Гнев разума

Розовый баскетбольный мяч прыгал по лестничной клетке, то касаясь вздрагивавших, трясущихся перил, то вновь возвращаясь в ладони стучавшего подошвами дешевых люминесцентных кроссовок по обшарпанному серому покрытию пола девятилетнего ребенка в оранжевом свитере и потертых джинсах, старавшегося держаться подальше от занесенных буро-стальной пылью окон, сквозь мутные стекла которых виднелись далекие терриконы. Но ничто, ни кислотно-зеленое освещение маленького закутка между двумя перпендикулярными друг другу дверями, ни гнилой, тяжелый воздух, ни чьи-то шаги, с каждой минутой становившиеся все более отчетливыми, не могли испортить настроения парня, вновь и вновь кидавшего спортивный снаряд, представлявшего себя игроком лучшей на планете сборной, одетого в бело-желтую униформу, бьющегося на стадионе Нового Токио против другой команды. Представлявшего рев толпы, приветствующей его, нового, самого результативного нападающего за всю историю Мира Харлана. Топот становился сильнее. Мальчик все чаще бросал мяч, отскакивавший от поручней, с каждым ударом отколупывая от них все больше и больше кусков бирюзовой краски, хлопьями падавшей под детские ноги. Топот становился все отчетливее, теперь уже даже нетренированный слух ребенка определял, что то бегут вверх по лестнице, к нему, да и бегут минимум пятеро, но продолжал тренировку. Лишь когда на этаже ниже показалась первая высокая фигура он остановился. Тяжело дыша, впившись пальцами в мяч, попятился, узнав форму поднимавшегося быстрым шагом человека и, скосив взгляд на грубо, мелом выведенную на стене латинскую надпись "Сто пятнадцать, дробь Б", задергал ручку двери, ведшей в коридор, ведь он, как и любой другой дворовый пацан, живший возле шахт, прекрасно знал, что от людей в белом камуфляже и желтых разгрузочных жилетах не приходиться ждать ничего хорошего. Мяч вывалился из рук, скатился назад, но он не обратил на это внимания — весь его мир ужался до левой, третей с конца двери, а звуки — до собственного сердцебиения. Он бежал так быстро, как мог, даже быстрее, чем предполагал. Бежал, жутко, до дрожи боясь тех, кто быстро шел сзади. Бежал. Но не успел. Что-то вспороло ему спину. Он упал ничком, беззвучно хватая ртом воздух, не в силах кричать, не то, что сопротивляться, когда чья-то нога перевернула его. Мальчик еще успел рассмотреть людей, как на подбор высоких, стриженных под каре, со слишком ухоженными лицами, частично сокрытыми под песочного цвета полупрозрачными одинаковыми очками, но уже не смог расслышать, что они говорят — острое лезвие ножа пробило ему шею. — Зачем? — спросил слишком молодой даже на фоне других, не выглядевших даже на двадцать лет парней, крайний справа, опершийся на косяк, с презрительной жалостью глядя, как склонившийся на ребенком сослуживец вытирает короткий клинок об его одежду, оставляя на оранжевом свитере полосы, состоявшие из венозной крови и черно-серых металлических ошметков. — Может, это — он, — отозвался тот, поднимаясь с корточек и, вернув нож в нагрудные ножны, повернулся к спросившему, всмотрелся в его мутные серые глаза, — А впрочем, какая нам разница. Тряпка! — Я! — отозвался тот, что был слева, поудобнее перехватив футуристичного вида длинноствольное оружие, и, повернувшись, принялся преданно пожирать его взглядом. — Унесешь труп, а ты, — затянутая в белую перчатку ладонь коснулась вздрогнувшего молодого, — Радуга, со мной. Двое других — караулить выход. И, Радуга, я буду ходатайствовать о твоем переводе. Всем ясно? — Да, босс! — в один голос звонко отрапортовали четверо, каждый рванув выполнять свой приказ, лишь тот, кого называли Радугой помедлил, не сразу догнав отдававшего команды, спросив его: — Босс, но ведь он — не простой «мирняк». В той характеристике написано, что тот, к кому он пошел. Он принимал участие в опер… — Я буду ходатайствовать о твоем переводе в «Отдел Увеселений», — отрубил