Гнев разума

Тяжелое, с нехорошим присвистом, дыхание, ровно как и клочки темно-синего неба, кляксами проявлявшиеся в окружающем мраке, да бледный свет звезд, изредка проникавший сквозь массивные ветви деревьев, усеянные большими остроконечными листьями говорили очнувшейся минуту тому, что произошедшее за последние шесть дней не сон и не наркоманский бред, а вполне себе неприглядная реальность. Она видела кроны секвой, ощущала каждый сук, каждую неровность на грубо обработанных, сделанных из веток и брезента, носилках, что волочились, одним концом оставляя две длинные борозды на хрустевшей под ногами ее брата высокой, по пояс, траве, изредка касавшейся стеблями ее левой скулы и шеи, вызывая нешуточный приступ агонии, ненадолго заглушавший даже холод, даже боль, шедшую из горла и живота, скрытого под желтой, блестящей тканью спасательного одеяла. Рейлин не могла ни пошевелиться — мешали слабость и два ремня, намертво прижавших ее к средству транспортировки, хоть, и не пережимая кровеносные сосуды, но вызывая жуткий зуд — ни заговорить, боясь сорваться на крик, навредив не только себе, но и брату. Боясь быть обнаруженными теми, кто, вероятно, гнался за ними. И ей оставалось лишь смотреть и чувствовать пронизывающий холод. И молиться, чтобы Такеши справился. Молиться, как молилась она каких-то три дня назад, видя, как он, стоя в кругом выстроившимся ряду фанатиков, внимал Куэлкрист Фальконер, играя в болванчика столь убедительно, что, если бы не та оброненная фраза из детства, то она никогда бы не догадалась, что все его полные восхищения взгляды на чернокожую, вещавшую о виртуальной реальности, все его короткие кивки в сторону «хозяйки», ровно как и почти полное игнорирование сестры, исключая короткие мгновения совместного ужина, что все это — лишь игра. Игра, которую ее брат вел уже третий день. Рейлин тогда, находясь среди них, одернула себя, вовремя вспомнив, как сама едва не оказалась порабощена, думая, что сохраняет полную свободу воли. И прикусила щеку, насильно вырывая разум из убаюкивающего голоса негритянки. И вновь, уже в восьмой раз пробуждение из навязанного транса было подобно подъему со дна глубокого колодца — столь оглушающими казались звуки, столь ярким свет, столь сильными тактильные ощущения, столь ядреными — запахи. Едва устояв на ногах и проглотив кровь, начавшую заполнять рот, девушка, проигнорировав взгляд Куэлкрист, на миг брошенный на нее, усмехнулась тому, как они поменялись ролями со всегда более морально слабым, подверженным чужому влиянию братом. Пусть в те секунды, и изображая внимательную слушательницу, она думала не о том, что Такеши, позавчера дравшийся с негритянкой слишком сильно отличается от того Такеши, которого она знала, а о том, как избежать той участи, что уготовила им предводительница сектантов. Слишком уж блаженными были лица фанатиков, когда они день тому, один за другим подключались к аппарату виртуальной реальности, чей отполированный диск, от которого тянулись комплекты проводов, блестел желтыми отблесками в предзакатный час. Рейлин, оторвавшись от созерцания бликов на идеально ровной поверхности, вдруг с ужасом осознала, что опять воля, воля гораздо могучее ее, погружает сознание в океан безвременья, но в этот раз стремиться не просто усыпить разум, а поглотить личность. Сломать ее. Растоптать. Пусть им, ста сиротам, и рассказывали в приютившей их банде, о подобных людях, пусть даже однажды она видела пример работы одного из таких, но тот индивидуум ломал волю скорее физическим вмешательством, оставляя «всяким — по его словам — гипнотическим штучкам», второстепенную роль. А тут не было ни дыбы, ни яркого освещения, ни