Утки-мандаринки

Шлеп! Золотой талисман впечатался прямо в лоб, с которого давно уже стерлась киноварно-алая точка. — Теперь можем и поговорить, — отряхнул руки Вэй Усянь, оборачиваясь к братьям Лань. Теплый золотистый свет духовной энергии, которую Лань Ванцзи вливал в брата, и приторный запах целительного бальзама, пропитавшего бинты, внушали спокойствие. С главой ордена все в порядке, он не умрет и скоро полностью придет в себя. В конце концов, кто из них ни разу не был ранен? — Мгм, — Лань Ванцзи слегка нахмурился, сверля взглядом Вэй Усяня. Тот послушно отошел от мертвеца и встал к нему вполоборота. Лань Ванцзи не понравилось, что он стоит к Мэн Яо спиной? Какие глупости — тот усмирен пением Чэньцин, крепко связан божественным вервием и запечатан талисманами. К тому же, рядом всегда есть Лань Чжань, который остановит любой удар, защитит от любой напасти. — Рассказывайте, Цзэу-Цзюнь, — Вэй Усянь сложил руки на груди. — Откуда у вас Мэн Яо? — Я не крал его, — торопливо откликнулся Лань Сичэнь. Он сидел на подушке, подобрав под себя ноги и неловко откинувшись спиной на стену. Он все еще был бледен после полученных ранений, а туго наложенные бинты дополнительно сковывали движения. — Никто и не думал, что Вы его украли, — невесело хмыкнул Вэй Усянь. — Или думаете, что кто-то может поверить, будто Вы убили адептов собственного ордена? Лань Сичэнь рассказал, как все было. Закончив рассказ, не дал Вэй Усяню задать еще один вопрос и выпалил — как есть. — Вы можете вернуть ему разум, мастер Вэй? На пару мгновений повисла тяжелая тишина. Только глухо потрескивали талисманы, наложенные на мертвеца с сильной волей, который отчаянно сопротивлялся их давлению. — Могу, глава Лань, — задумчиво откликнулся Вэй Усянь. — Но зачем Вам это? Лань Сичэнь, умевший быть красноречивым, не ответил. Да и что он мог ответить? Вэй Усянь перевел беспомощный взгляд на Лань Ванцзи. Он не мог прямо спросить: «Что нашло на твоего дражайшего братца? Зачем ему это?». Хотя очень хотелось. — Мы можем допросить его, не приводя в сознание, — осторожно предложил Вэй Усянь. По лицу Лань Сичэня пробежала рябь болезненной гримасы, будто ему в грудь снова вонзили заостренные пальцы — но на этот раз не на одну фалангу, а до упора. — Я прошу вернуть ему разум не для допроса. Вэй Усянь обескураженно замолчал. Он ждал продолжения, но продолжения не было. Лань Сичэнь, всегда так гладко излагавший мысли, прекрасный оратор и собеседник, выдавливал слова по чайной ложке и никак не спешил разъяснить это темное дело. — Вэй Ин, — голос подал Лань Ванцзи. — Ты можешь помочь моему брату? Да с чем помочь-то?! — А-Яо уже получил по заслугам, — Лань Сичэнь смягчил голос и взглянул на Вэй Усяня разом и виновато, и просяще. — Господин Вэй, у нас с ним так много нерешенных вопросов. Мне нужно так много спросить у него и так много ему рассказать. Пожалуйста, пока идет расследование… Позвольте А-Яо побыть у меня. «А после расследования вы согласитесь выдать его нам? — подумал рассеянно Вэй Усянь. — Ваш отец не выдал вашу мать, хотя она была убийцей. Ваш законопослушный брат выступил против трех десятков старейшин, а потом без колебаний решился растоптать свое доброе