командир, даже не замедлив шаг, и более не обращая внимания на мигом потухшего, едва не упавшего от огорошившей его новости подчиненного. Остаток коридора они преодолели молча, стараясь не шуметь, не издавать лишних звуков, обходя валявшиеся то тут, то там мусорные пакеты, битые стеклянные бутылки, вскрытые, давно проржавевшие, вонявшие гнилой органикой пустые консервные банки. Столь же тихо Радуга, повинуясь жестам старшего, достал из подсумка миниатюрную тарелку, прицепив к горлу присоску, венчавшую шедший из нее провод. И, подождав двадцать секунд, рассматривая массивную металлическую дверь без глазка, даже не утратившую дюйма заводской краски, не то что не тронутую коррозией, сказал надломленным юношеским голосом: — Все чисто, босс. Даже лампочка там не работает. Но все таки, он ведь не просто… — Слушай сюда, подстилка, — презрительно проронил «коллега», цепко ухватив его предплечье, оказавшись слишком близко, — Выполняй команды! Я тебя, сучка, сдам в подчинение Гребню, будешь мне вы#бываться. Не в «Увеселения» Босса. Гребню. Понял? — Да, босс, — сглотнув, ответил тот, передернувшись от подобной перспективы. — Никогда не смей подрывать мой авторитет, Радуга! Никогда! — отстранившись, аккуратно вытащив из набедренной кобуры плоский пистолет с засветившимися все цветами видимого спектра полосами, под углом расположенными на боках, прошипел командир, — Крепи! Парень подчинился, в три движения прилепив к двери маленький желтый прямоугольник с антенной, выходившей из пластикового корпуса, предварительно изъяв его из правого подсумка на животе. Босс хотел уже было приказать отойти на пару метров назад, как сигнал коммуникатора прервал его. — И что видит "птичка"? — заявил он минутой позже, жестом заставив замереть не способного устоять на одном месте, сучившего ногами Радугу, — Хорошо. Подожди, — улыбнулся, впрочем, тут же сменив выражение лица на растерянно-испуганное, — Что значит, объект минус?! — Босс? — начал было стоявший рядом солдат, но в очередной раз был прерван. — Х#й с тобой, смотри, все равно Гребню отдам, — заявил в ответ старший и короткой голосовой командой спроецировал изображение, с шумевшего неподалеку дрона, на поверхность очков Радуги, что широко открыл рот, облизнув губы, едва осознав, что видит. Особенно бросилась ему в глаза кровь, залившая почти все — деревянный стол, пол, кофейник, но, особенно, казалось, пропитавшая каждую ворсинку знаменитого хаори их объекта, Ли Агельмана, того, кого они должны были взять живым, что сидел за столом напротив разбитого окна, запрокинув голову, глядя в обшарпанный бетонный потолок, касаясь одной рукой разорванной шеи, а из другой так и не выпустив металлическую чашку, в коей дымилась какая-то коричневая жижа. — Его «стэк», — пролепетал Радуга. — Входим, — бросил «босс», и они отбежали на пять метров назад и синхронно закрыли лица рукавами курток, готовясь к волне жара, неизбежно следовавшего за взрывом, пусть и направленным. Рука Радуги застыла на кнопке миниатюрного детонатора. — Давай! — приказал старший одновременно с криком по внутренней связи: — Там что-то еще! За миг до того, как его палец вдавил до упора покрашенную серым клавишу, Радуга увидел на очках схематичное, увеличенное изображение отдаленно знакомого ему цилиндра в полулитровой банке, стоявшей по ту сторону двери, рядом с которой на дисплее виднелись розовые точки, подписанные его кличкой и кличкой его командира. — Не надо, — в ужасе прошептал Радуга, осознав, что же это за цилиндр, осознав, что уже слишком поздно. Дверь сложилась внутрь, будто сделанная из пенопласта, а не из металла, похоронив под собой стеклянный сосуд. Радуга услышал щелчок отлетевшей спусковой скобы, даже успел добежать до середины коридора, не обращая внимания ни на окрик командира, ни на разбившуюся об пол тарелку прибора, даже успел вдохнуть полной грудью, представляя, как сейчас спрыгнет вниз, в