Утки-мандаринки

— Все в порядке, — выдавил из себя Лань Сичэнь, и Цзян Чэну захотелось жестоко рассмеяться. — Мне не следовало кричать. А-Яо… — Почему он не связан? Вы его уже допросили? — Цзян Чэн скривил губы. От вида Лань Сичэня, приобнявшего мертвеца за плечи, сделалось неприятно. Неприятно настолько, что взгляд сам собой переместился в сторону, прочь, пока не наткнулся на еще более неприятную картину — Вэй Усяня, которого заслонял собой Лань Ванцзи. — Вы собирались его отпустить? — стиснул зубы Цзян Чэн. — Ну конечно. Праведникам Ланям ведь закон не писан, раз они выгораживают преступников. Легче было скалиться и метать молнии, чем извиняться и просить прощения. Недоразумение можно разъяснить, обиду — изжить, но трещина неловкости глубока, так глубока, что лучше представлять, будто на ее месте все еще злость и обида. Чтобы хоть что-то было, а не только желание отвести глаза и удивительно объемная пустота меж языком и небом. — Никто никого не собирался отпускать, — Вэй Усянь говорил настолько спокойно и ровно, что у Цзян Чэна свело руку, сжатую на рукояти Цзыдяня. — Мы… — Тогда почему он такой? — Цзян Чэн ткнул в лютого мертвеца кнутовищем. — Он не связан, но не пытается убить ни тебя, ни Лань Ванцзи. И только что при мне поправил волосы. Где это видано, а, чтобы лютые мертвецы следили за прической? — Н-ну… — Не вздумай отвираться. Ты вернул ему сознание, как Вэнь Нину. Зачем бы? Чтобы допросить? И что, полезный вышел допрос? — губы сами собой растянулись в саркастической усмешке, но, точно в противовес улыбке, на виске забилась гневная жилка. — Что-то не вижу, чтобы вы спешили делиться добытыми сведениями. — Допрос был, — Сичэнь вроде бы просто помог лютому мертвецу подняться с колен, но вместе с этим накрыл его широким рукавом, словно пряча от недобрых намерений и взглядов. — Но А-Яо ничего не видел. Он… — А если бы и видел? Думаете, так просто все бы вам выложил, за праздной беседой? — Цзян Чэн распустил хвост кнута, затрепетавший в воздухе, точно живое существо в россыпи сиреневых искр. — Не смешите меня. Допрашивают иначе. Правду вытягивают и выбивают, а не просят, как подаяние. — Может быть, — Вэй Усянь, обычно бодрый и оживленный, говорил сдержанно и ровно. — Но Мэн Яо действительно не имел представления о том, кто его похитил. Я извлек у него из головы это, а еще один нашел на поляне близ Облачных Глубин. Их используют, чтобы подчинить волю лютого мертвеца и заставить себе служить. Вэй Усянь поднял руку, демонстрируя две зажатые между костяшками иглы с круглыми шляпками. — Гвозди могли вбить для правдоподобия, — ухмыльнулся Цзян Чэн, почти ненавидя Вэй Усяня за то, что при других тот разливался соловьем даже в самый отчаянный миг, но при нем, своим шиди, настораживался. Обиды избыты, Цзян Чэн собственными руками вернул ему Чэньцин. Что еще ему нужно? Земной поклон, слезное братание? Неужели при пересчете тысячи взаимных обид он, Цзян Чэн, оказался виновнее? — Для того, чтобы кто-нибудь вот так потрясал ими потом в воздухе, выгораживая Мэн Яо. Напор и ярость в его голосе поугасли. Цзян Чэн молча переводил взгляд с одного настороженного, обращенного к нему лица, на другое. Такие разные. Такие благородные. Старейшина Илина, его шиди, основатель зловещего Темного пути и заодно герой обездоленных и слабых. Доблестный Ханьгуан-Цзюнь, безукоризненный рыцарь добра и света, который всюду следует за хаосом. Цзэу-Цзюнь, добрый, как лето, мудрый и непредвзятый, как тысячелетний дракон, в чьих глазах и безродный слуга, и прославленный заклинатель — суть одно. И за ними — предатель и подонок, муж единокровной сестры и братоубийца, Мэн Яо. Но настороженные взгляды обращены не на чудовище, не на лютого мертвеца. А на него. На Цзян Чэна. Словно бы он — самый худший враг, первостатейный злодей. Такие разные люди, но в одном они точно согласны. В том, что худшего следует ожидать от Цзян