Гнев разума

Ли смотрел на лежавшую возле его ног молодую женщину, не в силах понять, отступит ли она. Смотрел молча, неподвижно, хотя ему и хотелось кричать, забившись в дальний угол маленькой, оббитой серым материалом комнаты, либо выбежать отсюда, из своеобразного предбанника к совмещенным с мастерской жилим апартаментам, надеясь оказаться быстрее, чем шар ионизированного, нагретого выше температуры плавления вольфрама воздуха. Он отчетливо увидел коричневые разводы на брезенте явно самодельного плаща. Увидел стебельки травы, приставшие к пропитавшемуся отходами жизнедеятельности и кровью, позеленевшему, прорванному в нескольких местах бинту, все еще державшемуся на животе попросившей у кого-то прощения и закрывшей глаз Рейлин, очевидно лишь благодаря мастерству того, кто обрабатывал ее раны. Увидел, как неподвижно, прекратив мигать светодиодами, маленькая, не выше сорока сантиметров, коробочка робота-автоуборщика, застыла среди дождя из песка, этих кусочков местной породы, что сотни тысяч людей добывали, кто за деньги, но большинстве своем по принуждению, оставляя в карьерах не только физическое, но и моральное здоровье, каждый день все более и более истощенное, с каждой новой выбоиной, каждым новым коротким замыканием в «стэках», с каждым навеки потухшим воспоминанием. Ли увидел, как редкие лучи, пробиваясь сквозь, казалось, навечно повисший здесь мог, освещают далекие терриконы, выстроившиеся неровной цепью до самого горизонта. Увидел сотни силуэтов, сновавших по ним, впервые по-настоящему ощущая прохладу укрытия и окружавшую его жару. И захотел жить столь сильно, что почти решил согласиться с любым требованием шантажистки, наплевав на последствия, наплевав на неизбежную месть со стороны главы банды, и только судьба единственного человека, кою он считал родной, и при одном упоминании которой, звучавшем из уст Танасаде-сана, он выполнял любой, самый унизительный приказ, остановила его от того, чтобы пойти на попятную. «Хоть вряд ли она уцелеет, учитывая скорость распространения и температуру, но все же это лучше, чем попасть в застенки Танасаде-сана», — пронеслось в его разуме и перед внутренним взором на миг появилось лицо чернокожей маленькой девочки, шептавшей ему, что он — лучший в мире отец. «Может, так у нее хоть появится шанс. У нее будет часа четыре до того, как власти расколют тех дебилов, что пустили эту тварь сюда. А что потом?» — Решу, — тихо произнес он и уже хотел встать на колени, вытянув вперед руку в знак повиновения, но Рейлин опередила его. Губы ее задрожали, а свободная рука, судорожными движениями нащупав на разгрузочном поясе иглу, всунула ее вместо чеки, проколов палец, согнула, дабы та не выскользнула случайно. К ногам удовлетворенно улыбнувшегося, вытершего тыльной стороной ладони со лба набежавший пот Агельмана подкатился черный, в сверкавших проплешинах корпус гранаты. — Молю, — прошептала девушка, вновь подняв веко, и уставившись на него полным боли и ужаса глазом, — Помоги мне. — Я поставлю тебя на ноги, кен, но не абанк* за это, — отчеканил он, подходя ближе, даже не думая, что это может быть ловушка. Рейлин, запустив руку под полу плаща, увидела силуэт, нависший над ней, впилась в рукоять ножа, готовясь использовать оный, но что-то больно укололо ее в шею и мир померк, изредка возвращаясь рывками, пятнами света, что гнилостно ввинчивались в ее личность, калеча ее. Рвя на куски. Она помнила, как ее волокли, помнила ощущение полета и почти неслышный шум моторов лифта, в коем полгода назад, до той злополучной миссии по охране одного из главарей банды в Новом Токио, бывала уже не раз, помнила, как светилась медицинская лампа, помнила боль, помнила причитания, какие-то фразы на