имя ради одного грешного последователя темного пути. Конечно, Вас ведет не любовь, но дружба, и все же… Все же Вы все еще из рода Ланей, упрямых, несгибаемых и насмерть преданных». — Если в Вас говорит милосердие, то не обманывайтесь. Лишенный жизни, он также потеряет к ней вкус и тягу. Всякая еда будет пресной и не насытит зверского голода, тепло и холод обратятся в непроходящую стылость, краски и звуки сольются в мешанину серых теней. Эта безрадостная жизнь будет тяжелее любой пытки, особенно если я затушу главный светоч в ней — жажду мести. Вы действительно хотите такой судьбы для Мэн Яо? Лань Сичэнь надолго умолк. Вэй Усянь терпеливо ждал. Ему было все равно, что в конце концов делать. Допрашивать лютого мертвеца, возвращать сознание злодею-интригану или вовсе пилить его на части, — какая разница? Какая разница для самого Мэн Яо? Для него все было кончено еще год назад, в храме Гуаньинь. Душа — не камень, но хрупкая фарфоровая чаша, которую стоит один разок хорошенько приложить, и она разлетится на осколки. Склеивай ее или запаивай, она никогда не станет прежней. Сквозь трещины будет протекать вода, и даже легчайший удар, который раньше не отколол бы и крупинки, после починки расколет ее на части. Мэн Яо не вернуть свое доброе имя, не собрать и толики тех богатств и власти, которые он имел. Все, ради чего он убивал и обманывал, обратилось прахом. — Но Вэнь Нин ведь живет, — наконец уронил Лань Сичэнь. Его голос звучал глухо и тускло, как осевшая на бархате пыль. — У Вэнь Нина были те, кого он стремился защитить. Он был жизненно нужен остаткам своего рода, понимаете? Но Мэн Яо — совсем другое дело. Молчание, повисшее, как капля вязкого меда на горлышке сосуда, которая все не капнет, набухло, раздулось и поглотило Ханьши целиком. Казалось, предыдущие неловкие паузы были только подготовкой к этой, особенно долгой и тяжелой. Вэй Усяню стало не по себе. Ему по горло хватило чувства отчаяния и безнадежности в прошлой жизни, сейчас он точно не хотел мерзнуть в вечно холодных покоях Ханьши и, как разлитый в воздухе яд, вдыхать отчаяние Лань Сичэня. — Но цель ведь можно найти, — глава ордена резко поднялся. Его раны, разумеется, откликнулись на это движение, но ласковое лицо не исказилось. Лань Сичэнь подошел к скованному Мэн Яо и, протянув руку, осторожно коснулся его щеки. Жест — нежный и аккуратный, но суть у него неприглядная — живой осторожно прилаживал отошедший кусок плоти, что щетинился разорванными и торчавшими нитками, на место. — Я уверен, что более всего остального Мэн Яо мечтал не о богатстве и славе, но о… признании, о семье, которая согласится его принять. Я попробую ему это дать. Тогда ведь будет возможность, что дух упокоится сам и вернется в круг перерождений? Вэй Усянь поиграл желваками и осторожно ответил: — Все может быть. И все-таки… — Вэй Ин, — Лань Чжань осторожно коснулся кончиками пальцев его руки — теплые и жесткие от струн, они показались раскаленно-горячими и неожиданно-живыми в этих холодных, похожих на склеп покоях. — Ты можешь помочь моему брату? — … На дне прозрачных глаз Лань Ванцзи читалась просьба… и упрямство. Вэй Усянь тяжело вздохнул. — Если просишь ты, я все могу.

