Гнев разума

Белесая древесная стружка, слишком сильно напоминавшая Горгаху об усыпанных слоями пепла улицах родных городов, летела с ножа с каждым ударом о плоть молодого фикуса-душителя, еще не успевшего оправдать свое название, но уже оплетшего массивный ствол какого-то уходившего ввысь местного дерева, похожего на обычную амазонскую секвойю. Взгляд часто моргавших от лившейся буквально со всех сторон воды глаз то и дело скакал с каркаса носилок на практически закрытые мощными кронами, бледно-серые небеса, исторгавшие ливень, а сам бывший протеанин, пока его тело автоматически выполняло монотонную работу, раз за разом гнал воспоминания почти двухсотлетней давности, впервые за сотню лет побеспокоившие его. Ряды. Длинные ряды парт, теперь, при воспоминании, слишком похожие на длинные ряды надгробий, заполненные сотнями таких же, как он курсантов, были выстроены в радиальном порядке вокруг небольшого возвышения, с которого пренебрежительно взирал высокий протеанин, затянутый в парадную, еще не цвета крови и земли, а бледно-зеленую униформу, всем своим видом демонстрируя мощь, требуя уважения. Что ж, может, соседу слева, ровно, как и большинству собравшихся юнцов, он и вселял благоговейный трепет, но пятнадцатилетний Горгах, зная, как тот получил те два хваленых коротких ожога возле скептически скривившихся губ, будто бы свидетельствовавших о бурном боевом прошлом, смотрел на него лишь как на очередной источник знаний. Не меньше, но и не больше. — Но это вы узнаете далее. Это уже не моя забота, — услышал в окружающей тишине мальчишка его, обведшего широким жестом аудиторию и, очевидно, мысленной командой стершего с планшета каждого ученика наименование текущей темы вместе с львиной долей информации, оставив лишь сухой, сжатый в три строчки угловатых символов текст, — Да и не используется это почти. Горгах вцепился в интерактивное устройство, пытаясь манипуляциями привязанного к нему стилуса вернуть заинтересовавший его раздел слишком нужных, по его мнению, могущих пригодиться в дальнейшем для выживания знаний, но, добившись лишь смешков от однокурсников, встал из-за стола. — Сэр, — раздался ломающийся, еще не приобретший характерной отражавшейся эхом подгармоники голос, — Разрешите обратиться? — Что, — спокойно произнес лектор, проведя нижней парой глаз по вздрогнувшим ученикам, словно сквозь прицел винтовки выискивая нарушителя порядка, и, наконец, найдя его, продолжил полным презрения и негодования голосом, — И что же Вы хотели, номер “2217”? — Узнать подробнее об изготовлении носилок из подручных средств и оказании первой медицинской помощи в условиях джунглей, сэр, — не отреагировав на издевательское, почти никогда не используемое наименование по номеру учебного билета, ответил подросток, вытянувшись в струнку. — На вашем месте, “две тысячи двести семнадцатый”, я бы помалкивал, а не верещал, как Жа’тиил на разделочном столе, — грохнувший смехом зал умолк под учительским холодным взглядом, — Если бы я был сыном труса, отрицательно прославившегося на всю Империю, я бы сделал все, чтобы быть ниже самых нижних слоев мантии этой поганой плакетки. Итак, продолжим урок, — удостоверившись, что "выскочка" сел, добавил учитель, но был перебит яростным криком Горгаха, вновь вскочившего с места: — Сэр, это Вы — трус, сэр! Мой отец! — Довольно! — прорычал собеседник, — Сядьте! — Откуда у Вас эти шрамы? Поведайте аудитории героическую историю! — Я защищал… — Это шрам от шокера. От шокера, которым мой отец прижег вашу гнилую… — ничего более сообщить студент не успел, судорожно хватая ртом воздух, мгновенно, окутанный голубым полем искажения, скрючившийся и прижатый к потолку. — За грубость учителю — десять нарядов вне очереди, кадет, — все