когда очередная огненноволосая девушка с низкой социальной ответственностью, но по всей видимости, с довольно высокой ценой, визжит как сумасшедшая, стоит двум ангелам материализоваться в номере отеля. — Здарова, Антоха. А ты тут что забыл, сноб? — не особо дружелюбно встречает Арсения Марк. — Ты совсем с головой не дружишь? Ближайшие три стирки ты никуда не спускаешься, ясно, придурок? — Да ну чё ты? — тот и голую девушку успокоить пытается, и трусы натянуть, и быковать на Арса успевает. — Она обдолбанная, завтра уже не вспомнит ничего, не ссы. — Поднимешься — перечитай наш кодекс. И я увеличиваю три стирки до пяти, — Арсений забирает крылья из рюкзака стажёра и швыряет нерадивому коллеге почти в лицо. — Проваливай! Через полминуты того и след простывает. Рыжеволосая девушка смотрит на оставшихся двоих. — Ну, может, тогда вы? — Не интересно, — Антон смотрит здесь только на одного человека. — Вводи адрес, — тому льстит, но размякнуть он себе не позволит.

* * *

— Дорогая моя! Можно? Они в огромном доме, какие Антон видел только в фильмах, обычно это родовые поместья, где Арсений это откопал, вообще? Пожилая женщина, сидящая перед плазмой в кресле-качалке поворачивается на гостей и улыбается. — Конечно! Как я рада, проходи-проходи. Ты не один сегодня? — она раскрывает объятия и хочет подняться. — Сиди-сиди, родная. Да, я с коллегой. Это Антон, стажёр у нас там. Антон, это Кьяра, моя дочь. Тот не сильно, но шокирован. Оба снимают крылья. Антон видит пса и кошку, отдыхающих вблизи хозяйки, и лезет тискать. Женщина с доброй улыбкой наблюдает. — Какими судьбами, пап? — Просто в гости. — Польщена. Что хотите, чай, кофе? Антон? — Он ещё позволяет называть себя Шастом, — зачем-то говорит Арс, хотя главный персонаж тут совсем не его стажёр. — Это от фамилии Шастун, — поясняет тот, смеясь, потому что собака начинает лизать лицо. — Мне ты этого не говорил. — Ты не спрашивал. — Вы близки, — Кьяра всё же поднимается, продолжая хитро наблюдать за обоими гостями и их каким-то особенным бурчанием друг на друга. — Кофе все пьют? Я вкусный сварю, с бадьяном и ванилью. — Давай, спасибо, мы не откажемся, дочь. — Как их зовут? — Шастуна как ребёнка не оторвать от котика и пёсика. — Лючия и Винченцо. Но для твоего уха, может, привычнее будет Люси и Винс. Хотя я эту вредную кошатину зову Люца, от Люцифера, — женщина очень смешливая и располагающая. — А мы, простите, где? — Италия, мальчик мой. — Свидание в Италии? Ммм, — провокационно шепчет Антон одними губами, ещё и облизывая их, видя, что дико смущает спутника. Тот выбирает не только не реагировать, но даже не смотреть. Этот парень дьявол во плоти, иначе почему он — одно большое искушение, с головы до ног. — А ваш папа меня обманул, оказывается... — тиская Люцу, между делом вбрасывает Антон, будто его это не задевает вовсе. А его задевает. — Мой папа очень своеобразный, не спорю. Давай-ка вместе разберёмся, мальчик, в чём обманул и зачем. — Сколько вам лет? Простите за нескромный вопрос... — Восемьдесят два, — хозяйка уже разливает кофе по трём чашкам, Антон подрывается помочь отнести. — А говорил, что сто пятьдесят лет секса не было, а я же верил, — нет, парень не обижен, не укоряет, скорее, хочет какого-то, пусть самого маленького, реванша. — Не переживайте, милый молодой человек, моя мама делала искусственную инсеменацию. — Ты сдавал сперму??? — Подработка... Кьяра снова заразительно смеётся и качает головой. — Ты, мальчик, очень читаемый, знаешь об этом? — Что же вы прочли? — Антон падает в кресло, задаёт вопрос женщине, но смотрит лишь на её отца. Глаз не сводит, сжирает, сжигает взглядом. — Что ты влюблён, Антон Шастун. — Он висяк, — чтобы избежать дальнейшего недопонимания, озвучивает Арсений. — И ты в него тоже, — добавляет Кьяра, тыча в отца. — Врачи стараются, и он обязательно поправится. — Мы продолжим встречаться в любом случае! — как о решённом, заявляет Антон громче, чем ожидал. Он практически накричал на собеседников. — Антон, убери эмоции пока и посмотри на Кьяру. Это моя дочь. Дочь, понимаешь? Она стареет и она, прости, родная, когда-то умрёт... — Я в жизни курю как паровоз и бухаю, как скотина, так что сдохну молодым, а там ты меня встретишь, — Шастун пытается перевести всё в шутку, раз иначе его слышать не хотят. — Ты не знаешь, куда попадёшь, и я не в силах буду это контролировать, понимаешь? Арс уже и не скрывает, что влюблён, от этого Антону вопить на весь свет, этот и тот, охота, они действительно сейчас обсуждают варианты быть вместе, он не может поверить. — Я знаю про Варвару. — Что??? — Мне Илларион рассказал почти сразу. — Блять. — Я не поступлю так же. Кьяра ощущает себя лишней, но раз мальчики спустились с неба, чтобы выяснить свои отношения при третьем участнике, значит так было необходимо. — Это жизнь, Антон, и ты её любишь. В ней соблазны на каждом шагу, она на месте не стоит. А я стою, пойми! Да ёбаный насос, я бы поменял это сраное небо и вонючее бессмертие на двадцать лет здесь, чтобы у меня появились морщины, седые волосы, импотенция, чёрт её подери, но я бы эти двадцать лет был бы... с тобой... Шастун отодвигает чашку, снимает с колен кошку, несколькими шагами пересекает комнату и обнимает мужчину. Счастлив, ощущая ответные объятия. — Я люблю тебя, — шепчет в шею, в своё уже любимое местечко прямо под волосами, где пушок. — Паааап... — Кьяра робко встревает. — Если у меня есть право голоса... я верю этому мальчику... — Видишь, — Антон улыбается в шею, легонько целует туда, старается не думать о том, что сейчас они оба — полноценные мужчины и что ему до одури уже хочется секса. — Ты привёз меня отговорить от этой затеи, но я нашёл лишь союзника...