***

Цзян Лугуй обхватила себя руками за плечи, оскалила зубы и беззвучно заплакала. Сиреневые одежды ее ордена потемнели от капель дождя, обувь изорвалась, стрелы в колчане закончились и духовные силы больше не могли напитать сжатый в руке клинок. Ее тело била крупная дрожь. Кажется, от холода и голода у нее началась лихорадка. Она стояла на утесе над рекой, глядя в поднявшуюся на несколько чжанов темную воду, бурлящую водоворотами с обломанными острыми ветками и смешанной в кашу травой. Будь ты хоть трижды заклинательницей из ордена Цзян, привыкшей нырять за водяными орехами в любую погоду, в таком течении тебя просто размолотит о каменные берега, проткнет десятком обломанных сучьев и затянет в водоворот. Цзян Лугуй обернулась, глядя в сумрачный лес. Она уже не жалела, что вызвалась в тот отряд, который охранял гору и заточенный под ней гроб с двумя лютыми мертвецами. Она уже даже не жалела, что отказалась выпить со всеми и единственная осталась на ногах, когда остальные спутники забылись мертвецким сном. Теперь она жалела только о том, что ее не убили обычные преследователи. Что она смогла запутать следы, укрыться в лесной чащобе, почти седьмицу выживала на росе и дождевой воде, изредка перебиваясь ягодами и корой. Лучше бы ей перерезали горло — прямо там. Эта смерть была бы быстрой и легкой. Теперь за ней по пятам шло чудище. Она видела слишком много. Она оказалась достаточно проворной, чтобы не просто отбиться от погони и укрыться в лесу, но и в конце концов выйти из него. Поэтому за ней отправили монстра. Монстра не останавливали ни заросли, ни рощи, ни овраги, ни ручейки, ни талисманы, ни удары меча, ведомого духовной энергией. Монстр казался — а может, и был, — неуязвимым. Неутомимым. Беспощадным. Цзян Лугуй не увидела его, но почувствовала дрожь под тяжелой стопой. Он шел к ней. Шел сквозь стену дождя, сверкая широким лезвием сабли. Неумолимый. Безжалостный. Огромный. Цзян Лугуй видела его только украдкой, в полутьме, и сейчас подумала, что, если увидит его целиком, то умрет от страха. Она перехватила меч обеими руками, жадно вдохнула промозглый воздух. Да, она могла бы просто остаться дома. Да, она могла просто выпить со всеми, а не кривить брезгливо губы. Уснуть и проснуться невредимой. Вернуться со всеми в Юньмэн. Ее бы отчитали, наказали даже и… и все. Она могла просто поддаться заклинателям в черных одеждах, чтобы те перерезали ей горло, и не было бы ни холода, ни голода, ни страха, а только забвение. Но теперь поздно даже сожалеть. Цзян Лугуй оставалось только с достоинством принять свой последний бой. Она была слишком молода, чтобы знать Чифэн-Цзюня в лицо. Но достаточно часто видела верховного заклинателя Не Хуайсана. У чудовища, преследовавшего ее, был хозяин. Хозяин стоял за его спиной под расправленным промасленным зонтиком и небрежно обмахивался веером. Полы его одежд почти не испачкались, хотя сама Цзян Лугуй вся была покрыта грязью и ободрана. Лютый мертвец нес его на руках через овраги и лужи, отводил в сторону острые ветви, укрывал от брызгов грязи и стеблей бамбука. На губах верхового заклинателя Не Хуайсана, хозяина кошмарного чудища с саблей, чье лезвие по ширине превосходило человеческую руку, играла легкая улыбка. — Сверни ей шею, — сказал он. — Быстро, не нужно, чтобы девушка страдала. Ты меня понимаешь? Он говорил громко и нарочито медленно, словно объяснял что-то ребенку. Или будто мастер осторожно пробовал возможности нового инструмента — как чутко он откликается на нажатия, сколь чистый издает звук, нет ли где неполадок, которые незаметны на первый взгляд, но могут испортить игру в самый ответственный момент? Цзян Лугуй посмотрела на него. На огромные руки мертвеца, на его грозное оружие, чьего имени она, опять же в силу возраста, не знала. Возможно, если бы ей удалось признать обагренную в бесчисленных боях саблю Бася, отчаяние окончательно сломило бы ее волю. Вместо этого заклинательница рванулась вперед, целясь мечом прямо в грудь мертвеца. Но в последний момент обманным движением ушла вниз, стараясь пронзить колено — тем самым замедлить чудовище и дать себе фору. Однако ее обманка не удалась. Мертвец двигался с чудовищной, во многом превосходящей людскую, скоростью. Он просто поймал лезвие ее меча ладонью. Металл скрябнул по кости, но кость оказалась крепче. Мышцы на широком запястье мертвеца вздулись, и Цзян Лугуй оглушил звон. Пронзительный и жалобный, он осколками ее фамильного меча устлал пожухлую листву под ногами монстра. Ни о какой честной битве и смерти в бою и речи не шло. Чудовище услышало приказ своего хозяина — свернуть ей шею. И свернет. Как цыпленку. Цзян Лугуй была даже не добычей для этого монстра, не то что врагом. Всего только подранком, на котором натаскивают охотничью собаку. «Не дождешься», — подумала она с ненавистью — что ей еще оставалось, кроме страха да ненависти? Последний раз пойти наперекор, не дать выполнить данный монстру приказ. Даже если смерть в бурлящем потоке будет в разы мучительней. По крайней мере, она им насолит. Цзян Лугуй оттолкнулась от края утеса и нырнула в реку. В какой-то миг ее одежду рвануло вверх — мертвец успел схватить ее за шкирку, но ткань и так многое вынесла за последние дни. Просто не выдержав, верхние одежды треснули, и Цзян Лугуй рухнула в кипень грязной воды. — Стой, — остановил всерьез собравшегося прыгать в воду брата Не Хуайсан. На лице верховного заклинателя появилось выражение печали и недоумения. — Дагэ, как ты умудрился ее упустить? Нет, тебе совершенно точно не хватает ясности в мыслях. Лютый мертвец не ответил. Он вообще не мог говорить.