же сжалившись, и опустив его на место, под разочарованный выдох аудитории, сказал Старший, — А пока — вон отсюда. Ближайший унитаз ждет Вас. Горгах, понурив голову, медленно пошел вдоль рядов, повинуясь приказу. Почти дойдя до возвышения, он услышал: — Быстрее! Не задерживайте нас! Еще три наряда вне очереди за срыв урока. И на перемене будете орать "Да, сэр!" пока не прозвенит звонок. Вам ясно, “две тысячи двести двадцать третий” Горгах без фамилии, сын жалкого ничтожества? — Да, сэр! — проорал мальчишка, но, дойдя до двери, атаковал. Яркий фиолетовый сгусток ударил в не ожидавшего подобного лектора и поэтому не успевшего выставить защиту, откинув того на добрый десяток метров. Юнец, еще сильнее запылавший бледно-голубым огнем “искажения реальности”, вскочил на помост, но тут же рухнул без сознания, впервые ощутив настоящий удар током. Стрекот отвлек мужчину от рубки, заставив резко обернуться, готовясь метнуть нож на звук, но сталь так и не слетела с ладони, ибо то лишь кричала сине-красная птица, сидевшая на первой ветке соседнего дерева, с двадцатиметровой высоты заинтересованно наблюдавшая за ним. Ухмылка сползла с лица разумного, когда он повнимательнее рассмотрел ее тонкую шею, ее изящную головку, ее расправленные крылья. Рука задрожала, но он, переборов себя, только отвернулся и вновь принялся за дело, вспоминая. Темно-красный свет, стук металлических подошв, выкрашенный в синие цвета гладкий пол и кандалы, надетые на все четыре конечности - были первым, что увидел юнец, придя в себя, с трудом вспомнив даже собственное имя. — “Триста тринадцатый”! На выход! — гаркнули с той стороны решетчатой двери, по старинке закрывавшейся навесным замком, ныне висевшим на поясе у облаченного в тяжелые, также выкрашенные в красно-синие цвета пластинчатые доспехи, необычайно низкого конвоира, уже отвязавшего длинную цепь, крепившуюся к оковам Горгаха и предупреждающе сжавшего резиновую дубинку, расположенную на старой модели боевого пояса, уже, наверное, пять веков назад вышедшую из использования в настоящих войсках. И если, едва попав сюда, в "Изолятор №7", мальчишка хоть на что-то надеялся, на возможность побега, на пересмотр заведенного на него дела, даже пытаясь спорить с охраной, называя либо настоящее имя, либо порядковый номер, данный ему в учебной части, то теперь, спустя недели не прекращавшихся побоев, поводом для которых могла стать даже гордо расправленная спина, он не отреагировал ровным счетом никак, осоловело уставившись в соседнюю стену, внизу переходившую в проделанную для отходов четырехгранную дырку формы разрубленного восьмигранника, благодаря судьбу, что давно миновали те времена, когда в тюрьмах применялись иные способы "приведения к покорности". Конвоир вошел внутрь, смерив взглядом парня, откинувшегося на разбитый умывальник сочившимся кровью затылком, одетого в грубого покроя серую робу, болтавшуюся, слишком, на четыре размера большую, ровно, как и туго перевязанные проводом просторные штаны. Даже занес для удара черную гибкую палку, но тихие слова, донесшиеся из смежной камеры, остановили его.+ — У парня сегодня суд, оставь его. Горгах впервые с момента пробуждения заинтересованно перевел взгляд на источник столь смелых слов, сперва не поняв их смысл, лишь гадая, кем же являлся столь явный кандидат в смертники. Но охранник, от которого явственно повеяло испугом, даже не думал злиться, только вытянулся по стойке "смирно", правда, забыв вернуть дубинку на место и мальчишка, почесав черный, светившийся двумя рубленными символами треугольник имплантированныго в шею аппарата, не позволявший ему, блокировавший любые попытки искажать реальность, увидел. Сморщенного, еще более низкого, почти одного роста с