Гнев разума

Он видел, как двигаются, разрезая небеса, странные снопы листьев и веток, смотревшие на него, чувствовал, как дрожит мотор его машины, передавая вибрацию на обмотанный изоляционной лентой руль, на обшарпанные сиденья, затянутые порванной тканью в леопардовой расцветке, видел, как исчезают под колесами две выкрашенные на идеально ровном покрытии дороги белые полосы, как дрожит стрелка на индикаторе уровня топлива. Он не знал, как давно едет, не знал даже, что за груз везет в прикрытом тентом кузове прицепа, да и никогда не интересовался. Он хотел лишь доехать и, на сладостный миг прикрывая глаза, представлял, как войдет в заветный, обшарпанный номер гостиницы возле городского «перемещателя», как примет закопченный стеклянный шприц из мускулистой руки, как, накинув на предплечье давным-давно не функциональный оранжевый турникет, и закрутив оный на три оборота, введет иглу в вену. И, надавив на поршень, позволит войти в себя черно-бурой жиже. Утерев тыльной стороной ладони выступивший пот со лба, сладострастно облизнувшись при воспоминании об особо ярких моментах блаженства, он тут же вцепился в руль, всеми силами стараясь сдержать подступающую ломку, и сбросил скорость с привычных для подобных трасс двухсот двадцати до жалких семидесяти. Деревья мигом перестали двигаться, но теперь парню казалось, будто ветер, наделенный волей, мощнейшими потоками пронзает его уши прямо сквозь триплекс поднятых стекол, шастая по закоулкам мозга, бросая изношенный организм то в жар, то холод. Ему начало казаться, что время не остановилось, нет. Что оно идет, просто очень медленно, повторяя раз за разом определенный фрагмент, определенный отрезок событий, что он уже сотый раз доезжает до того комка грязи, слабо шевелящегося у обочины дороги, и, откатившись назад, начинает движение вновь. «Комок грязи. Грязь у обочины», — думал он, с двухсотой попытки переводя взгляд на собственные жилистые, покрытые сетью вздувшихся вен, руки, пытаясь вспомнить, представить увиденное во всех подробностях. И вспомнил. Вспомнил, на что эта серо-черная субстанция была похожа. Забыл, но уже, отжав педаль акселератора, выкрутил руль, уводя машину в сторону. И вдавил тормоз, переведя ручник на «нейтралку». И повторил действия с добрый десяток раз. С трудом коснулся связки ключей, один из которых был наполовину утоплен в замок зажигания на приборной панели, провел пальцами по обшарпанному насыщенно-розовому брелку из проржавевшей стали в форме стилизованного сердца с буквой английского алфавита, выцарапанной на нем. Прошептав «Мартин», взялся за ручку двери. Оттопырив рычаг, открыл ее. Вывалился в холод и слякоть, на серый асфальт, кое-где покрытый сетью водяных разводов, еще не просохший со вчерашнего ливня. Вернулся назад, как ему казалось, подхваченный непреодолимой силой. Схватился за рычаг, взялся за ручку двери. Прошептал имя обладателя мускулистых рук и дозы наркотика, отнял ладонь от брелка. И вновь коснулся его. Он не помнил, сколько времени потратил просто на то, чтобы выбраться из собственной машины. Не знал через сколько его затянутое в обшарпанный комбинезон, заляпанный желтыми и бурыми пятнами, белесыми присохшими разводами, тело коснулось земли. Не помнил, как долго полз на карачках, периодически пытаясь встать. Не помнил, как сумел добраться до комка грязи. Не помнил, как коснулся его дрожащей рукой, как принялся ощупывать, сам не осознавая почему, зачем. Желая найти. Желая почувствовать под пальцами цилиндр шприца. Не помнил, как, вцепившись во что-то, отдаленно напоминавшее сумку, выкрашенную в цвета хаки, заляпанную травой и