громкой музыки, ни воды, заливавшей рот, лишь вовремя брошенные, собранные в определенный порядок фразы, да движения тела. И все — ей, проведя только час в обществе Фальконер, уже подсознательно хотелось, как верной собачке, охранять ее кров, да бежать в бой ради чужих идей, и сдохнуть ради них же. И это ужасало. Как ужасало и то, что, казалось, шептала ей трава, наговаривал ветер, указывало солнце: — Сдайся нам. — повторяли они, — Подчинись нам. Разве только присутствие брата не давало ей окончательно утратить себя. Но сейчас, глядя прямо в глаза негритянки, в глаза, начинавшие казаться роднее лица Такеши, в ее сознании, подобно нарыву, разбросавшему по окружающей коже гной, лопнула мысль, распространяя внутри разума идеи о прекращении бессмысленной борьбы. О невозможности сопротивления. О том, что, подчинившись, может и получиться сохранить остатки себя, что стать послушной игрушкой — лучшее, чего она достойна. Что, может, ей оставят чуть-чуть свободы выбора. Голос Такеши, пусть тот и обращался к Фальконер, резанул по ушам, вновь срывая наваждение, и проходясь по разуму, подобно марганцовке, обеззараживающей и подсушивающей ожог, порождая временные преграды уловкам гипнотизерши, пусть Кавахара и не знала, как. Пусть, и не понимала, о чем они говорят, ибо большую часть диалога, а, скорее, монолога негритянки, находилась в навязанном состоянии. — Три… Ты говоришь, что ее пытали. Твою подругу. Четыре. На том столе, — тембр брата изменился. Он больше не лепетал, как младенец, ровно, как и не изображал из себя сломанного, фанатично преданного раба. Рейлин помнила, как на него, сложившего руки за спиной, уставились практически все, кто был на поляне. Даже она, впрочем тут же вновь переведшая взгляд с искривленного кривой ухмылкой лица, на Куэлкрист, — Тебе, наверно, девять, интересно было, Куэл, и что же она сказала напоследок. Что же она сказала тем, кто насиловал ее? Твоя любимая подруга? Фальконер вопросительно вскинула бровь, ласково улыбнувшись, и изобразив предельную концентрацию внимания на лице. А, может, и не изобразив. — Один. Четыре. Ты мне расскажешь… Зетта. Так? — Она сказала: «С меня хватит». — брат хмыкнул, — Что ж, хотя бы ей хватило смелости взорвать себя вместе с несколькими штабными крысами, занимавшимися допросом. Да уж. Мило. Эпсилон. «Неужели они, эти кретины, не слышат эти странные фразы», — пронеслось непонимание в разуме Рейлин, впрочем, моментально задавленное осознанием того, что она услышала их лишь сейчас, когда и брат начал говорить подобным образом. На миг ей показалось, что надменная маска гипнотизера, с начала странного диалога неотрывно глядевшей на Така, дрогнула, явив изумление и, даже восхищение, перемешанное с предвкушением, кое бывает у охотника, только что обнаружившего жертву, на которую придется потратить чуть больше усилий, чем на других. Чем больше они говорили, чем больше двигались, тем больше бывшей якудзе казалось, что они играют в какую-то неизвестную игру с непонятными правилами. Она не помнила, как долго это длилось. Знала лишь, что уже наступили сумерки, уже болели ноги от непрерывного стояния. Уже казались вросшими в землю тела фанатиков, а двое продолжали говорить. И двигаться. — Полагаю, тебе стоит изучить методы борьбы с воздействием в виртуальной реальности, — чистая, лишенная не то, что кодовых слов, или сигналов подсознанию, а даже интонации фраза, будто синтезированная компьютером, а не сказанная негритянкой, в очередной, двенадцатый раз вырвала ее «со дна колодца». Ей показалось даже странным, что на сей раз гипнотизер привела ее в чувство после стольких трудов по подчинению, но, стоило сравнить лоснящееся