***

После обеда Цзян Чэн решил, что не доверяет Ланям и Вэй Усяню, поэтому пошел дежурить у Ханьши. Цзинь Лин мысленно выдохнул, словно с его плеч сбросили тяжеленный камень, и радостный обернулся к Лань Сычжую. — Как думаешь, они там надолго? — Я не знаю, — Сычжуй, опечаленный и серьезный, покачал головой. — Слишком все это непросто. — Да ладно тебе, — толкнул его локтем Цзиньи. — Там же Ханьгуан-Цзюнь и мастер Вэй. Еще и глава Цзян пошел дежурить. И без нас справятся. А вот кое-кому можно было бы и помочь… Лань Цзиньи выразительно поиграл бровями. Лань Сычжуй невольно улыбнулся в ответ — треснул лед на реке и зажурчала светлая весенняя вода. Цзинь Лин ощутил себя несчастным. Цзиньи предлагал выбраться на ночную охоту с Призрачным Генералом, который наверняка остался дежурить неподалеку от Облачных Глубин. Вэнь Нин не был похож на других наставников: он никогда не ругался, не стыдил за упущенную добычу. Но при этом гарантировал безопасность получше многих, и с ним можно было шутить и даже беситься. Звучит просто прекрасно, но… разве по статусу главе ордена вот так запросто резвиться с лютым мертвецом? Имеет ли он вообще право уходить, когда в покоях Лань Сичэня бушует лютый мертвец Мэн Яо, Чифэн-Цзюнь все еще не найден, а похититель так и не вычислен? Что, в конце концов, подумает о нем дядя?! Лань Сычжуй осторожно коснулся его локтя. — А-Лин, ты пойдешь с нами? Появление Цзинь Гуаньяо действительно спровоцировало пробуждение многих тварей. Думаю, для безопасности младших адептов и гостей Гусу с ними следовало бы разобраться как можно скорее. Тень, набежавшая на сердце Цзинь Лина, мгновенно отступила. Присутствие Сычжуя рядом всегда было похоже на остужающую прохладу, на маленький светлый огонек, за которым можно было идти, чтобы не заплутать в потемках. Вот и сейчас, не зная куда себя деть, не зная как поступить, чтобы не навлечь на себя позора и гнева, он вдруг получил простое и ясное оправдание, а вместе с ним и цель. Он идет зачищать окрестности от чудовищ, чтобы не пострадали невинные люди. Разве это не то, чем должен заниматься любой достойный заклинатель? — Идемте! — Цзинь Лин резво выскочил из-за стола, сунул в рот теплую булочку-маньтоу и взмахнул рукой.