Чэна. Что же он такого сделал? Какую такую немыслимую подлость совершил? Отомстил убийце своего зятя? Мстил за смерть любимой сестры? Был недостаточно ласков с тем, по чьей вине вырезали его орден? Недостаточно сделал для этого самого ордена, который поднял из пепла? Или попросту плохо следовал клановому девизу — не стремился достичь невозможного, не перекраивал наново мир, не заботясь о жертвах? Глядел по сторонам, использовал расчет, а не только слепо — вперед — безоглядно — несся навстречу своей мечте? Что ж, пускай. Пускай он будет негодяем и расчетливым подонком, раз они его таким видят. Ему, в конце концов, не привыкать брать на себя всю тяжесть невыгодных, но необходимых решений. — Отдайте его мне. Я смогу добиться правды. — Нет. Вот так. Цзян Чэн выждал пару мгновений, но Сичэнь и не думал продолжать. Не пытался выдумывать оправданий, не громоздил слова в хлипких конструкциях, стремясь запутать, переубедить, получить легитимную отсрочку. Просто «нет». — С какой стати? — Цзян Чэн прищурился и снова ощерил зубы в подобии ухмылке. — Что вам мешает, глава Лань? Боитесь, что я не подберу инструментов к бесчувственному мертвецу? Поверьте, подберу. — Нет, — Лань Сичэнь опустил глаза, кроткий и мягкий, как стебель ковыли, и… и крепче прижал Мэн Яо к своему плечу. «Я не отступлюсь, — читалось в этом жесте. — Но скорее умру. Можешь начинать убивать». — У нас и так достаточно зацепок, — вклинился в бессмысленный спор Вэй Усянь. — Цзян Чэн, эти гвозди слишком компрометируют грабителя. Техника малоизвестна, ей нельзя научиться ни в одной из заклинательских школ. Это во-первых. Во-вторых… Если мертвецу самому удалось выбить гвоздь из головы, то заклинатель, работавший с ним, был весьма неопытен. Значит, это ремесло он освоил недавно. И есть два места, где он мог найти записи на эту тему. В городе И, где трудился Сюэ Ян, и… в Ланьлине, в тайной сокровищнице. — Каким образом это снимает вину с самого Мэн Яо? — не позволил увести разговор далеко Цзян Чэн — слишком часто люди, пытавшиеся спасти свои жалкие жизни, юлили и пытались его обмануть. Кажется, он давно выработал ко всем этим уловкам привычку. — Тогда тем паче нет смысла держать его тут. Можно уничтожить его сразу — или снова захоронить, если уничтожать слишком хлопотно. Вечность в гробу — чем не достойная кара для такого, как он? Тонкие пальцы Лань Сичэня слегка сжались на белых одеждах Мэн Яо. Небо Цзян Чэна защекотал издевательский смех, но его как ушатом воды затушил Вэй Усянь: — Мэн Яо может понадобиться нам в будущем, мы ведь не знаем, куда заведет нас расследование. — Для чего, если он ничего не помнит? Зачем ты его выгораживаешь, а, Вэй Усянь? Уж не спелись ли вы, раз… — Довольно, — слово Лань Ванцзи упало тяжело, как лезвие меча. Речь тех, кто долго молчит, всегда производит сильное впечатление. Даже Цзян Чэн не сразу продолжил нападки, и этой короткой паузы хватило, чтобы Лань Сичэнь поднялся с места. Все еще прикрывая одной рукой Мэн Яо, он заговорил — своим таким рассудительным и мягким, убедительным и хорошо поставленным голосом, каким успокаивали толпы взбесившихся крестьян, воодушевляли на обреченный бой солдат или унимали самую страшную сердечную тоску. Лань Сичэнь действительно был хорош в умиротворяющих речах. Жаль только, что ярче всего это отразилось в его попытках примирить Мэн Яо и Не Минцзюэ — будущих убийцу и его жертву. — Мастер Вэй и мой брат решили расследовать дело с похищенным гробом, — он спокойно взглянул на Цзян Чэна, но голос его при этом стал холодным и твердым, точно осколок векового льда. — Вы можете помочь им в этом, глава Цзян? Ваш дознавательский опыт весьма известен. Но Мэн Яо останется ждать окончания дела в Облачных Глубинах. И я готов лично поручиться за него. Лань Сичэнь переместил руку на плечо мертвеца и слегка сжал пальцы. — А если я не соглашусь? — Глава Цзян… Я не могу принять ваш отказ.