лицо Фальконер, и лицо будто разом постаревшего на добрый десяток лет, осунувшегося брата, как она поняла — ей вернули разум ненадолго, лишь предоставив наблюдать, как поломают Така. Даже стало очевидно, почему последняя реплика не была сдобрена очередной порцией жестов и словно случайных движений тела — негритянка была уверена в собственной победе. — Полагаю, что так, — отозвался Такеши измученным голосом, сплюнув блеснувшую бардовым слюну. Они — негритянка и брат Рейлин — подошли к отполированному диску, одновременно прикрепили прищепки пульсоксиметров на указательные пальцы левых рук, одновременно взяли магнитные разъемы, венчавшие туго переплетенные, толстые, шедшие к «тарелке», многоканальные провода, оторвав их квадратные корпуса от высокого, достававшего Кавахаре до макушки камня. Куэлкрист обернулась к последователям с короткой, состоявшей только из одних кодовых слов, речью. Те синхронно кивнули. И Такеши с гипнотизером столь же синхронно поднесли коннекторы к затылкам. — Кина, - произнес Такеши, заключая Куэлкрист в объятия, и, только убедившись, что та, не успев погасить импульс, коснулась отростком прибора шеи, сам разжимая пальцы. И падая рядом. Рейлин помнила, как бросилась вперед, но цепкие пальцы троих «болванчиков», ухватившие ее, словно вонзившись в плоть, и опустившие на колени слишком далеко от неподвижных, мерно дышавших тел, не позволили ей добежать до Така, оставив лишь возможность смотреть и сожалеть, что последний год не утруждала себя настоящими тренировками, наконец, заняв хоть какое-то более-менее нормальное место в иерархии ее банды, и посчитав, пусть и вполне справедливо, что выше ей уже не помогут пробиться даже головы всех врагов Танасадэ-сана, принеси она их ему. «Может тогда я бы и смогла убить хоть этих двоих еще в начале и дать Таку шанс на побег», — думала она, вцепившись взглядом в пищавшую двумя разными тонами тарелку, ощущая, как сильная рука амбала, заключившего ее в удушающий, давит на шею, - «Хотя вряд ли он стал бы бежать». Отсутствие тряски и резкая боль в бедре вывели ее из воспоминаний. Рейлин резко распахнула глаз и, все таки не удержавшись, громко застонала, запрокинув голову назад и видя, как блеснул в бледном свете звезд шприц по знакомой высокой дуге отправляясь в траву, как со скрипами, шелестевшие ветками под действием ветра, темные кроны деревьев, заслоняет смутно знакомый еще более черный силуэт. Только когда сверху донесся голос Такеши, а на пластырную повязку слева горла капнуло что-то мокрое, она узнала очертания лица брата. — Рейлин, — Горгах внутренне усмехнулся от понимания того, что «сестра» даже не представляет, каких усилий ему стоило сохранить спокойный тон, не дать ничему, кроме усталости, ни панике, ни ярости, излиться наружу. Девушка постаралась вопросительно хмыкнуть, скорее снова застонав. — Впереди «сигналка». Ее не снять. Обходить времени нет. Я вколол тебе последний стимулятор, — бывший протеанин, стараясь говорить очень быстро, ощутил, как под его пальцами заскрипела ветка, одна из двух направляющих импровизированных носилок, а привязанная к ним девушка напряглась еще сильнее. — Уходи, — прошептала она, разлепив уцелевшее веко, — Молю тебя. Вырывай мой “стэк”. Бери волос. И, — она оскалилась, заорав, — Вали отсюда, тупой мудак! — Рад, что ты столь высокого мнения обо мне, сестра, — криво улыбнулся мужчина, рассчитывавший именно на такую реакцию, но тут же вновь вернув лицу отрешенно-спокойный вид, боясь, что оно исказиться гримасой боли. «Ей даже, с учетом всей боевой химии, осталось не больше трех часов. Я уже видел подобное. Хоть тогда он и умирал трое суток с похожими ранами, но то — мой