лестничный проем, даже успел увидеть отблески в очках стоявшего возле ведшей туда двери, согнувшегося пополам, кричащего товарища, словно замершего в попытке убраться оттуда. Но не успел ничего более — пламя мигом оказалось спереди, сзади, сбоку, повсюду, и, хотя горел он от силы секунду, ему перед смертью показалось что часами, днями, столетиями раскаленные белые клинья впивались в его кожу, обугливали плоть. Крик Радуги, ровно как и крики жильцов, утонули в вое ревущего огненного вихря, коему не стали преградой ни двери, ни перекрытия, ни мебель, ни окна. И даже с расстояния в двадцать километров нельзя было не различить, как огонь, пройдясь по всему предпоследнему этажу высокого, терявшегося в буро-стальной пыли здания, вырывается наружу сквозь проплавленные, выбитые чудовищным давлением стекла. «Вот, бл#дь, и плакали пять лет труда. Ладно, соберись, не о том думаешь», — подумал Каин, резким движением отодвинувшись от озарившегося ярким светом стекла перископа, глядя вперед, на казавшуюся бардовой неровную стену, состоявшую из песка и мелкой сетки, натянутой на трех опорах, одна из которых доходила до носка его высокого берца. Подавив желание содрать тонированные противоосколочные очки, дабы протереть на время ослепший от яркой вспышки глаз, он принялся часто моргать, даже не застонав от прострелившей сетчатку и так и не отпустившей боли, лишь позволив себе почесать скулу. Не добившись особого результата от прикосновения защищенной кевларовой перчаткой руки к черной, плотной ткани маски, мужчина глубоко вдохнул тяжелый воздух сквозь респиратор, отжал одну из двух кнопок, торчавших из чашки левого наушника, частично скрытого под старым шлемом, укутанным в бесформенной грудой тряпья свисавший на плечи израильский мицнефет*, тем самым отсекая себя от гула, что транслировали каким-то чудом еще не сгоревшие датчики, встроенные в стены возле его квартиры. И, не вставая с колен, дабы случайно не зацепить слишком нестабильный потолок укрытия, выдолбленного им день назад в склоне террикона, и не быть погребенным заживо тоннами буро-стальной пыли, нащупал лямку рюкзака. Подтянул к себе аккуратным, медленным движением, вплотную прижав правую руку к разгрузочному жилету, как и едва видневшаяся под ним куртка, как и заправленные в армейские ботинки штаны, как и придерживаемые резинками четыре длинных магазина, плотно вставленные в подсумки на животе, покрытому узором буро-серых, рваных полос. И, отщелкнув липучку, пройдясь пальцами по запакованным в целлофан двум бело-красным пачкам сигарет, достал из отделения маленький, не больше ладони черный прямоугольный корпус прибора, ожившего от прикосновения к нему, на семь секунд подсветившего красным миниатюрный LCD-дисплей, встроенный в него. Прочитав высветившиеся символы и подавив удовлетворенное хмыканье, Каин, с помощью увенчанного круглым разъемом с одной из сторон провода подключив к устройству свой доисторический телефон, чья характерная борозда блеснула в красном полумраке, вновь прильнул к перископу, всматриваясь сквозь простейшую прицельную сетку в окрестности своего бывшего жилья, и в то, что осталась от обгоревшего, зиявшего черными провалами окон сто пятнадцатого этажа, теперь словно улей пчелами, облепленного квадрокоптерами, висевшими от него на приличном расстоянии, хоть и издававшими сильный гул сотен сервоприводов, впрочем, не способный перекрыть рев моторов приближавшегося винтокрылого летательного аппарата с развернутыми параллельно земле двигателями, слышимый даже сквозь защиту пусть и изношенных, но от того не менее качественных активных наушников. И, стоило Каину узнать характерные знак различия в виде разделенного надвое, заключенного в квадратные скобки японского иероглифа ài*2, выведенного с бока конвертоплана поверх черно-серой камуфляжной раскраске, как желание курить стало столь сильным, что еще немного и рука бы сама сорвала