***

Когда за ушедшими затворилась дверь, Лань Сичэнь тяжело опустился на подушки и прикрыл верхнюю часть лица ладонью. В висках ныло, словно за ними ворочались угольки, на сердце было холодно и неспокойно. Так легко быть непоколебимо-уверенным в своей правоте перед лицом врага, но почему уверенность рассыпается, точно стопка талисманов на ветру, стоит оказаться одному? — Извини, — негромко вымолвил Мэн Яо. За весь разговор он не то что не вставил ни слова, даже не поднял глаз. Но теперь Сичэнь почувствовал на себе внимательный взор и ощутил, как его руку, сжимающую угол подушки, осторожно накрывают чужие пальцы. Как они поглаживают его костяшки, понукая расслабиться. Касания Мэн Яо были грубыми и неуклюжими — мертвым телом еще предстояло овладеть, движением разогнав застывшую в жилах кровь и скованность мертвых сочленений. — Ты заступался за меня при жизни и заступаешься даже теперь, после всего, — Мэн Яо немного наклонился вперед, силясь поймать взгляд Сичэня сквозь скрывавшие верхнюю часть лица пальцы. — Спасибо. Сичэнь вздрогнул. Не ослышался ли он? Мэн Яо не попытался прибедниться и надавить на жалость, не добавил тоскливого «я не заслуживаю, чтобы…», но всего лишь… поблагодарил? Тогда почему от этой простой благодарности в душе зарождается не тепло, но темное беспокойство? Назревают вопросы: Мэн Яо в самом деле просто благодарит его? Или это тоже часть уловки, манипуляция, чтобы размягчить почву для следующего удара? — Что ты будешь делать дальше? — Я не знаю, — Сичэнь не стал врать. — Правда, не знаю… Но я не хочу отдавать тебя на растерзание толпе. Пока не буду до конца уверен, что ты действительно задумал нечто ужасное, я буду тебя защищать. Мэн Яо опустил голову под грузом этих слов, и сердце Сичэня снова сжалось от жалости. Сичэнь потянулся к нему, поддаваясь бездумному желанию обнять этого зажавшегося, нахохлившегося человека, такого бесприютного и несчастного под перекрестным огнем чужих подозрений и обвинений. Его руки застыли, стоило кончикам пальцев коснуться твердых холодных плеч Мэн Яо. Было ли приятно мертвецу чувствовать тепло живого тела? Мэн Яо вздрогнул. Сичэнь попытался отдернуться, но мертвец накрыл его руки лодочками своих ладоней и слегка сжал. — Тебе не противно от меня? — Мэн Яо поднял глаза — когда-то такие теплые, цвета персиковой смолы, сладкой и упругой под самым жестоким укусом, — и такие бледные сейчас. Так светит луна через вуаль дождливых облаков, так сереет паутина в углу заброшенного дома. Так смотрят глаза выброшенных на берег рыб, что тускнеют с каждым судорожным вдохом, пока не погаснут полностью… Ужас сдавил сердце стальными холодными пальцами, практически выжал, как гранатовый плод. Вспомнились все темные ночи, все бессонные бдения, весь непроглядно-стылый холод одиночества и тоски по тому, кого самолично отправил на тропу без возврата. Сичэнь отбросил сомнения. Прогнал их из головы, как заклинатель гонит злых духов метелкой бритвенно-острых серебристых волос, и обхватил Мэн Яо обеими руками. Он притиснул мертвеца к себе, это холодное неловкое тело, и уткнулся в волосы, которые больше не пахли лилиями и кардамоном, на тонкой грани между мужским и женским ароматом, таким умиротворительным и теплым. Новый запах Мэн Яо, резкий и сладко-горький от бальзамических смесей, холодный и сырой, точно влажная осенняя земля, вызывал только беспокойство. Но Сичэнь не попытался ни отстраниться, ни задержать дыхание. Прижавшись щекой к макушке настороженно замершего Мэн Яо, он прошептал: — Пожалуйста, не делай глупостей. Я хочу все исправить. Хочу тебя спасти. Хочу… никогда больше тебя не терять. — Я не буду, — Мэн Яо помедлил и, неуверенно сомкнув руки за спиной Сичэня, сложил подбородок на его плечо и