соплеменник, а это — обезьянка». — Беги, идиот,... — начала было Кавахара, но, неизвестно как оказавшийся впереди нее брат, ухватив за плечи, заставил ее замолчать, поднеся собственное лицо предельно близко к ее и говоря в голос: — Там не ООНовская «сигналка». Те бы поставили светошумовую, либо ракетку, а тут — датчик. И ничего более. Будь готова вывалиться из повозки, сестренка. Ничего не понимая, Рейлин, все же кивнула. Их лбы соприкоснулись на миг. Затем, Горгах, резким движением вновь оказавшись сзади, перехватил поудобнее направляющие ветки и побежал с максимально доступной ему скоростью. Побежал, даже быстрее, чем бежал почти полторы сотни лет назад, так же, как и тогда, не боясь наступить на мину, не боясь схватить случайный пучок высокотемпературной плазмы, или пулю, или осколок. Зная, что у него есть единственный выход — это успеть. «Все же Куэл хороший гипнотизер. Была. Раз я так рискую ради, по большому счету, чужой мне обезьянки. Хотя чужой ли?» — подумал Горгах, все же сумев вернуться из того отрешенно-фаталистического ощущения реальности, в кое впал лишь второй раз за два века, и настроиться на привычный боевой режим работы психики, столь часто выводивший его из ситуаций, куда более худших, чем эта. Краем глаз, в отличие от его родных, лишь немного привыкших к темноте, окрасивших окружающий мир в темно-синие оттенки, а не сделавших представление о нем бледно-серым изображением, почти что картой высот, Горгах видел могучие стволы секвой и ту же высокую траву, думая, что, если последователи Куэл имеют хоть каплю мозгов, или если он ошибся и лазерный луч, что он пересек минуту назад принадлежит не им, а “Протекторату ООН”, то на этом его второй шанс и оборвется. «Что же тогда сказал Центурион, когда меня уводили в штрафбат, а та «рельса» оказалась лишь обманкой и проверкой», — усмешка вползла на его изуродованное лицо, стоило ему вспомнить слова того судьи, после того, как его пальцы зажали спуск портативного «рельсотрона», — «"Номер две тысячи двести семнадцатый”, я не верю во вторые шансы". Ну, хотя бы не стал ассенизатором. Пусть я и не уверен, что работа Посланника Совета была хоть чем-то лучше.» Поняв, что еще немного, и почти не прекращавшийся одиннадцатый час бег окончательно измотает его итак избитый и слишком слабый организм, Горгах позволил части своего сознания провалиться в воспоминания о первом дне, когда он бежал точно так же, боясь не успеть. Да, после этого было еще много подобных дней, и десятилетий, куда более отвратительных, но тот запомнился ему особенно. Хотя бы тем, что его действия тогда были второй по губительности ошибкой. Он помнил пепел. И боль в словно горящих легких. И боль в плече. И тяжесть тела такого же, как он, даже не рядового, давившую на спину. Лязг металла. Визг. Крики. Помнил, как смеялся, шутя перед первой своей высадкой. Шутя в неровном ряду таких же «штрафников», облаченных все, как один, в тяжелые, обесточенные доспехи, что, наверное, даже его дед посчитал бы старым мусором. Помнил, как, из зоба очередного МДК, переработанного под тюремный, среди других, по трапу вышел высокий, выше его на голову, подросток-протеанин в такой же, как и у него серой робе. Помнил, как еще более высокая синекожая женщина, защищенная таким же непотребством, отличавшимся от остального лишь рукоятью меча, притороченного к поясу, приказала новоприбывшему одеваться и вставать в шеренгу. Как ударила под дых за неповиновение приказу, ощетинившись искажением реальности, или, как ее еще называли, биотикой. Он помнил, как тот тип, прицепив на себя лишь кирасу, даже неправильно застегнув оную, вбежал слева от вчерашнего кандидата в ассенизаторы. — Я