ним, старика в черно-красной, тогда еще не известной ему форме, с вышитой на левом плече стилизацией пикировавшей птицы и стоявшего отнюдь не в камере. Легкой, практически бесшумной, столь же спокойной, сколь и его равнодушные осьминожьи глаза, поступью дойдя до камеры с "триста тринадцатым", он коротко приказал, на миг задержав нижнюю пару глаз на парне, и, даже слегка, неуловимо кивнув в знак уважения: — Конвоир, доставить пацана в зал суда. Невредимого. И удалился столь стремительно, что Горгах мог бы списать его появление на разыгравшуюся фантазию, либо же галлюцинации, наконец начавшиеся, спустя десятый день вынужденной голодовки, если бы не крик охранника "Да, сэр" и протянутая для помощи, закованная в давно обесточенную латную перчатку рука. Протеанин отчетливо помнил, как, оглядев, возможно в последний раз, убогое помещение размером четыре на четыре метра, лишенное даже матраса, не то, что нормального туалета или ванны, и, поднявшись сам, используя стену, долго шел вслед за ним по узким, с обеих сторон усеянным гоготавшими, либо, наоборот, хранившими молчание камерами, как, не снимая кандалов, ввели его в небольшую комнату с широким панорамным окном, из которого смотрели казавшиеся ему мертвыми звезды на фоне абсолютной Тьмы вселенной, очевидно, по собравшимся там сородичам в офицерской форме и двух, одетых в гражданские одежды разумных, среди которых он узнал сильно постаревшего лектора, служившей залом суда. Не без удовольствия скользнув взглядом по протезу, отныне заменявшему его школьному "противнику" ногу, Горгах уселся, выпрямив покрытую кровавой коркой, что было заметно сквозь прорехи в рубахе, спину, положив руки перед собой в знак протеста против любого решения, что вынесет судья. И плевать он хотел на красноречиво загоревшиеся глаза конвоира. Так и сидел он еще минут сорок, пропуская мимо ушных отверстий фарс, именуемый судом, пусть внутренне и трясясь от страха, однако, стоило судье, вставшему, будто возвысившемуся над окружающими, произнести слова приговора, как рот подростка непроизвольно открылся, едва не начав помимо воли владельца молить о снисхождении. — Таким образом, — скучающе зачитывал офицер, судя по черной, восьмигранной звезде на единственном погоне, нацепленном прямо на нагрудный карман, как того требовал Устав, и черной ленточке, перевязанной на правой руке, командовавший Центурией, — Кадет номер “две тысячи двести семнадцатый” приговаривается к стиранию личности сроком от семнадцати до пятидесяти трех лет, а также к ассенизаторским работам в городе Тохна, планета Аркая, сектор пятнадцать, безымянный, как отныне и наш клиент, — с иронией закончил он, даже не изменившись в лице, — Вам есть, что добавить, приговоренный? Горгах, посмотрев на каждого присутствовавшего, и даже на запечатавшее выход защитное поле в беспочвенной надежде на внезапное появление черно-красного, секунд десять пытался убедить себя, что лишь раз перейти черту не страшно, что лишь раз унизиться — еще не значит стать ничтожеством, лижущим ноги, но одернул себя, вспомнив слова отца, произнесенные нежным голосом его умирающей матери: — Никогда не унижайся. Никогда не сдавайся. Никогда не опускайся до предательства. Но мсти за него. И встал, и произнес, стараясь изгнать нотки паники из дрогнувшего голоса: — Я требую убийства арестанта. — Что? — воскликнул лектор, — Ты хоть понимаешь, мальчишка?! — Я требую убийства арестанта номер “триста тринадцать”, известного вам, как Горгах без фамилии, также носившего в 507 учебной части мира Тессия, сектора тринадцать, номер “две тысячи двести семнадцать”. Он ощутил, как двадцать восемь глаз уставились на него, когда выносивший приговор произнес: — Вы уверены, солдат? — калека, при