идише, сказанные хриплым голосом, лишь отдаленно похожим на голос Агельмана. Помнила высокий серый, сводчатый, потолок и белые стены. Помнила тяжесть на запястьях и ступнях. И помнила лицо старика, склонившегося возле ее койки, пристально глядевшего на нее. Лицо Танасаде-сана. Помнила, как визжала, когда ее, извивающуюся, пристегнутую к каталке, подвезли к знакомой блестящей тарелке, но, на этот раз лишь с одним плетеным, толстым проводом. Помнила обжигающий холод в паху, и боль во всем теле, когда чья-то рука, приподняв ей голову за обстриженный наголо затылок, крепила тонкую пластинку к шее. — Бра-а-атик, — прошептали ее губы прежде, чем она окончательно утратила сознание, — Бра-а-атик. Прости меня. Рейлин виделся дом, ее дом из детства. Виделись выстроенные в геометрическом порядке квадратики кустов, огороженных высоким забором, виделись грядки, укрытые тентом от непогоды, слышалось горячее дыхание брата, что сидел возле нее на подоконнике, жадно всматриваясь в бушевавшую снаружи стихию, последовав ее же совету, пытаясь побороть страх. Даже не страх, скорее, панику, в кою впадал при любых громких звуках, а, особенно, во время грозы. — Правда, красиво, Так? — вдоволь насмотревшись на отражение своего детского лица, заявила Рейлин дрожавшему мелкой дрожью, семилетнему мальчугану, бывшему наголову ниже ее. Вцепилась ладонью в белую ткань его рубахи навыпуск. — Н..нет, — простонал тот, оторвавшись от созерцания потоков воды, лившихся с даже ей казавшихся бездонными, серых небес, и уходивших в ничем не замаскированные решетки канализации, раскиданные вдоль стены, не позволявшие утопить небольшой садик, принадлежавший их родителям. И дернулся. — Ну же, братик, успокойся, — она попыталась погладить его по голове, но Такеши, разом вырвавшись из слишком слабых объятий, рванул назад, пытаясь допрыгнуть до кровати, чтобы мигом оказаться на полу, сжимая коленку, отбитую об изголовье оной. Сжимая ногу, свернувшись в позе эмбриона, совершая судорожные амплитудные движения. Сжимая ногу и плача, столь сильно, выкрикивая фразы столь громко, что даже подскочившая практически сразу и обнявшая его Рейлин не могла пробиться сквозь поток казавшихся ей бессвязным бредом слов. — Их крылья! Они везде! И свет! Нет! Они, — повторяли не единожды прокушенные губы, — Они рвут меня! Кругом огонь! Крики. Вонь! Баир! Он горит! Мои люди! Они горят! Си! О, Ат! Помоги! Рейлин! Я горю! Я не могу дышать! Почему она мне не помогает?! Почему мне никто не помогает?! Они идут! Они везде! Люди! Обугленные люди со зловонным дыханием! Свет! — последняя фраза, преисполненная ярости и боли растянулась, слившись с раскатом грома. — Успокойся, успокойся, — шептала девочка в ответ, гладя его по голове. — Свет! — так изогнулся всем телом на глазах у нее, замершей, не способной помочь, и мигом расслабился, вновь уставившись прежними заплаканными, но не преисполненными огня и отчаяния глазами. Глазами обыкновенного ребенка. — Я … опять? — вдохнув терпкий запах мочи, спросил он. — Опять, — тяжело, но с явным облегчением, ответила девочка. Рейлин нехотя, словно подчиняясь чьему-то приказу, отстранилась от воспоминания, что померкло, пожухло. — Релин! Они едят меня! — раздался голос молодого Така в ее голове, одновременно с образом пацана, тут же замещенным другим — мужчины с рассеченным лицом и дважды сломанным, практически раздавленным носом. — Я разочарован, — прошептали его губы, исказившись в той же презрительной усмешке, коей он наградил Куэлкрист в день их побега. — Бра-а-а-тик! — протянула Рейлин, приходя в себя, видя затопленную ярким, бившим с потолка светом, миниатюрную комнату, лишенную даже намека на мебель. Резко вскочила. И с криком рухнула на колени, лишь