кровью, постарался проникнуть внутрь, отстегнув пришедшую в негодность липучку и коснувшись молнии. Резкая боль в ноге отрезвила его. Парень захотел заорать, схватившись за давно нерабочую липучка ботинка, из которого виднелся нож, разорвав несколько продетых в проплавленные в пластике отверстия шнурков, вошедший на одну треть длины в его ступню, но чья-то цепкая рука впилась в горло, давя крик в зародыше. Утянула вниз, в пульсирующую жарким, прерывистым дыханием грязь. И он увидел, как на месиве из глины и крови проступил рот, а затем и облепленное спутанными волосами девичье лицо, что можно было бы назвать даже красивым, если бы не жуткий вспенившийся ожог, шедший от слегка скошенного вправо подбородка до левой брови, не сломанный тонкий нос, и не исказившиеся жуткой ухмылкой губы. — Довези! Урод! — донесся до его проколотых пирсингом ушей сиплый, сорванный женский голос. Чудом, не иначе, уцелевший карий глаз девушки, преисполненный гневом и болью, закрылся и парень задрожал всем телом, даже забыв о боли, стоило ему увидеть характерный эллипсоид без чеки, сжатый четырьмя пальцами возле его паха. Рейлин, ощутив, как он начал извиваться в истерике, вновь подняла веко, стараясь не заорать. Увидела испуганное худое лицо с классическими европейскими чертами и ввалившимися щеками, обрамленное жидкими рыжими волосиками. Мазнула взглядом по испещренной почерневшими воронками руке молодчика, по редеющей бородке, отвратительными кусками свисавшей то тут, то там, касавшейся тремя волосками ее запястья, и, посильнее сдавив горло, притянула его ближе, стараясь не вдыхать мерзкий запах дерьма, дорогого одеколона и сгнившей органики пополам с вонью изо рта. Не позволяя и толике бушевавшей внутри разума паники и боли проникнуть в голос, не позволяя слабости вновь сковать тело, произнесла: — Слушай сюда, вафля! — собеседник дернулся еще раз, но, стоило ей отнять один палец со спусковой скобы, мигом обмяк. Послышался звук бьющей под напором жидкости, в нос ударил стойкий запах мочи, а на робе молодого человека расплылось темное пятно. — Ты довезешь меня в город. Нет, в шахты. Сейчас. Либо сгоришь. Сейчас. Понял? — продолжила Рейлин, пытаясь не зайтись очередным приступом кашля, — Ты понял?! — Д-да, — тихо, практически одними губами прошептал тот, — Н-нога. — Ты понял?! Увидев, что единственную деталь гранаты, не позволяющую ему испариться, теперь удерживает только два пальца, парень активно закивал и простонал: — Отпусти. — Гранату? — ухмыльнулась еще сильнее обожженная. — Нет! — зажмурившись, завопил тот. — Тогда тащи меня, — отрубила Рейлин, разжав хватку и одним движением вырвала из ступни наркомана клинок. Крик. Истошный крик разорвал тишину, заглушив стрекот сверчков и пение птиц, заставил ежившуюся от холода негритянку, стоявшую на колене возле тела Такеши, ухватиться пальцами за уши, беззвучно открыв рот, скошенный мышечной судорогой влево. Куэлкрист не знала, сколько она просидела вот так, ощущая тяжесть ладони одной из своих марионеток на плече, глядя сквозь прикрытые веки на изуродованное, покрытое грязью и кровоподтеками лицо того, кого она не смогла подчинить. Лицо того, кто едва не сломал ее. Она помнила, как, уверенная в собственном превосходстве, довольная новым приобретением, вела его в лагерь к таким же одушевленным игрушкам, ощущая, как она думала, как работают, выстраиваясь в нужном ей порядке шестеренки в его разуме. Она помнила, как улыбнулась, с садистским удовлетворением наблюдая Такеши, что прошел мимо своей сестры, не помогая ей встать, лишь сказав какое-то неизвестное слово. Слово, которому она не