респиратор. Зажмурившись, мужчина сделал очередной глубокий вдох и, стараясь не обращать внимания на не к месту обострившуюся зависимость от никотина, осторожно дернул за свисавшую возле него веревочку. Открыл глаза. Удостоверился, что более не в состоянии наблюдать происходящее снаружи даже с помощью перископа, чья линза — единственное, что могло демаскировать его, теперь была закрыта шторкой неправильной формы с приклеенным снаружи на смолу слоем буро-стальной пыли. «Теперь главное — не накосячить», — подумал он, скосив взгляд на лежавший у его ног АКСУ с опущенной в крайнее нижнее положение планкой переводчика огня, и коснулся жгута Эйсмарха, обвязанного вокруг скелетного приклада оружия, предварительно вжав другую клавишу на наушнике и щелкнув переключателем замазанных грязью часов, прикрепленных циферблатом вниз на запястье прямо поверх рукава. Каин сидел, почти не шевелясь, прекрасно понимая, что автомат не сможет пробить даже остекление летательного аппарата, не говоря уже о гондолах, а кевлар и бронеплиты явно не защитят его ни от крупнокалиберного пулемета, ни, тем более, от самонаводящихся ракет или управляемых бомб. Пусть и мала была вероятность, что в случае обнаружения по нему начнут работать из всех орудий, он знал, что одной точно попавшей пули пятидесятого калибра хватило бы, чтобы угробить его миссию вместе с ним. И ему оставалось лишь ждать. Ждать, отсчитывая время по раз в полчаса мигавшим часам. Ждать слыша, как летательный аппарат нарезает круги вокруг поврежденного здания. Ждать, оценивая вероятность исполнения плана, созданного даже не им, пусть и слегка подкорректированного. «Только дурак и солдат позволяет собой вертеть как хочет», — подняв взгляд на начавший осыпавшийся потолок, подумал так и не сдвинувшийся ни на миллиметр Каин, слушая переговоры врага, топот их сапог, лязг лебедок и жужжание конденсаторов их навороченных, ультрасовременных образцов вооружения. — Доклад, — донесся в прикрепленном к затылку мужчины пьезоэлектрическом излучателе резкий бас, ничуть не похожий на слащавые голоса тех пятерых, сгоревших, — Босс хотел знать, как они сумели так феерично про#баться. — Сэр, — быстро отозвался кто-то, впрочем, тоже отнюдь не лебезивший перед первым говорившим, — Объект один, два — неизвестно. Тело объекта один, судя по телеметрии дрона — минус. Вся группа «Ромашки», — Каин готов был поклясться, что произносивший хотел сплюнуть, но подавил этот позыв, — вся минус. Подрыв был осуществлен либо дистанционно, либо, более вероятно, просто растяжка. Боеприпас — ТРГД-40*3. У них не было шансов. — Чего еще ждать от говномесов. — вновь пробасил первый, — Ладно, протокол пятнадцать! «Не забывайся, не все, кто связан с Танасаде — вафли. Уж точно не эти ребята», — подумал Каин, когда его уши едва не заложило от единовременного крика «Да, сэр», пусть и искусственно приглушенного системой электроники наушников, и вновь продолжил ждать, прекрасно зная способ мышления и действия тех людей, что сейчас обыскивали его жилье, а оттого понимая, что до следующего утра не сможет незаметно выбраться. Впрочем столь скорое бегство и не входило в его план, вернее, в доработанный план Агельмана — он продолжал слушать голоса, продолжал ждать, краем глаза неподвижно сидя на коленях, как какой-то индусский йог, при этом не то, что не потеряв концентрации, не позволяя себе лишних, не относившихся к делу мыслей, запретив себе сомневаться в успехе, запретив даже думать о сестре, ведь рассуждениями ее невозможно было вытащить из той «лужи дерьма», в кою она вляпалась по глупости. Четырнадцать раз мигнули часы, прежде, чем Каин услышал то, что хотел, прежде, чем его электроника перехватила тихий голос, отдаленно знакомый ему, принадлежавший человеку, всегда говорившему на самом вежливом, самом доверительном, и самом подобострастном стиле японского языка. И оттого смешными бы показались серьезные