* * *

— Блять, Арс... — у Антона ноги дрожат и не держат уже, самого пополам складывает от языка в собственной заднице. Арсений же на одном колене перед ним, крылья аж бордовым налились, он держит парня под ягодицы, раскрывая их перед собой, давая больше доступа языку. Наверху все боли и случайные травмы не дадут о себе знать, но всё равно делать неприятно не хочется, поэтому обильно смачивает слюной и растрахивает языком, насколько это возможно. — Тише, мы не одни... — напоминает мужчина о том, что они гостят у его дочери, правила приличия никто не отменял, какими бы падшими ангелами они ни были. — Дом большой, не думаю, что нас слышно... — А так? — Арсений валит на постель ничком, накрывает собой худенькое тело, устраиваясь между алыми крыльями, и входит одним толчком. Антон скулит, ему закрывают рот ладонью и начинают брать. Властно, жёстко, напористо, но неспешно. Глубоко и медленно. Крылья переливаются всеми оттенками красного, как цветомузыка, особенно тёмными становясь, когда член погружается глубоко, а рвущийся крик подавляет ладонь. — Красивый мой мальчик... Любимый мой мальчик... Арсений подтягивает вверх за бёдра и трахает так, что у того звёздочки перед глазами, в лёгких невыкашленный хрип, каждая мышца в теле натянута, руки бессильно сгребают шёлковую простынь. Сам он впивается то в бедро до побелевшей кожи, то поясницу гладит, прогибая любовника сильнее, чтобы ещё открытее и доступнее, то тянет за кудри на себя, целует всё, куда только дотягивается: в скулу, подбородок, щёку, кончик носа, уголок губ. Рот больше не прикрывает, позволяет стонать всласть, чем Шастун и пользуется по полной. Парень изгибается, как не ожидал сам от себя, давая лучший угол, самый глубокий вход, принимает полностью, двигается навстречу, чтобы член вошёл до конца, чтобы задел простату. Когда Арс сжимает и его ствол, крылья Антона начинают подёргиваться, хранитель такое впервые видит и просто заворожён этим откровением. — Давай, Арс, давай, я почти... — Антон шепчет сбивчиво, на лбу испарина уже, когда его снова притягивают за волосы, заставляя изогнуться, и целуют, целуют, целуют. Арсений кончает в него ощутимо, обильно и горячо, не вынимает член, доводит рукой, после чего они оба рушатся вперёд, на чёрную шёлковую простыню. — Это фантастически, Арс... Я такого никогда не испытывал... — Антон под мужчиной как жижа, весь взмокший, задница горит, колени стёрты, но таким счастливым он себя не чувствовал ни разу за жизнь. — Вот видишь, не только ты мне новые удовольствия демонстрируешь, — смеётся, слизывая пот с загривка и между крылышек. По мурашкам и подёргивающейся коже он понимает, что это эрогенная зона Антона. — Да уж... Иди валяться... — это единственное, что способен сейчас пролепетать Шастун, переворачивась и открывая объятия. В которые Арсений беспрекословно ныряет. Ведь они — пара. Теперь уже глупо отрицать.