коснувшись ворса пола и повернув голову. Тихо застонала, вглядевшись в заменявшее одну из белых стен слегка выпуклое зеркало, и поняв, что смогла подняться на ноги, пусть и на миг. Ровно как и осознав, что находиться в плену, ведь не раз, и не два она была по ту сторону, сквозь прозрачное одностороннее покрытие наблюдая за тем, как мечется пленник, обнаженный, как и она сейчас. Попыталась подняться, снова упав, и, отползя в дальний угол, привалилась к нему, обхватив руками ноги, подтянутые к миниатюрным, будто девчачьим грудям, уронив в ладони лицо, коснувшись пальцами полностью зажившего ожог. — Прости, Так. — Начала было говорить Рейлин, но быстро спохватилась, прекрасно помня, что каждое ее действие, каждое слово будет записано. «Хорошо хоть не связали. И помогли. Как недальновидно с их стороны» , — пронеслось в сознании, однако, стоило ей об этом подумать, как новая догадка едва не парализовала ее, заставила подползти к зеркалу, используя колени и локти, и приняться осматривать каждый дюйм своего тела, скользя единственным глазом по отражению в поисках несоответствий. Вот — следы давно зажившего укуса на мочке уха. Вот — свежий шрам, как у вскрытого трупа, шедший от лобка до грудей, расходившийся в стороны под ними, уходивший к спине, пересеченный десятком розовых пятен ожогов, вот — мертвый, белый глаз на сгоревшей стороне лица. Сгоревшей по ее собственной глупости. «Если бы я послушалась Така», — подумала она, — «то он был бы жив. Если бы я не была дурой! Он бы спас меня и я была бы не в еб#ном плену. Ладно, хоть тело — мое. Впрочем, может это — виртуальный мир? Хоть и не в характере Танасаде-сана узнавать правду у пленников об их жалкой, ничтожной натуре, в виртуалке». — Подожди! — прошептали губы, — Танасаде-сана? Этот, — девушка завизжала, и упала ничком, поняв, что хотела сказать «ублюдок», но смогла выдавить из себя «великий человек». Поняв, что отныне не может даже плохо подумать о высшем руководстве здешнего клана якудза, не то, что помыслить о каком-либо сопротивлении их воле. — Если изнасилование — высшее насилие на личностью, то как назвать то, что сотворили с тобой, сестренка? — раздался холодный, слишком холодный голос Такеши, заставив пришедшую в себя резко перевернуться и замотать головой в поисках хоть кого-то еще в пустой комнате, но найдя лишь отблески света, — Как ты могла согласиться на подобное? «Они промыли, нет, улучшили меня», — поняла Рейлин, зайдясь плачем, шипя от бессилия, ощущая впервые с момента пробуждения проявившуюся боль в левом глазу, ощущая, как эйфория захватывает разум при одной мысли о Танасаде. Ощущая, как что-то более сильное ломает ее волю, подчиняя своей, ломая, стирая и перекраивая основы ее личности. — Подчинись нам. Сдайся нам, — шептали стены. — Ты наша, — говорил свет, лившийся отовсюду, — Ты наша навсегда. — Я не буду! — заорала она, и ее тело выгнуло дугой; завоняло нечистотами, — Нет! Ублюдки! Рейлин почувствовала, как ее выворачивает наизнанку, как остатки ее воли тают под натиском куда более всемогущей силы, хоть она и цеплялась за каждое воспоминание, проносившееся перед ее глазами, и навсегда исчезавшее после. Но она смогла на последних ошметках рассудка представить в деталях посеревшее, покрытое кровоподтеками, будто вылепленное из грязи лицо брата, говорившего с ней. — Запомни, сестренка, — раздался шепот Такеши, — J’viesh — яблоко, P’flpo — гроб, Kair — делать, Баир — малый корабль. — Рейлин вытаращилась на него, пытаясь что-то произнести, но тот продолжил, — G’ph’ch’br — бой. Эта планета — все ваши. То есть наши стэки — продукт более развитой цивилизации. — J’viesh. P’flpo. Kair. Баир. G’ph’ch’br. — Повторили ее губы так же шепотом, и вновь