придала значения, списав на подсознательное желание нового раба выслужиться перед ней даже схватку, что должна быть тренировочной, а не перетекшей в настоящий бой, не задействуй она все навыки в коем, скорее всего, лишилась бы тела, либо, как теперь понимала, и жизни. Она тогда лишь ласково улыбнулась, да сделала заметку в памяти умерить пыл подчиненного. И сейчас Куэлкрист, склонившись, мерно подрагивая от любого слишком резкого звука, даже от хруста травы под рифлеными подошвами армейских ботинок ее людей, внутренне костерила себя самыми последними словами за проявленную неосмотрительность, пытаясь понять — как? Как она, прожив столько десятков лет, зная, как работает разум человека, заключенный в «стэк», могла допустить подобное. Как она не смогла заметить очевидное — что Такеши никогда не поддавался ее обработке? Что он манипулировал ей, а не она — им? Но более всего она не понимала, как могла войти в одну с ним виртуальную реальность два дня тому. Как позволила себе так размякнуть? Как позволила себе, вместо очередного приступа паранойи, пойти на такую глупость? Она ведь уже понимала, что что-то не так, она ведь три часа до того вела с ним, фактически, противостояние, пусть и кодовыми фразами, кое уже нельзя было списать на желание угодить. Трясущаяся рука вытянулась вперед, пытаясь коснуться открытых, лишенных даже намека на эмоции, спокойных глаз мертвеца, но лишь разорвала воздух. «Даже теперь, даже перед смертью его взгляд», — подумала гипнотизер, ощущая, как страх вместе со скрежетом вновь атакует ее забившуюся в дальний уголок подсознания личность, — «Он такой же. Он ведь знал. Горгах ведь знал. Знал, что убью его. Знал, что выстрел в «стэк» — конец игре. Но почему? Почему он не боялся? Ведь страх всегда остается. Даже на трупах. А тут он как тогда.» Она вновь видела его. Не человеческую оболочку, не тело азиата, что полусидело теперь перед ней, привалившись к трупу ее последователя, а того, явившего одновременно с жаром, болью и скрежетом, ворвавшегося в ее разум в тот миг, когда пальцы Такеши коснулись ее шеи, когда пластинка прибора виртуальной реальности перенесла ее сознание в симуляцию. Фальконер помнила стоявшее посреди мусора и ошметков бытовой техники, привалившееся к приобретшей разноцветную окраску каменной стене, высокое существо, в обугленных пластинчатых доспехах, под которыми виднелась черная куртка с белой шерстяной подкладкой и стилизованной пикирующей птицей на нашивке, чуть ниже угловатых черно-красных символов. Помнила болотно-зеленое, обожженное, сужающееся книзу лицо его, презрительно скривившего тонкие губы. Помнила его пульсирующий зрачок, пульсировавший в такт тяжелому, с присвистом дыханию. Помнила коричневый белок его единственного глаза, лишенного радужки. Помнила три пустых глазницы, чей взгляд казался ей еще ужасней. Помнила, как надменно поинтересовалась где она, пытаясь не выдать созданию собственный страх и панику, не понимая почему он не выглядел, как человек, не понимая, почему он не прикован цепями, не понимая, почему симуляция изначально так сильно исказилась. Не понимая, почему не может влиять на реальность вокруг, не в силах обернуться, дабы увидеть, что же шевелится сзади нее, что же излучает столь сильный, столь нестерпимый красный свет. И не понимая, почему здесь так сильно воняет озоном и разложением. — Где ты? — раздался спереди голос на незнакомом ей языке, скорее не языке даже, а отражавшегося эхом сочетании щелчков и звука перекатывавшейся по желобу гальки. Языке, что она не знала, но улавливала суть. — И кто ты? — негритянка изогнула бровь, тщетно попытавшись