бойцы, начинавшие лепетать, как дети при звуках этого голоса, не знай Каин, кто сейчас расплывается в витиеватых оборотах, велеречиво пытаясь узнать у обыскивавших сто пятнадцатый этаж где же находятся «объекты», коих не смогли взять ни они, ни группа «Ромашки». «Ну же, давай», — почти прошептал мужчина, переведя взгляд на подключенный к телефону прибор, лежавший перед ним, ожидая, когда тот вновь зажжется на семь секунд, выведя двенадцатизначное число. — И где они, позвольте спросить у Вас, господа, — в третий раз спросил любитель слишком сложно изъясняться. Экран зажегся на три секунды, но вновь потух, впрочем, не вызвав у Каина даже стон разочарования. — Мы не знаем, Босс, — отозвался обладатель резкого баса, — Тело объекта один… — Простите, что перебиваю, мистер Анеда, но можете называть объект по имени, — теперь экран горел четыре секунды. — Да, Босс. Агельмана нет. Его тело — оно сгорело. А вот «стэк»… Мы не нашли даже остаточных следов породы. Нет его. Видимо, унес тот ублюдок. — Право слово, не обзывайтесь, мистер Анеда, то была не Ваша ошибка, то ошибся Ромашка. И сполна за это ответил, — экран зажегся на пять секунд. «Давай!», — подумал Каин, — «Давай, вафля, поп#зди побольше!» — Спасибо, Босс. — Пробасил было предыдущий говоривший, но вновь был прерван. — Однако, мистер Анеда, если вы допустите ошибку, подобную его ошибке, вы будете наказаны. — в этот раз дисплей светился лишь секунду. Каин улыбнулся уголками губ, давя приступ злости и, прикрыв глаза, медленно поднес руку к устройству. Два раза щелкнул по нему пальцем. — Босс! — одновременно с раздавшимся в радиусе ста метров звуком выстрела, прокричал обладатель баса, а затаившийся мужчина, так и не раскрыв век, поднял голову вверх, ощущая сквозь толстую ткань маски, как с потолка ссыпается все больше песка, однако, довольно быстро прогнав пораженческие мысли и вновь впившись взглядом в прибор. — Да, мистер Анеда? — раздался в наушниках тенор, а десятью секундами позже, дисплей зажегся на семь секунд, по два символа за раз, выведя двенадцатизначное число, кое моментально отложилось в памяти очень тихо, мерно дышавшего Каина. — Девятимиллиметровый — на пять часов! — приглушенно проорал кому-то в сторону, очевидно, главный среди тех, кто находился на сгоревшем этаже, — Мы проверим, Босс. Надежда еще есть. — Это в ваших же интересах, мистер Анеда, — отозвался тот, кого звали Боссом, максимально спокойно, правда даже сквозь пьезоэлектрический излучатель можно было расслышать нотки беспокойства, граничившего со страхом, промелькнувшие в его голосе. Слыша сначала усилившийся, а затем — отдалившийся рокот пролетевшего мимо конвертоплана, Каин вновь улыбнулся кончиками губ, на сей раз вспомнив, как уже два дня назад потратил четыре часа на подъем по склону соседнего террикона, таща за собой тело пусть и иссушенного тяжелыми условиями труда и скотской жизни, но от того не менее тяжелого человека, с ног до головы замотанного в какие-то лохмотья. Коснувшись притороченной к рюкзаку малой пехотной лопаты, вспомнил, как, вложив в неподвижную, упругую руку «Люгер», одел на труп клетчатую рубашку прямо поверх кусков ткани, кои даже не рискнул разматывать, прекрасно помня, что находиться под ними, и не желая вновь оттирать экипировку от гноя, которым непременно брызнули бы язвы, покрывавшие большую часть кожи убитого. Вспомнил, как крепил к ладони мертвого сложный электромеханический комплекс. Впрочем, он не позволил себе долго отвлекаться, прекрасно понимая, что времени у него не слишком много, и, быстрыми, но аккуратными движениями убрав приборы в рюкзак, защелкнул липучку, накинул на плечи, дополнительно прикрепив его к разгрузочному жилету на полуавтоматические застежки, далеких потомков продукции, производившейся в двадцатом веке фирмой “ITW Fastex”*4, осторожно взялся за опору стены. Глубоко вдохнул, готовясь к неизбежным акробатическим упражнениям. И