произнесли, но уже громче, — J’viesh! P’flpo! Kair. Баир! G’ph’ch’br! — и, сорвавшись на крик, — J’viesh! P’flpo! Kair. Баир! G’ph’ch’br! И пленница зашлась хриплым смехом, ощутив, как давление не спадает, нет, просто становится бессильным разрушить то, что от нее осталось, только спустя не один десяток минут осадив себя, поняв, что ей могли внушить иллюзию свободы. Зная, что за ней наблюдают. Шелест уехавшего вниз фрагмента стены, раздавшийся через полчаса, лишь подтвердил ее догадки, заставил вжаться в пол, слушая приближающиеся шаги и стук палки, слыша требовательный голос: — Мисс Кавахара. Прошу Вас, встаньте, — пусть говоривший и использовал самый доверительный и самый подобострастный из всех японских стилей речи, но та, к кому обращались, задрожала сильней, захотев оказаться как можно дальше оттуда, ничуть не обманываясь. Однако подчинилась, несмотря на предыдущие безуспешные попытки, молча встав и застыв напротив говорившего, ощущая, как стекает моча по ногам, и, широко раскрыв веко, вглядываясь в низкого старика, одетого в дорогой даже на вид белый костюм, одновременно напоминавший и классическую тройку, и кимоно. Рейлин хотела вздрогнуть, когда одна из усеянных перстнями морщинистых рук, до того покоившихся на рукояти вычурной, похожей на переплетение корней, трости вздернуло ей подбородок. Попыталась ударить, но не смогла даже шевельнуться, все же задрожав под неодобрительным взглядом тусклых серых глаз, в глубине которых на мгновение, не больше, показалось изумление, впрочем, тут же уступившее место презрению. — Танасаде-сан, — против воли произнесли губы не прекращавшей дрожать девушки, что согнулась в глубоком поклоне, коснувшись макушкой трости отступившего на шаг назад лысеющего мужчины с характерными азиатскими чертами лица и зачесанными назад лаком остатками шевелюры. — Сожалею, но вы предали наше доверие, мисс Кавахара, — отозвался он, коснувшись свободной рукой длинных, черных волос Рейлин и подождал, пока та распрямиться, — А, если бы не верность нашего друга? Вы ведь готовы были убить и его, и его дитя? И ради чего? «Его дитя? Не понимаю», — хотела сказать она, но ее губы вновь произнесли почти без участия разума: — Тварь рада услужить Вам, о великий Тана… Собеседник молча вскинул свободную руку. Рейлин ощутила как последняя стена самоконтроля все больше разрушается с каждым новым щелчком холеных пальцев с аккуратно сделанным бесцветным маникюром, и, прекратив почти всякое сопротивление, не в состоянии вмешаться, принялась отстранено слушать, о чем же говорят они — более не подконтрольное ей тело и бывший начальник. — Тварь хотела получить медицинскую помощь, — услышала она собственный голос, теперь лишенный даже лебезящих ноток, бесцветный, как у автомата. — У кого, мисс Кавахара? — уточнил плешивый. — У Ли Агельмана. Тварь наделась запугать его. Но оказалась слишком жалкой. А он… — Он — наша забота, как и его дитя, — улыбнулся старик по-доброму, слишком приторно, вызвав у Рейлин приступ отвращения к самой себе и ненависти к нему. «Пусть ты и не можешь думать о нем плохо, — раздался голос Такеши в ее разуме, — но эмоции и инстинкты не мысли. Направь их». — Тварь не понимает, что хочет великий босс от нее. — На колени, мисс Кавахара, — ее тело действительно упало на колени, коснувшись локтями пола, а Танасаде продолжил, подняв лицо Рейлин белой, даже на вид дорогой туфлей из крокодильей кожи. — Д-да, — прохрипела она, принявшись жадно полировать языком носок ботинка. — Довольно, мисс Кавахара, — спустя семь минут унижения, визави отнял ногу, — Поднимитесь. Рейлин подчинилась. И тут же согнулась от удара тростью в живот. — Говорите, мисс. Говорите немедленно. Что Вам передал Ваш брат. Говорите