усилием воли хотя бы сменить свой наряд — одно из первых правил управления компьютерным миром. — Такеши, — ответил чужак, сложив руки за спиной, впившись пальцами левой руки в механическое запястье правой, блеснувшей медным цветом, пробивавшимся сквозь облупившуюся черную краску на стыках всех двигавшихся частях протеза. Фальконер, тщетно попытавшись прогнать ощущение беспомощности, все же, сохранив, пусть и пошатнувшийся, но все еще сильный самоконтроль, хмыкнула, скрестив ладони на груди, ощутив ложь и глубочайшее презрение, буквально сочившееся из самой позы собеседника. — Ты врешь, — коротко отметила она, делая шаг влево и внутренне ликуя от того, что не слишком сильно ограничена в движении, что не способна повернуться только назад, а вперед и вбок ходить может. — Горгах, — спокойно ответил зеленолицый, — А мы в твоей машинки для промывки мозгов. — Где ты научился так противостоять… — Одурманиванию? — перебил он ее, и она, почувствовав, что для общения был выбран самый доверительный, но, при этом самый вежливый стиль речи чужого языка из возможных, внутренне возликовала, впрочем, мигом осадив себя, — Это тебя не должно заботить, Куэл. Лучше скажи, что за «стэки» это такие? Что за ерунду ставят в каждый череп каждому жителю вашего вида? Это ведь не ваша технология. — Ты болен, Горгах? — притворно изумилась она, напрягаясь сильнее, — Все это, — черная ладонь обвела окружающие руины, — не плод твоего больного, зетта, воображения, семь? Существо будто хватил удар — оно захрипело, схватившись за правую сторону груди, и рухнуло на колени, жадно хватая воздух. Склонило голову, даже теперь, как мысленно отметила Фальконер, будучи немного выше ее. Сплюнуло синюю, почти черную слюну под ноги и произнесло: — Хотел бы я. Хотел бы, чтобы это было правдой, а я — лишь больным мальчишкой, чей разум раскалывается на части. Но, — назвавшийся Такеши поднял голову, губы его исказились сильнее, — это не так. Куэлкрист подошла ближе, надеясь успеть успокоить его, надеясь, вновь вставив кодовую фразу, начать обработку заново, но не успела. Мир накренился. Ее сдуло вниз, в месиво из светящихся лучей, ошметков чьих-то тел, блестящих графеном, графитовым блеском, светящихся темно-фиолетовым крыльев. Она дважды ударилась о разрушенные стены, попыталась за них ухватиться, но лишь содрала ногти, обожгя пальцы о похожие на гвозди раскаленные клинья, вбитые кем-то с помощью синего пламени в мегалитическую кладку. В нос ударил смрад разложения, дерьма и вонь озона со сгоревшей резиной. Она не знала, сколько это длилось, ибо потеряла счет времени. Она извивалась в агонии, пытаясь восстановить ориентацию в пространстве. Ее плечо изнутри проткнули шипы, груди сгнили, уступив место серым ребрам, из живота выросла сияющая трубка, по которой с противным хрустом и чавканьем принялись перетекать какие-то мутные жидкости и куски щебня. Кругом зажглись огни. Вокруг были то разорванные небеса, вспыхнувшие миллионом огней, расположенных в геометрическом, восьмигранном порядке, то пепел, то один лишь камень, давивший на нее, то пустыня, некогда бывшая городом, распространившаяся до пылавшего небосвода. Но всегда. Всегда в этом безумии впереди нее, на недосягаемом расстоянии, был он — Горгах, или Такеши, паривший, окутанный, будто саваном, темно-фиолетовым, практически черным огнем, окруженный сотнями искалеченных, изуродованных, напичканных такими же, что у нее, но часто более жуткими кибернетическими модификациями тела тварей, в коих с огромным трудом можно было различить тех, кем они были раньше — разумных существ, в том числе и его расы. И они