звуках голоса судьи, негодующе зарычал, но был вынужден замолкнуть, когда верхняя пара глаз командира Центурии принялись его внимательно изучать, будто особо интересный вид пришельца. Губы молодого протеанина задрожали, но он все же занес руки за спину, вцепившись в собственные запястья, и лишь теперь позволив пальцам задрожать. Судья молча кивнул. Поднялся, обойдя узкий стол. Выдернул из кобуры короткоствольный рельсотрон, вызвав удивление Горгаха, и протянул ему. — Ты — лишь сын своего отца, рядовой. Но я позволю умереть тебе достойной смертью. — в преисполненных страха глазах мальчишки зажглись первые огоньки ярости. — Мой отец. Знайте, Центурион, — процедил он; сжал рифленую рукоять, — Йохар, — отщелкнул, прищелкнул картридж к уведомившему писком о полном заряде оружию, навел себе на висок, — Никогда не был трусом. Мир будто замер. Впервые Горгах испытал то неописуемое чувство, впервые он видел, ощущал окружающее пространство столь четко, впервые он так сильно хотел жить. Но, усмехнувшись в бесстрастное лицо офицера, спустил курок. Прозвучал сухой звук выстрела. Нож, блеснувший в свете пробившегося сквозь гряду дождевых туч солнца, остановился в миллиметре от наполовину срубленного ствола. Горгах встрепенулся, обернувшись назад, и застыл, будто смертельно раненный. Его лицо, его новое человеческое лицо на секунду приобрело слишком знакомое любому настоящему солдату выражение обреченности. Раздалась очередь. И он побежал. Он бежал и бежал по лесу, надеясь успеть, хоть и понимая, что, скорее всего, опоздал. Даже не обратив внимания на низкую, составленную из валунов стену, преодоленную в три прыжка, нырнул в тоннель пещеры, считая каждую секунду. И замер вновь. Рейлин лежала на полу, распластанная, раскинувшая руки, до пояса укутанная в спасательное одеяло. Левая щека, превращенная в один сплошной ожог, кровоточила, и только преисполненный боли взгляд единственного уцелевшего глаза, смотревший ввысь, на испещренный десятком подпалин, неровный каменный потолок, говорил о том, что она еще жива. Впрочем, вздыбленные, словно готовые вот-вот разорваться вены на окровавленной, подергивающейся руке, все еще сжимавшей рукоять дымившейся винтовки, свидетельствовали, что без квалифицированной врачебной помощи ей не протянуть и дня. Застонав и поймав себя на том, что едва не рухнул на колени, Горгах, перепрыгнул девушку и, отпихнув одним движением ноги автомат в сторону все еще пылавшего костра, залез руками в открытый рюкзак. — Не надо, — прошептала та; он, будто не услышав, продолжил сосредоточенно рыться между брезентовых стенок, — “Стек” ... проще… — Дура! — в сердцах воскликнул мужчина, наконец, нащупав два отливавших медью цилиндрика, и склонившись над раненной, — Чем ты, нах#й, думала! Дура! — два инъектора, один за одним впились в бедренную артерию Рейлин, заставив ее заорать, насквозь прокусив сунутую между челюстей ладонь. Сквозь новый приступ боли ощутив солоновато-медный привкус во рту, наконец, вновь обретя способность связно говорить, она, тяжело дыша, уставилась на брата, схватившего ее за запястье. — “Стек” проще донести, говоришь, — будто и не заметив новые повреждения, произнес тот, отсоединив мигом отправившиеся в огонь иголки от шприцев, тут же, от броска по высокой дуге влетевших в казавшийся безразмерным зоб рюкзака. Дождавшись короткого кивка, мужчина спросил, тщательно подбирая слова, — Думаешь, ваши… Наши «стеки» дарят бессмертие? Думаешь…, — кривая усмешка выползла на избавившееся от испуга и отчаяния лицо, одновременно с маской спокойствия. Именно маской, поняла Рейлин, — …что можно тела менять, как перчатки? Отнюдь. Не стану грузить тебя теорией, но это лишь копии. Копии и копии. И копии копий. — Но