нам, что это, — морщинистая ладонь вытащила знакомую тетрадь из широкого кармана брюк, — Такое? Что это значит? Рейлин, вгляделась в угловатые, словно рубленные символы и поняв, что еще немного и примется рассказывать все, что знает, попыталась броситься на старика, вцепиться в его горло, но лишь дернула плечом, впрочем, вызвав у того, разом утратившего все благодушие, нешуточную панику, столь ярко отразившуюся на ухоженном лице, что ей оставалось даваться диву, как это жалкое создание не то, что стало лидером самой сильной банды в Мире Харлана, а как вообще смогло занять хоть какой-то пост, вместо скольжения зубной щеткой по унитазу в ближайшей ООН’овской тюрьме. Он рванул назад, сорвавшись на истошный крик, скорее визг. Вся напускная вальяжность мигом слетела с него, попятившегося, один слитым движением оказавшегося за пределами допросной. Усеянная перстнями ладонь, еле видимая сквозь ослепительное сияние, повелительно указала на замершую в центре помещения обнаженную молодую женщину, и туда ворвалось сразу двое. Рейлин зарычала, оскалилась, пытаясь противиться чужеродному влиянию, ее руки скрючились, впившись в ляжки, когда ее принялись колотить дубинками с пластиковыми рукоятями вбежавшие люди в белоснежной униформе с ярко-голубыми нашивками на рукавах, поверх которой были надеты желтые разгрузочные жилеты, чьи оттопыренные карманы, судя по форме, были наполнены либо гранатами, либо газовыми баллончиками, но никак не магазинами к оружию. Она не могла сопротивляться. Не могла даже шевельнуться, когда ее повалили на пол, когда тяжелые сапоги обрушивались на нее, оставляя на грудях и на животе следы грязных рифленых подошв. Не могла закричать, когда ее волокли прочь из камеры, ухватив за длинные волосы, когда ее тащили мимо многочисленных стеллажей, на которых лежали десятки пленников, таких же как она, даже не закованных в цепи, ведь в их неспособности к сопротивлению не приходилось сомневаться. Она могла лишь смотреть. На зеленые глаза, видимые сквозь балаклаву волочившего ее молодого, судя по проворности движений и отсутствию сопения, человека. На десятки дверей, мелькавших по обе стороны коридора, из которых она узнала лишь одну, ничем не отмеченную, лишенную даже вывески. Она могла лишь стонать, когда ее втянули в слишком хорошо знакомое ей помещение, где всего лишь полгода назад она проводила львиную долю своего времени, только в другом качестве. — Дерьмо, — прошептала Рейлин, пока ее подвешивали за волосы в центре пыточной, протащив мимо гинекологического кресла, на коем, мыча сквозь зашитые губы, извивалась какая-то чернокожая девочка-подросток, между широко разведенных ног которой виднелись толстые провода. — Давай, ублюдочная мразь, визжи! — приказал высокий охранник, грубо схватив ее за груди, предварительно трижды щелкнув пальцами. Кавахара, посмотрев на него полным отчаяния взглядом, резко обняла обеими руками за шею и, подтянувшись, молча ударила лбом в переносицу. — Тварь! — проорал мигом ответивший ей тем же мужчина, опять щелкнув пальцами и наблюдая, как та с визгом качается из стороны в сторону, привязанная собственными локонами к кабелю, свисавшему с разноцветного, облупившегося потолка. Новый удар выбил из нее крик. Она сглотнула слюну, принявшись повторять про себя те сказанные братом слова, стараясь заглушить боль и презрение к себе, даже закрыла глаз, дабы не видеть, что с ней решат сотворить еще. Прекрасно зная, что последует после своеобразной «разминки». Рейлин не ощущала, сколько времени прошло, и сколько ударов было нанесено, пока они не прекратились, а ее руки не заломили в захвате, не защелкнули в наручники, максимально прогнув ее саму вниз. Что-то просвистело над головой и боль в