тянулись к нему, тянулись, крича, полыхая тем же огнем, что и он, но не были способны даже коснуться его обугленных, казалось, способных развалиться от первого же прикосновения доспехов, а сбоку скрежетало нечто еще более ужасное, чего она не могла видеть, что исчезало, стоило ей скосить взгляд, пытаясь разглядеть хоть что-то, кроме каплеобразного корпуса, ряда конечностей, и пляшущих алых молний. Самоконтроль рухнул туда же, куда и мир, стоило Куэлкрист увидеть собственное отражение в его зрачке — она даже не спрашивала себя, как такое возможно, уже и забыла, что все происходящее — лишь виртуальность, коей она научилась управлять почти век назад. Лишь заорала ртом с отсутствующими губами при виде обугленного куска мяса со словно вылепленным из воска носом, вокруг которого зиял провал на месте ее некогда приятного лица. — Видишь? — голос усмехнувшегося Горгаха донесся до нее сквозь жуткий скрежет и крики, — Это — реальность. Моя, — движущиеся тела развернулись к ней, мигом потеряв к нему всякий интерес, — Реальность! Он вытянул руки и Куэлкрист зажмурилась, видя, как тысячи искалеченных созданий бросились на нее. И заорала от боли, когда что-то длинным, усеянным язвами и присосками языком оторвало веки, заставляя негритянку смотреть на сотни зубов, впивающихся в ее тело и вырывающих целые куски плоти. Плоти, что растворяется в окружающем пространстве вместе с воспоминаниями. Она помнила, как не осталось ничего от нее — ни фрагмента ее личности. Она помнила, как открыло глаза ее тело, бессмысленно уставившись на ухмыляющееся лицо азиата, слезавшего с нее, легким движением сорвавшего пластинку со своей шеи. Она помнила провод, висящий перед ней. Она помнила, как толчок перевернул ее и она увидела собственных подчиненных, выстроившихся полукольцом, растерянных, не знающих, что им делать. Помнила, как та тварь в теле Такеши соврала им, щедро сдабривая речь кодовыми фразами, заставила отпустить ту девчонку, будто это она, Куэлкрист, приказала. Помнила, как, вытерев запястьем кровь, натекшую из носа, ублюдок спокойно ушел куда-то вбок, держа за плечо растерянную сестру. И она помнила, как первым очнулся самый высокой из ее последователей, тот, что теперь лежал под трупом Такеши, как взревел, как с ужасом посмотрел на нее, как кинулся на Рейлин с ножом, позабыв о висящем за спиной на двухточечном ремне карабине. Как Горгах мигом отреагировал, отбросив сестру и, пусть и не полностью, пусть и приняв его частично на лицо, но заблокировав яростный, рубящий выпад. Как раздалась очередь. — Как кто-то со столь жутким внутренним миром, — прошептала Куэлкрист теперь, сидя возле тела ее врага, на коленях подойдя ближе к мертвецу, — Может заботиться о ком-то? Пусть и о сестре? Но ведь это — не его сестра. Или он убил себя, чтобы не… А, Алекс? — гипнотизер двумя рывками обернулась, словно пытаясь услышать ответ, но раб, до того державший ее за руку, лишь молча стоял, выжидая указаний, и негритянка вновь принялась вглядываться в изуродованное лицо мертвеца. Лицо, на миг вновь ставшее треугольным и болотисто-зеленым лицом монстра . Дернула головой, протянула к нему руку, благодаря себя прежнюю за предусмотрительность, за встроенный в «стэк» почти полвека тому программный предохранитель, призванный защитить ее разум. Коснулась холодной кожи. Провела двумя пальцами по глазам мужчины, закрывая их. И, даже не стараясь скрыть собственную слабость перед пятью оставшимися слугами, что рассредоточились по лесу за ее спиной, сжалась всем телом при мысли о том, что она все еще там, все еще с ним. Что она все еще искалечена. Что ей никогда не