навалился на нее всем телом. — Идиоты, — прошептал развалившийся в удобном кожаном кресле Танасаде, глядевший на спроецированное на всю стену изображение с дрона, изображение осыпающегося фрагмента склона террикона, положив ладонь на обстриженный затылок, лежавшей у его ног обнаженной, покрытой сериями синяков девушки, дрожавшей от вибрации, порождаемой устройством в паху, проходившей сквозь ее тело, — Не замечают очевидного, — и, оттянув голову застонавшей пленницы, вглядевшись в пустой глаз с расширенным зрачком, добавил, — не так ли, мисс Кавахара? Та ничего не ответила, не в силах даже пошевелиться, только застонала, когда холеные пальцы сильно сжали ее нижнюю челюсть — если вначале, едва ее, после двух месяцев пыток, слегка подлатанную, вымытую, пусть и из шланга и холодной водой, привели в просторный, кричащий роскошью кабинет главы Якудзы, она пыталась нападать, повинуясь голосу брата, раздававшемуся в голове, а, когда ее вновь скрутили и оставили висеть в воздухе, подвесив за груди, хотя бы противилась издевательствам, внутренне их отвергая, не веря, что подобное могло происходить с ней. То теперь все чаще ловила себя на мысли, что бесчисленные унижения, коим ее подвергали, все чаще вызывали у нее восторг. Иррациональный восторг и сексуальное наслаждение. И оттого, в редкие моменты прозрения, когда Рейлин вновь находила себя лежавшей на сером ворсе пола в камере с односторонним зеркалом, тем более отвратительной казалась она себе, тем большей становилась ее бессильная ненависть, обращенная к Танасаде, коего она не могла даже коснуться без его разрешения, даже понимая, даже зная теперь на своем примере, как устроены поведенческие алгоритмы, часто вшиваемые военнопленным и рабам на низком уровне, прямо в структуру «стэка», но не в силах им противостоять. И голос Такеши становился слабее с каждым часом, поведенным среди пытавших, насиловавших Кавахару бывших коллег. И вот теперь она безразлично смотрела на то, как какая-то горбатая человеческая фигура, проскользнув добрых двадцать метров по склону, невозможным для неподготовленного человека акробатическим приемом уцепляется за край уступа, не позволив себе бесконтрольно рухнуть вниз, и исчезает в темноте, среди сотен уходивших вниз, выстроенных на манер рисовых полей, дорожек в породе. «Кто это?», — пронеслась в воспаленном разуме мысль, но мигом уступила место другой, окрашенной в кислотные оттенки, — «Сдайся нам. Подчинись нам. Ты ведь уже сдалась однажды. Уже подчинилась. Так будет лучше» — Не надо, — прошептали губы Кавахары, вызвав удивленно-испуганный возглас со стороны лысеющего низкорослого старика, что принялся отдавать ей голосовые команды, впрочем, не возымевшие успеха на забившуюся в судорогах истерзанную молодую женщину, перед глазами которой начали проплывать какие-то цифры и незнакомые, чуждые ей образы, — Нет! Я не хочу! Семь! Не надо! Молю тебя! Бра-а-атик! Эпсилон! Вбежавшая на крики охрана подхватила ее под руки, выволокла из заставленного трофеями и чучелами кабинета, пронеся под высокой аркой, и, преодолев не один коридор, не один спуск и не один подъем, вновь кинула на гинекологическое кресло, вновь прикрепив широко расставленные ноги. «Семь. Шесть. Пять», — раздавался где-то в глубине черепной коробки Рейлин голос. Она обхватила ничем не зафиксированными руками уши, едва не ободрав их длинными, давно не стриженными ногтями, пытаясь заглушить его, пытаясь понять, кому он принадлежит. «Четыре. Три. Две.». — Бра-а-атик! — прошептали обкусанные, пересохшие губы. Один из охранников, ее бывший подчиненный, пожалуй, после Танасаде, единственный, кто столь изощренно пытал ее, услышав нехарактерные звуки, не раздававшиеся со стороны пленницы уже больше пяти дней обернулся, отвлекшись от стойки с рубильником, предварительно выведя оный в крайнее верхнее положение. Рейлин различила каждую черточку его когда-то сурового, а теперь