корнях волос ослабла, одновременно с локонами, отрезанными, словно в насмешку медленно ложившимися полукругом вокруг нее на бетонный пол. Кто-то с тяжелым вдохом, в котором улавливалось сексуальное возбуждение и предвкушение, раздвинул ей ноги, одновременно поднимая их, наслаждаясь визгом потерявшей точку опоры, повисшей в воздухе жертвы. «Как я дошла до такого?» — подумала она умоляюще глядя на подходящего к ней другого охранника, игравшего двумя волочившимися за ним проводами, зажатыми мускулистыми руками чуть ниже контактов, то касаясь оголенным медным кабелем металлической прищепки одного из них, вызывая искры, то вновь их разъединяя, — «Нет! Только не это! Я ведь знала. Знала, что будет, елси не убью себя! На что я вообще надеялась. Прав был Так. Я — не она, кем бы та сучка Атамэ не была! Братик, помоги мне, молю! Бра-а-атик!» Боль в анальном отверстии заставила ее тихо заскулить, впившись в собственное плечо, дабы не откусить язык и, утратив тело, не оказаться в еще более худшем положении, в виртуальной реальности, даже без шанса на спасение. Скосив взгляд ниже, Рейлин смогла рассмотреть дрожащий провод, и заорала в полную силу, когда охранник, сидевший на корточках возле нее, вонзил заточенные края металлической прищепки-контакта в ее лоно, когда по ней прошла первая порция тока, выжигая половые органы и калеча анальный сфинктер. — Бра-а-атик! — исказив лицо, заорала одноглазая, вдохнув мерзкую смесь запаха паленой плоти, экскрементов и мочи, вызвав недоуменный взгляд мучителя, что крикнул ей за спину: — Чего это она, не обработана? Аль что? — Давай, работай, — отозвались сзади, — тебя это еб#ть не должно! Босс-сан приказал. Мы исполняем. Да? — Да, сэр, — отозвались спереди. «Нет! Нет!», — не веря в то, что подобное может происходить с ней, забилась в судорогах обожженная, не затихнув и после удара, свернувшего на бок нос. Запрокинула голову, тяжело дыша, ощущая сильнейшее давление, жжение и жуткую боль между ног, да слыша голоса, ощущая, как сокращаются, сгорая навсегда мышцы таза, как плавиться, пузырясь, кожа вокруг мест подключения тока. «Братик!», — было последней мыслью Рейлин перед тем, как она потеряла сознание. Ей, провалившейся в воспоминания, вновь мерещился Такеши, она вновь видела, как кричит он, когда в него вонзаются пули, и вновь слышала, как орет он «Три», кидая ей плащ, в кармане которого и покоилась та злополучная тетрадь. Свет. Яркие лучи света, огибавшие бесстрастное, ничем не примечательное лицо Агельмана, склонившегося, орудовавшего скальпелем между ее ног, были первым, что она увидела, придя в себя, осознав себя вновь прикованной к каталке. Рейлин застонала, желая произнести хоть слово, но вновь погрузилась в забытье, вновь созерцая воспоминания, проносившиеся мимо внутреннего взора. Вот — она тяжело дыша, зажимая прокушенную мочку уха, стоит над телом первого убитого ею, над телом мальчишки со сломанной шеей и раздавленным «стэком», валявшимся рядом с ним, вот — ее хвалит высокий наставник, закутанный в серый японский жакет прямого покроя, миг — и то, что осталось от менее удачливого ребенка, увозят с татами двое охранников. Вот — кругом свистят пули, выбивая штукатурку из стен, но ее это не заботит, ее вообще ничто не заботит, кроме эйфории от осознания факта, что ей выдали первую настоящую задачу. Вот — мелькает череда успехов и неудач, череда смертей, череда возрождений, и, наконец, она видит мгновения встречи с братом. Видит, как убивает бывших соратников, не давая им даже притронуться к Таку. Видит, как убегает вместе с ним сквозь лес. Вновь видит, как Куэлкрист ведет его, как цепного пса. — Встаньте, мисс Кавахара, — тихий, подобострастный голос вернул ее в реальность, заставил