смотрю, она тебя полюбила, — усмехнулся тогда Горгах, — Обращаясь к такому же, как и он новичку. — Кто, блядь, она такая? И какого хера кальмары делают среди нас? Бл#дь. — Не матерись, дружище, — еще больше оскалился парень, — А то вдруг… — Что вдруг, тренируемый? — раздалось спереди, от вновь полыхнувшей биотикой азари, — Что “вдруг”? — Мэм? — спросил детина. — Молчать! Я спросила его, — легкий удар искажением, похожим на темно-фиолетовый клубок, сбил Горгаха с ног, — Отвечать, тренируемый! — Сэр! — с огромным трудом поднявшись сказал парень, — Не могу знать, сэр! — Не можешь знать, что думал? — новое искажение, чуть более сильное, растворилось в бледно-синем поле, вмиг окутавшем Горгаха, что только теперь, только когда из шеи изъяли ингибитор, только будучи лишен на протяжении относительно долгого времени самой возможности, осознал, какое же это блаженство — владеть биотикой, не ощущать себя калекой. — Кто разрешал пользоваться биотикой? — неизвестно как оказавшаяся рядом азари ухватила его за ворот, даже невзирая на искажение реальности и, дважды пробив в солнечное сплетение, врезала по скуле. — Никто, сэр, — ответил мальчишка, все же устояв на ногах, пусть и тяжело дыша. — Взвод! Благодарите богов, что сегодня высадка! Иначе вас я бы так задр#чила из-за этих двух идиотов! Что у вас бы ###### из ушей полилась! Вы согласны? — поняв, что тишина была ей ответом, азари усилила биотическую ауру, облегавшую ее тело, что приняла почти черный оттенок, — Вы согласны? — Да, сэр! — маленькая площадь, огражденная забором и двумя смотровыми вышками, потонула в крике трех десятков протеан, стоявших перед одной непонятно как очутившейся их командиром азари. Даже теперь, долгое время спустя, Горгах не мог понять, почему их взводом задолго до Жатвы командовала азари. Почему в первый свой настоящий бой, когда он спускался в трясущемся, будто способном развалится от малейшего дуновения ветра, или от посадки на слишком неровную поверхность, древнем малом десантном корабле, в обществе и в подчинении синекожей женщины. Кто вообще додумался заставить командовать смертниками аборигенку? Он помнил, как им выдали тяжелые парашюты, грубо закрепив на ногах и руках ремешки, даже не объяснив толком ничего, не выдав касок, как они погрузились в зобы предшественников «Баира», как со скрипом поднялись аппарели, как защелкнулись проржавевшие шлюзы, как азари принялась раздавать оружие, биотикой открыв ящик в конце длинного, вытянутого, заставленного по обеим сторонам приваренными скамейками, салона, освещенного зеленым светом, шедшим от аварийных люминесцентными, мерцавших при каждом вираже, лампам. Он помнил, как усмехнулся ей в лицо, получив короткий меч без ножен и две энергоячейки к едва ли не рассыпающемуся рельсотрону, что, будучи закрепленным на двухточечный ремень, плотно прилегал к кирасе, лишенных даже разгрузки доспехов. — Сэр! — проорал он, стараясь переорать гул, — Мы ведь мясо, да? — Тренируемый! Что ты вякнул?! — прокричала азари, склонившись над ним столь сильно, что, если бы не броня и разгрузка, то подросток вполне имел бы шанс оценить ее фигуру, а так он лишь повторил вопрос. — Да, идиот! — последовал ответ и аборигенка, шатаясь и держась за поручни, вваренные в потолок, направилась к своему месту, — Мясо! Нами пробьют оборону Жа! — Похоже, не я, а ты ей понравился! — крикнул в ушное отверстие долговязый. — Да неужели?! — поинтересовался Горгах, вкладывая один из катриджей в паз на сообщившем писком о полном заряде оружии, но пока не взводя его, другой рукой держа рукоять опущенного вниз клинка и вторую энергоячейку. — Она в тебя втюрилась! — ударил по предплечью такой