***

— Скоро зима, — задумчиво сказал Вэй Усянь, похлопывая по плечу флейтой. — Вовсе не обязательно сохранять тело мертвеца в холоде, он больше не будет разлагаться. А вот Вы, глава, можете заболеть. Может принесете все-таки сюда жаровню? Сичэнь приподнял голову, чтобы ответить, но не успел. Лань Ванцзи скинул с себя верхнее одеяние и набросил его на плечи Вэй Усяня. — Мы с братом привычны к холоду. Не переживай. Если ты замерз, так бы и сказал. Вэй Усянь что-то ответил. И запахнулся в полы белых, расшитых голубым одежд плотнее. Лань Ванцзи склонил голову и шепнул что-то в ответ, почти касаясь чужого уха своими губами. На лице Вэй Усяня мелькнула рассеянная улыбка. Насмешка в его ответе блеснула, как рыбья чешуя в пригожий день на поверхности озера. Лань Ванцзи приобнял его одной рукой, и они отошли ближе к окну, ведя о чем-то негромкую беседу. Их речь, подобно обкатанной гальке, которую перебрасывают по дну ручья неспешные потоки, вкрадчиво клокотала, и нельзя было различить ни звука. Так воркуют голуби, так учатся говорить влюбленные и супруги, чтобы не смущать других своими речами. Сичэнь прикрыл глаза. Кончики пальцев у него едва дрожали. — Ты веришь мне? Голос, словно идущий из глубокой трубы, скрипучий, как несмазанные заржавленные двери, больше похожий на рык металлического зверя из тех, что устанавливают на крышах, выдрал его из круга неуместных мыслей. — Я ничего не помню. Ничего после храма Гуаньинь. Ты веришь мне? Сичэнь почувствовал, как в горло набивается вата. Он хотел, но не знал, как ответить. — Ясно, — белесые глаза мало что могли выразить, но Сичэню показалось, будто в них мелькнуло горе — непроглядно-черное, как пасмурная полночь в сезон выпадения инея. — Верю. Короткое слово было брошено слишком поздно. Мэн Яо опустил голову и снова погрузился в безмолвие. Поколебавшись, Сичэнь пересел к нему ближе и молча развязал вервие бессмертных на холодных сизых запястьях. Мэн Яо наблюдал за быстрыми движениями чужих пальцев из-под опущенных ресниц, и нельзя было прочесть выражение его глаз. Сичэнь испугался, что опоздал. Толку широким жестом демонстрировать доверие и милосердие, если мгновение назад не смог выдавать вовремя одно коротенькое «верю»? — Глава Лань, — Вэй Усянь, отлипнув от Лань Ванцзи, выглянул из-за чужого плеча и предупредительно напомнил: — пришедшие в сознание мертвецы еще опаснее лютых. Вы уверены, что его нужно развязывать? — Уверен. Мастер Вэй, А-Яо ведь здесь. Не говорите о нем так, будто он не слышит, — Сичэнь распустил последний узел и снял петлю с чужих рук. — Это невежливо. Вэй Усянь обомлел, но тут же беззаботно рассмеялся. — Вы правы. Это было несправедливо, — при этом перед тем, кем только что пренебрег, он извиняться не стал — только вернулся к Лань Ванцзи. Впрочем, и признания своей неправоты было много перед лицом предателя, убийцы и восставшего мертвеца Цзинь Гуаньяо. Тем более учитывая, что именно он воплощал в жизнь вероломные планы Цзинь Гуаньшаня — затравливал Вэй Усяня, как бешеную собаку, подставлял его и в конце концов довел до безумия и смерти. Почувствовав, что больше никто на них не смотрит, Сичэнь прикоснулся к запястьям Мэн Яо. На них остались темные оттиски от веревки — браслеты в несколько витков, заплывшие темным цветом. Мертвая кожа не восстанавливала прежней формы со временем, и Сичэнь, сам того не заметив, начал растирать отпечатки вервия большими пальцами — почти горячими на контрасте с остывшим телом. — Больно? — машинально спросил он. — Нет. Мэн Яо и не могло быть больно. Он вообще не чувствовал больше боли — ничего не чувствовал. — Ты согласен побыть пока у меня? Сичэнь мысленно приготовился к ответам, один горше другого: «а у меня есть