осознать себя лежащей на полу, с болящими, будто горящими огнем внутренностями, с агонией, шедшей от низа живота, от широко раздвинутых ног. И, пусть они и не были закреплены на сером ворсе, покрывавшем пол, Рейлин все одно не могла пошевелить ими, налитыми кровью, словно чужими. Впрочем, тело действовало само, не спрашивая у нее разрешения, и вскоре она поднялась, вновь видя Танасаде. Вновь склонилась перед ним. Вновь принялась лизать его туфли. Вновь ей показали самодельную тетрадь. Вновь потребовали объяснений, которых она не могла дать, ибо не знала, что изображено страницах, заполненных угловатыми символами, набросками техники, незаконченными диаграммами и единственным качественным рисованным изображением жуткого, покрытого сетью молний механизма, внушавшего иррациональный, хтонический ужас своим каплеобразным, сужающимся кверху корпусом, своими многочисленными конечностями, будто ожившего на листе бумаги. И Рейлин прерывисто, помимо воли срываясь на крик, начала говорить, рассказывая обо всем произошедшем за эти две недели. И зарычала, когда вновь ворвались охранники, на сей раз даже без отмашки со стороны Танасаде, что, получив только часть ответов, только услышав то, что он итак знал, просто вышел из камеры. И все повторилось опять — ее вновь тащили по коридору, вновь подвешивали, пусть теперь и не за отсутствующие волосы, вновь вводили в нее электроды, вновь пускали ток, вновь дожидаясь, пока она не отключиться от боли, вновь оперировали, вновь пробуждали на полу возле Танасаде, где она вновь лизала его ботинки. И, если бы не мелкие отличия, вроде то находившейся в гинекологическом кресле, то перемещенной на дыбу, то и вовсе убранной из пыточной девочки негритянки, Рейлин, и без того утратившая способность ощущать хоть что-то, кроме холода и боли, окончательно впала бы в отчаяние, подумав, что все вокруг — не более, чем виртуальная реальность, а, может, и наоборот, обрадовалась бы, что это все — не более, чем выдумка программиста. Девушка не знала, что ее тело способно выдержать подобное, не знала даже, сколько это длиться, прекратив считать на семьсот пятнадцатом цикле пыток. Знала лишь то, что давным-давно бы все рассказала, даже без участия чьей-то воли, все еще давившей на остатки личности, если бы знала, что. Лежа на полу, скрючившись возле одностороннего зеркала, глядя на собственный окровавленный живот, на тонкую дорожку из крови и сукровицы, стекавшую по ноге прямиком из лона, она отчаянно перебирала в уме все запомненные ею комбинации знаков, начертанных на самодельных страницах, надеясь, что, если отгадает, если сумеет понять, о чем же писал ее брат, и если расскажет это мучителям, то они «даруют» ей быструю смерть, а, может, даже и перенесут в здоровое тело, в котором она прослужит Танасаде еще не одну сотню лет. — J’viesh. P’flpo. Kair. Баир. G’ph’ch’br. — Раздался сверху забытый голос, в коем она не сразу распознала голос Такеши. — J’viesh. P’flpo. Kair. Баир. G’ph’ch’br. — повторила она шепотом и, уже почти отгадав, уже почти сопоставив звучание одного из слов с написанием, зажмурилась от новых слов того, кто никак не мог с ней общаться, ибо, скорее всего, лежал где-то в лесах возле шахт. — Сестренка. Ты — не она. Не Атамэ, — повторил Такеши, и она, ощутив прикосновение давно забытых губ к щеке, испытала сперва отвращение, а затем — зажмурилась сильнее, боясь спугнуть видение, — Но они. Те, кого ты считаешь хозяевами. Те, кто пытают тебя. Они еще слабее. Слабее тебя, Рейлин. Слабее. Дай им познать боль! Дай им ощутить все, что они причинили тебе! — Дам, — прошептала она, сжимаясь еще сильнее, — Пусть ты и не брат мой, пусть ты и не Так, пусть он мертв, но я дам им то, что они должны взять!