же смертник. — Как звать тебя?! — проигнорировав и комментарий и тычок, спросил парень. — Архаис! — ответил ему длинный и протянул руку. — Горгах! — сказал протеанин, вцепившись в запястье товарища. — Е#бать мы влипли! Он кивнул в ответ, а затем, воткнув нож в стойку сидения, добавил: — Архаис! Хочешь выжить? — Конечно! — Ты не туда попал! И два смертника принялись возиться с собственным обмундированием, смеясь так сильно, что порой их похожие на звук перекатывающихся по желобу камней, голоса, казалось, перекрывали звуки работающей, очевидно на исходе собственного ресурса, механики корабля. Он помнил и то, как командир прокричала «Готовиться к высадке! Прицепить карабины!», не кодовым обозначением, ни ментальным посылом, а именно словами, как девять протеан, начиная с него, повиновались, вставая, раскрыв ремни безопасности, отцепив себя от скамьи, и, держась за поручни, вытянув из парашюта карабин, цепляли его к тросу, протянутому по центру потолка. Он помнил, как наполовину раскрылся шлюз, как азари, отцепив собственный только прицепленный карабин, костеря матерей создателей и проектировщиков данной техники, искажением реальности сумела еще немного до раскрыть его, трети на две, не больше, пусть этого и хватило лишь для прохода бочком, как она побежала назад, в конец очереди. Он помнил, как с жутким воем опустилась аппарель. Помнил приказ. Помнил, как вплотную подошел к пустоте. Помнил ярко раскрашенный, полыхающий город под ногами, что был виден даже с высоты четырех километров. Помнил, как прыгнул в это месиво из трассеров и плазменных потоков, контрастно смотревшееся на фоне окружающей ночной тьмы, повинуясь команде азари. Помнил рывок. Помнил, как его сдуло вбок от корпуса МДК. Помнил даже собственные мысли, что стоит перерезать ремень на груди и он станет по-настоящему, пусть и ненадолго, свободным. «И день чернее ночи», — пронеслось в сознании судорожно сжимавшего рукоять рельсотрона парня. — Так! — донеслось сзади, возвращая в настоящее ту часть рассудка, что вспоминала, — Так! Они там. Я слышу их! Горгах резко остановился, и развернулся, присев возле носилок, вытаскивая нож, вглядываясь в темноту, мысленно хваля «болванчиков» Куэлкрист за расторопность. «Да, когда мелочи вроде собственного здоровья тебя не волнуют, можно бежать довольно быстро. Не прошло и сорока минут, а эти уже тут». — Так! Беги! Бывший протеанин не отвечал — он вслушивался, всматривался. Наконец, в два движения разрезав ремни, перевернул носилки, скинув заоравшую от непонимания и неожиданности Рейлин в мокрую высокую траву. Вовремя — сзади вспыхнул огонь. И связанные деревяшки разнесло облаком щепок. Его отбросило. Вжало в мягкий грунт. Левый бок столь сильно обожгло болью, что, если бы не принятые накануне стимуляторы, шок вырубил бы его надежнее самого лучшего снотворного. Сквозь звон в ушах было слышно, как где-то кричит Рейлин. «Хорошо. Кричит — значит жива», — подумал бывший Посланник Совета, пересиливая себя и сжимая нож, но сжав лишь комья грязи и стебель какого-то растения. Вдали раздались шаги и он вновь ощутил практически абсолютную беспомощность. Весь его план полетел к черту — не он сделал засаду на остатки фанатиков, а они на него. Горгах хотел перекатиться и даже приподнялся на локтях, но новая вспышка света ознаменовала новую боль — на сей раз по центру груди. И новый удар затылком о траву и землю. И все, что ему оставалось- это лежать рядом с раненной сестрой и понимать, что, толи из-за попытки порабощения, толи из-за потери куда большей части навыков, чем он думал, но теперь он — не более, чем мальчишка с остаточной памятью протеанина. Что он проиграл. Опять проиграл.