все более и более смазливого лица, каждый лопнувший капилляр в глазах, за миг до того, как окружающий мир исчез, вместе с большей частью эмоций. В другое время Рейлин удивилась бы, обнаружив себя на поляне, окруженной маленькими, куда меньше привычных ей секвой, хвойными деревьями, удивилась бы траве, что щекотала босую ногу, удивилась бы даже тому, что одета и видит обоими глазами, что тело больше не болит, а уже почти месяц отсутствовавшие волосы доходят до плеч. Но сейчас она ощущала лишь легкую заинтересованность и покой, даже когда из темноты буквально соткался среднего роста человек, нервно теребивший шнур, на коем держались белые полы его длинной, в пол, куртки со стоячим воротником, спрятав ладонь другой руки в широкий карман столь же белой рубашки. — Здравствуй, Рей, — улыбнувшись, произнес кто-то с внешним видом Агельмана. — Ну почему, — тихо произнесла девушка, — Почему, даже сойдя с ума, я вижу тебя, а не Така? Чем я провинилась перед, — она запнулась, схватившись за голову, — А перед кем? Перед богами, в которых не верю? Перед Танасаде, на верность которому мне прошили мозги. — Именно насчет последнего мы с тобой и поговорим, кен? — Не притворяйся, я слышала, как говорит Агельман, и ты — не он. — Да, — мужчина улыбнулся, — Тебя не обманешь. — Не льсти. Ты — глюк, навязанный «яками»? Очередная попытка сломать меня? — Не льщу, — говоривший усмехнулся также, как усмехался Такеши, криво и мерзко, а его образ поплыл, сменившись на изображение высокого мужчины со сломанным, практически раздавленным носом и длинной рваной раной, что, пересекая всю левую щеку, уходила выше, разрезая копну давно не мытых черных, как уголь волос. Он продолжил голосом брата, сложив руки за спиной, — Да и не нужно тебя ломать. Тебя уже сломали. Иначе бы ты убила еб#ного педика, едва тебя завели к нему. Без кандалов, прошу заметить. Гнев на миг захлестнул разум Рейлин, впрочем, тут же подавленный чьей-то чужой волей. — Меня обработали, что я могла?! — вскричала она, но надевший личину ее брата вдавил ее в грунт. Растения вокруг также потеряли форму, чтобы спустя секунду стать секвойями, уходившими ввысь, рвавшими чернеющее небо. Вокруг вновь забил ливень. Вновь сзади она слышала тяжелое, нехорошее, с присвистом дыхание Такеши, вновь ощущала каждый камушек, каждый стебель высокой, в ее рост травы под волокушами, к которым была привязана. — Бороться, — коротко ответили сзади, — Ты могла биться. Нельзя сломать человека, если он сам не этого не позволит. Запомни это, Рейлин. Нельзя. — И, — сглотнув слюну, пролепетала девушка, — Ответь, братик, что?! — Убей их. — Я не могу даже злиться на них. Меня обработали, что я могла?! — Нет такой обработки, что смогла бы заглушить, заставить замолкнуть, что смогла бы унять Гнев Разума! — прошипел кто-то голосом Такеши. И она вновь увидела реальность. Без прикрас, без наркотического бреда. Она увидела охранника, склонившегося между ее ног, готовящегося воткнуть в нее электроды, она поняла, вспомнила все, что произошло, но не позволила грузу вины, стыда и боли сломать то немногое, что от нее осталось. И не зарычала, не заорала, нет, просто приняла решение. Он даже не понял, что произошло. Не осознал, как давным-давно морально растоптанная, изнеможенная, растерзанная женщина смогла так извернуться, как два острых конца кабеля оказались в его рту и ушном канале. Не смог даже заорать, когда высоковольтное напряжение прошлось по его мозгу, по его внутренностям, по его «стэку», навсегда калеча органы и стирая личность. Живой труп обмяк в руках Рейлин, что, истошно завыв, ощущая, как неконтролируемо бежит моча от слишком сильной нагрузки, подтянула его к себе, зажала между бедер, выдернула провода, и принялась обыскивать, поморщившись от прикосновения к обожженному животу склизкого, мягкого полового члена, болтавшегося, свисавшего из ширинки, кою ее бывший подчиненный забыл закрыть.