ведь, Так,… нас всегда учили..., — чувствуя, как спадает боль от обманчиво благотворного действия стимуляторов, возразила Рейлин. — Не можешь спасти тело — донеси “стек”? — прервал ее Горгах; она вновь кивнула, на сей раз чуть менее уверенно, — Да, в КБ “ООН” учат так же. И везде одно и тоже. Для них солдат – лишь расходник, - губы едва не искривились в оскале, когда он вспомнил списки погибших и пропавших без вести, погибших и пропавших по его вине, - Скажи, сколько раз ты переносилась? — Ни разу пока. — слишком быстро ответила та, отшатнувшись, будто ожидая удара. — Не ври, Рейлин. Я все же твой брат, — скрестил руки на груди мужчина, поняв, что вызывает в ней страх. "Кем надо быть, дабы вогнать в панику родную сестру?", — Пронеслось во все еще бурлившем сознании бывшего протеанина. — Восемь. Три миссии на другие планеты. Пять смертей в Мире Харлана, — словно рапорт командиру, сухим голосом был дан ответ. Губы девушки, на миг попытавшейся скопировать ухмылку "Такеши", тут же исказились вновь от боли, будто клиньями вошедшими в щеку, — Я же была одним из лучших киллеров «Яков», если ты не забыл. — Значит, ты — не та Рейлин, что я знал в детстве. — равнодушие вновь начало уступать место отчаянию на его лице; прокушенная рука сильно сжала что-то в боковом кармане плаща; "Сестра" отодвинулась еще дальше, уже упершись затылком в стену, — Не моя сестра. Впрочем, и я уже далеко не твой брат. Не тот Такеши, что обещал на пару с тобой кромсать монстров. Раздался хриплый, преисполненный обреченности смех. Поврежденная ладонь вытащила мигнувший кислотно-розовым огоньком в бледно желтом свете костра блистер и отправила в рот мужчине сразу четыре таблетки, в которых азиатка с ужасом узнала энергетик. "Очень мощный, но чертовски опасный, способный привести к разрушению личности при превышении дозы в один миллиграмм", — как говорили инструктора.+ — Я переносился семьдесят пять раз. — слукавил Горгах, пусть и прекрасно осознавая, какие последствия могут его ждать от столь мощного препарата, но не имея права позволить себе провалиться в сон, — Представь себе файл на жестком диске, или на флешке. Пусть он спокойно лежит в одной из директорий. Скажем, под номером 1. И тут ты…, — он провел в воздухе рукой, щедро оросив красными каплями измазанный золой, покрытый стоптанным мхом пол, — ...создаешь. Нет, копируешь. То есть, вырезаешь и вставляешь его в соседнюю директорию. Скажем, под номером 2. И что, это тот же самый файл? — Да? — ответила Рейлин с вопросительной интонацией. — Нет, Рейлин. Это — лишь его… — Копия, — закончила за него "сестра". — Да, — кивнул "брат", — Да. Копия, выдающая себя за оригинал. Хотя, файлы почестнее людей будут — там хоть дату модификации можно проверить. Ладно, в любом случае, эта версия меня еще не умирала. И не даст умереть этой версии тебя. Если, конечно, ты не выберешь смерть сама, зная все, что знаю я. Я приму любой твой выбор. — Я .. боюсь смерти, Так, — сглотнула девушка. — Как и я, — отстранено констатировал мужчина, с тяжелым вздохом и раздавшимся со стороны Рейлин криком взваливая оную на плечи. — А та тварь? Сколько раз умирала она? — устроившись чуть поудобнее на спине "брата", спросила "сестра". — Ты о Куэл? — усмехнулся Горгах; девушка дернулась при звуках сокращения, — Надеюсь, она умерла до конца, — и пошел к выходу, даже не затушив костер, а Рейлин, уткнувшаяся в провонявшее древесиной, порохом и кровью плечо, дабы не потерять сознание, принялась в красках воссоздавать события двухдневной давности, когда их с Таком схватили люди Фальконер. Рейлин помнила, как едва не заорала вслух, увидев на покрытом следами засохшей крови лице Такеши то самое выражение почтения, едва ли не раболепного страха при одном