коснулся холодной, неровной от швов щекой его шеи. — Ты правда дашь мне эту возможность? — Дам. Горло перехватило. В прошлом им не так часто удавалось касаться друг друга, тем более обнимать, но когда это случалось, Сичэнь чувствовал себя совершенно спокойно и счастливо. Теперь эти деревянные объятия сжимали ребра и вызвали дрожь вдоль позвоночника, как если бы ноги коснулась змея или за шиворот упала сколопендра. Сичэнь стиснул зубы и отбросил собственный малодушный страх. Какая разница, что тело Мэн Яо мертво? Главное, что это он — что его сознание вернулось в бренный мир, что он может начать все сначала. А что тело? Разве тело важнее духа? Нет, конечно нет. И с мертвым Мэн Яо они снова смогут… Что смогут? — Уже поздно, — мертвец первый поднял голову от плеча Сичэня и поглядел в его глаза с очень близкого расстояния. — Хочешь, я сменю тебе перевязку перед сном? — Хочу. Сичэнь запоздало подумал, что мертвые пальцы Мэн Яо могут не так хорошо управляться с бинтами и мазями, как в прошлом. Невольно пришли мысли о трупном яде, оставшемся под ногтями или в трещинках кожи. О том, каким уязвимым станет сам Сичэнь с открытыми ранами на груди и плече, с руками, запутавшимися в спущенных рукавах ханьфу. Но все-таки он не стал спорить и только указал Мэн Яо на принадлежности, которые оставил на видном месте Лань Чжань. В конце концов, Мэн Яо довольно сносно умел перевязывать раны. И наверняка справится с этим лучше Сичэня, работая со стороны. К тому же… Нужно привыкать к его новому телу. И заново учиться ему доверять.

***

— Призрачный генерал, ты невероятно крут, — беззаботно трепался Цзиньи, подпинывая камушек перед собой. — Ты проломил грудь сразу двум мертвецам! Разом! Одной рукой! Хрусть — и только кулак высовывается, а они как фрукты на шпажке…. Вот это сила! Осколок гранита скакал впереди них от самой реки — и до Облачных Глубин, заметно нервируя Цзинь Лина. Неужели обязательно надо дурачиться? Они что, просто балующиеся дети, решившие погонять призраков развлечения ради? Конечно нет! Они на задании, так что и вести себя следует почтительно и серьезно. — Спасибо, молодой господин, — Вэнь Нин склонил голову, пряча лицо за растрепанными темными волосами, но Цзинь Лин успел уловить смущенный и польщенный блеск мертвых глаз, подобных мягкому остывшему пеплу на дне кострища. — Но это не мои заслуги, а мастера Вэя. — Да уж, глядя на тебя, совсем не страшно умирать, — также беззаботно развил мысль Цзиньи, подкидывая камешек носком сапога, ловя его на свод стопы, перекатывая обратно на носок и снова подпинывая. — Мастер Вэй нас точнехонько воскресит, а сил станет еще больше. — Цзиньи, — строго нахмурился Лань Сычжуй. — Ты неправ. — Почему это? — мгновенно нахохлился Цзиньи. — Я же своими глазами вижу силу Призрачного Генерала! Да мне тыщу лет придется тренироваться, чтобы достичь таких же высот. А ему всего-то и надо было… — Довольно, — неожиданно прервал его обычно вежливый и кроткий Сычжуй. — Призрачный Генерал, не слушай его. — Жизнь поднятого мертвеца действительно не должна быть сладкой, — Цзинь Лин сначала хотел сохранить гордое молчание, но тема показалась ему слишком волнующей — словно его погладили против шерсти, как тут можно стерпеть? — Он не чувствует вкуса пищи и тепла солнца, а еще… — А-Лин, — предостерегающе позвал Сычжуй, но Цзинь Лин решил проигнорировать тревожный взгляд друга. — …а еще вынужден вечно прятаться от людских взоров, как крыса. Разве это достойная жизнь? — А-Лин! — Сычжуй не выдержал — ласковый и терпеливый Сычжуй! — и возвысил голос. Юноши больше не поднимались по лестнице. Вместо этого они замерли на покрытых трещинами, заросших мхом каменных ступенях, переглядываясь блестящими в лунном свете глазами. После ночной