выбор?», «мне все равно», «я тебя ненавижу». Мэн Яо медленно кивнул. — Согласен. Си… Глава Лань. Позволишь задать вопрос? — Конечно. — Может ли быть такое, что… несмотря на все мои грехи, ты сжалишься надо мной и убедишь остальных развоплотить меня? Сжечь на костре, развеять прах. Я знаю, что вы мне не верите. Когда вы допрашивали меня, я видел это в глазах господ Вэя и Ланя. Но я действительно ничего не помню. Совершенно. Если вы можете меня развоплотить… «Если мы тебя развоплотим — сожжем, перемелем в пыль, — еще как-то заставим прекратить существование, ты ведь больше не вернешься. Не переродишься. Наши тела пришиты к душам грубыми нитками, разорвешь их — и уже не соберешь одно с другим. Так зачем ты об этом говоришь?» Мэн Яо склонялся все ниже, темные волосы скользнули на плечи, на грудь в белых исподних одеждах ордена Лань. Его голос, не насыщенный дыханием, не увлажненный слюной и не согретый кровью, прозвучал как шелест увядшей листвы, тронутой подолом случайного странника: — Я бы рассказал все, что знал, если бы вы пообещали мне за это забвение. Но я не знаю. Хочешь, я выдумаю? Выкрою правдоподобную ложь. Я бы… Я бы так и сделал, если бы ты не смотрел. Но я больше не могу тебе лгать. Дай мне разрешение, и я придумаю складную историю. Они поверят мне. Но сначала ты позволь мне. Если… если кроме ненависти и презрения ты все еще можешь испытывать ко мне хотя бы каплю жалости. — Ненависти? Презрения? — вопросы сорвались с губ сами собой, Сичэнь даже не успел их обдумать. — Ты думаешь, я тебя ненавижу?.. — Разве это не само собой разумеющиеся чувства? — горько усмехнулся Мэн Яо. — Нет, я… — Сичэнь почувствовал, что пальцы его уже какое-то время тесно сжимают что-то. Вот тебе раз. Он с уничтожения Облачных Глубин не волновался так о чем-то, чтобы потерять контроль над руками. Опустив взгляд, Сичэнь увидел, что сжимает запястья Мэн Яо. — Я… — Я понимаю тебя, — Мэн Яо смотрел куда-то вниз и в сторону, старательно избегая прямого взгляда на Сичэня. — Если тебе станет легче, можешь сломать их. В тебе наверняка осталось много обиды и злости. Я заслужил. Сичэнь испуганно отдернул руки. — Не думай, что я не почувствую боли, — Мэн Яо усмехнулся, и даже от этого намека на улыбку на мертвых впалых щеках пролегли ямочки — те самые, что легко подкупали чужое доверие. — Я не чувствую ее только телом. По старой памяти душа все еще может болеть… Так что не переживай, если захочешь поквитаться, я… «Ты лжешь. Ты столько лгал мне в прошлом, а я целый год вспоминал все подобные случаи. Так что теперь, наконец-то, понимаю, когда ты играешь со мной. Вменяешь мне ненависть и жестокость, чтобы я, ужаснувшись, принялся тебя жалеть — даже если вначале действительно таил обиду. Даже теперь ты лжешь. Даже теперь выбиваешь жалость обманом. Хотя я бы пожалел тебя и так. Хотя я бы поддержал тебя и так…» — Мэн Яо! — Сичэнь не выдержал и повысил голос, в котором отчетливо прозвучали смятение и обида. Он больше не мог этого слушать. Мертвец вздрогнул и наконец поднял глаза — и в них, оказывается, все это время плескался неподдельный страх, сейчас заполнивший зрачки, как темная ледяная вода пробитую в озере лунку. В ту же секунду воздух прорезал тонкий свист флейты, под хлестким ударом которого Мэн Яо сгорбился и схватился за голову. Сверкнул серебром вынутый из ножен Бичэнь. Хрустнула дверь. Это в Ханьши, рассыпая пурпурные искры, с Цзыдянем наперевес влетел Цзян Чэн. «Глава Цзян, Вы-то откуда здесь?.. — в отчаянии подумал Сичэнь, подхватывая готового рухнуть на пол Мэн Яо за плечи. — Уйдите. Прошу вас, все уйдите. Мне не следовало кричать. Это только наше… наше с ним горе и наши ошибки, моя вина и его ложь. Дайте нам самим с этим разобраться».