только взгляде на негритянку, шествовавшую впереди него и еще одного мужчины с видом дворянки, выгуливающей нашкодивших домашних питомцев, и в голову вновь и вновь стучались услышанные в детстве первые строчки позабытого, и никогда более не найденного ни на одном ресурсе, ни в одной книге, стихотворения. Она тяжело вздохнула при виде едва ли не синхронно занявших своим места среди таких же фанатиков Така и какого-то высокого, крепкого парня, даже не представляя, что может сделать, реально ли вообще переубедить брата перестать верить "Лидеру Восстания". "Дома теперь меня ждет лишь позорная казнь. И повезет, если она будет быстрой, хотя, зная характер Танасадэ-сана, это будет вряд ли", — стараясь не вслушиваться в слишком добрый, гипнотический голос чернокожей, стоявшей в центре импровизированного полукруга из слушателей, подумала Рейлин. Взгляд ее метался по широким и узким, и будто изрезанным листьям местных растений, по ярко светившему солнцу, а сознание все больше и больше подергивалось пленкой беспамятства. Словно и не она это встала, повинуясь приказу. Словно не она атаковала Фальконер после просьбы последней. Словно это не она подумала, что может, не надо противиться, может, тут будет ее новый дом, может, Фальконер — ее новая семья. Словно не она отлетела в сторону от мощного удара по ребрам, впервые с момента пробуждения в лагере "восставших", пересекшись взглядом с Такеши, до того двигавшегося в общем ритме, бившего даже не прекратившую комментировать ошибки и вещать о преимуществах разума над телом чернокожую широкими, не способными достичь цели ударами, подобно остальным. И этот взгляд, сочетавший заботу и ярость, в совокупности с болью в груди, пусть и не самой ужасной, мигом отрезвил ее. Рухнув у какого-то пенька, она пораженно осознала, что едва сама, такая разумная, такая логичная, не пала жертвой гипноза. А брат, отвернувшись и отпрыгнув от Фальконер, медленно, пусть и не глубоко, ей поклонился, тут же атаковав. Но теперь его движения перестали быть предсказуемыми даже для Рейлин. И она поняла — он не бил. Он стремился убить. Вскоре то, что начиналось, как танец, превратилось в сплошной поток блоков, выпадов и уворотов, впрочем, закончившийся явно не в пользу Такеши, вдавленного в грунт с заведенной в болевом приеме рукой, в тот самый миг, когда не прекращавшая теребить маленького размера амулет в форме пожирающего собственный хвост, закрученного восьмеркой змея, азиатка, насчитав второй десяток неизвестных ей, но примененных братом приемов, уже надеялась на его победу. — Запомните, — сжимая в одной руке запястье Такеши, а другой придерживая за острие кинутый в нее амбалом нож, произнесла Куэлкрист, — Не тело управляет мной. Я управляю телом. — и, напоследок впечатав ногой в грунт поднявшегося секундой позже мужчину, добавила, — Тренировка окончена. Разойдитесь по домам. Отдохните. А послезавтра мы посмотрим, чего вы стоите в виртуальной реальности. — Так, — начала было Рейлин, когда радостно, как умственно отсталый, улыбающийся брат ненадолго замер возле нее, даже не посмотрев в сторону сестры, и прошел мимо, не пытаясь помочь ей подняться. Лишь слегка прищурив глаза, и, вправив сломанный нос, застонал: — Кина. Рейлин, трясясь на плече слишком быстро шедшего Горгаха улыбнулась, вспомнив, как, с трудом скрывая радость, поднялась с земли, тут же нацепив такую же дурацкую улыбку, что и брат, и направилась следом за ним. Внезапная остановка заставила ее вновь открыть глаза, но, увидев среди мокрой травы почти готовые носилки, она лишь снова улыбнулась, произнося: — И, все-таки ты любишь меня, братец, — ухмылка вновь исказила лицо промокшего, укутавшего ее в собственный плащ, старика в молодом человеческом теле.