выбраться из симуляции. Судорожно вытащив сенсорный экран из кармана брюк, вгляделась в собственное отражение, облегченно выдохнув при виде симпатичного лица негритянки средних лет с пухлыми губами и растерянным выражением, впрочем, скоро сменившегося на естественное для нее презрительное. — Где девчонка? Зетта, — тихо сказала она, повелительным жестом требуя помощи и, опершись на поданную руку Алекса, низкого чернокожего парня в белой рубахе, заправленной в широкие штаны, встала. — Она на трассе Ф-15, догнать ее? — облокотилась, вбив в землю быстро поданную слугой длинную ветку, одну из направляющих валявшихся рядом остатков импровизированных носилок, чудом уцелевшую в месиве из щепок. — Нет, это — территория ООН. Они в любом случае найдут ее раньше нас. — Негритянка покачала головой, поднимая глаза к звезде, пробивавшейся сквозь светло-серому небо, — как там ее зовут? Рейрин? Лучи солнца слепили единственный глаз Рейлин, раз за разом вызывая новые приступы боли, впрочем, куда менее серьезной, чем боль в животе, бившего ее новыми волнами агонии каждый раз, когда наркоман останавливался, дабы перевести дыхание, и вновь начинал движение, хромая, уцепившись за подсумки разгрузочно-поясничной системы, волоча ее к дверце машины, откуда воняло столь сильно, что, даже находясь еще в метре от нее можно было ощутить запах спрессованного, подожженного дерьма, да дорогого одеколона, смешанного с какой-то едкой синтетической дрянью. «Братик», — подумалось обожженной, при переводе взгляда со зажатой гранаты, что она держала чуть ниже грудей, на обшарпанную, разъеденную ржавчиной дверцу машины, выкрашенную когда-то давно в уже облупившуюся краску, — «Я убью их. Убью. А потом — себя.» — Открывай! — прокричала она на щуплого парня, что, с радостью отпустив слишком тяжелую для себя ношу, вцепился в ручку. Отворил итак не закрытую дверь. И замер. — Не думай об этом, — примерно угадав ход его мыслей, усмехнулась Рейлин, откашлявшись, и попытавшись сплюнуть слюну, но лишь размазав ее по подбородку, — Это — оборонительная. Спалит тебя в радиусе сорока метров. Ты не наберешь скорости, вафля. — Я — гей! Я не вафля! — вдруг огрызнулся наркоман, впрочем, тут же задрожав, когда на спусковой скобе остался лишь один палец. — Затаскивай внутрь, вафля, — отрезала Кавахара. И он подчинился. «Ну и вонь», — подумалось ей, когда, спустя минуту хрипов и боли, она наконец смогла немного расслабиться, откинув голову на обтянутое тканью в леопардовой расцветке переднее пассажирское сидение. Подумала было заставить парня, чьего имени так и не узнала, перетянуть ее назад, но одного взгляда боковым зрением на это месиво из иголок и пластиковых стаканчиков, облепленных какой-то протухшей жижей, хватило, дабы отказаться от этой затеи. — Где мы? — спросила Рейлин. — Ф-13, — коротко ответил парень, уже десятый раз дергая итак заведенный стартер. — Блядь, — простонала она, ударом по ладони прекратив бессмысленные действия невольного помощника и коснулась левой стороны лица, тут же заорав, — Тетрадь! — Что? — опешил ударенный, не в силах отвернуться от гранаты. — Езжай назад. — Но мы еще не завелись! — Езжай! — Ладно. Ладно. — Когда остановимся, выйдешь. Заберешь плащ. И обратно. — К-какой плащ? Рейлин, посмотрев в зеркало заднего вида, вновь коснулась переносицы, даже не обращая внимания на новый приступ боли, и, увидев, как ветер в одиннадцати метрах от них переворачивает страницы самодельной тетрадки, валявшейся возле покрытого коричневыми пятнами самодельного брезентового плаща, от которого тянулся до машины след, темно-бардовая тонкая нить, кивнув: — Езжай!