охоты груди у них тяжело вздымались, кулаки и ноги ныли. От усталости и разогретой битвами крови все трое стали нервными и звонкими, как туго натянутые струны. — Мне кажется, — Цзинь Лин, задетый чужим окриком, тоже стал говорить громче и прямо взглянул в лицо Сычжуя. — Это будет неплохим наказанием для Мэн Яо. Наверно, Лань Сичэнь за этим и держал его дома в тайне от остальных и ждал Вэй Усяня. Он хочет как следует отплатить предателю, сделав из него ходячего мертвеца. — Придурок, — неожиданно спокойно заключил Цзиньи, отпинывая камушек, с которым до этого играл. — Какой же ты придурок. — Как ты смеешь? — оскалился Цзинь Лин, кажется, только и поджидавший повода затеять свару. На самом деле, злился он вовсе не на адептов ордена Гусу Лань. Он злился на себя за то, что так легко поддался искушению и помчался на ночную охоту. Боялся, что они потеряли счет времени и уже давно стемнело. Боялся предстоящего объяснения с дядей. Нервы связались в тугой клубок в груди и своим змеиным шевелением растревожили сердце. Цзинь Лин обижался на Сычжуя, ведь тот не отговорил его от этой авантюры, а наоборот, подтолкнул к ней. Он злился на Цзиньи за то, что тот мог беспечно подбрасывать камешек и ни о чем не волноваться. Цзинь Лин просто хотел выпустить злость. Сычжуй поджал губы, а его обычно мягкий взгляд наполнило разочарование. Цзиньи надменно вздернул подбородок, отвернулся и заскакал по ступеням дальше. — Не смей! Ты не имеешь права так со мной разговаривать! — Цзинь Лин рванул следом, невольно потянувшись к рукоятке меча. — Я глава ордена! — Призрачный Генерал, не слушайте его, — различил он за собой мягкий голос Сычжуя. — А-Лин наговорил глупостей, не подумав. Может, от некоторых людей и приходится прятаться, но это не ваша вина. Просто не все еще готовы… «Он что, может обидеться на правду? — Цзинь Лин, стоя среди друзей, вдруг ощутил себя камнем, вокруг которого расходятся круги по воде — и пропасть между ним и окружающими становится все больше, а он — все более одиноким. Это было до того знакомое и до того страшное чувство, что юное сердце словно покрылось корочкой инея, и каждая шпилька морозного узора вонзилась прямо в нежную сердечную мышцу. — И что, вовсе теперь не говорить прописных истин, если они кого-то могут задеть? Да зачем вообще нужны такие друзья?!» Впрочем, все это он выскажет Сычжую позже. Сейчас его внимание захватил летящий впереди Цзиньи, который посмел назвать его, главу ордена, «придурком». — Стоять! — рыкнул Цзинь Лин. Они мчались вверх, перепрыгивая зараз по пять ступеней. Хлопали на ветру свободные одежды, крошился под стопами вековой камень. Мальчишки целый день проносились по лесу, истребляя восставшую нечисть, но в них откуда-то взялись силы еще и на гонку. Когда Цзинь Лин наконец нагнал Цзиньи, протянул руку и почти сжал пальцы на загривке нахала, тот рухнул. Просто резко опустился на одно колено, так что Цзинь Лин запнулся об него, схватил пальцами пустоту и, перелетев через три ступени, до обидного больно ударился всем телом о каменное лестничное ребро. — Ах ты!.. Цзинь Лин мгновенно перевернулся на спину. Цзиньи метнулся к нему. Тогда Цзинь Лин, не вставая, лягнулся. От изящного остроносого сапожка на белоснежном плече остался грубый грязный след, и отлетевший на пару ступеней вниз Цзиньи взревел от досады. Он снова бросился наверх, будто всерьез намеревался придушить Цзинь Лина. — А ну хватит! Детвора, вы совсем страх потеряли? Лань Чжань, глянь — они не под чарами? — Нет, — в спокойном голосе прозвучало ледяное неодобрение. — Цзиньи. Что это? Драчуны мгновенно расцепились, словно окаченные холодной водой кошки. — Что там происходит? — отставая на десяток шагов, за Лань Ванцзи и Вэй Усянем шел Цзян Чэн. Сердце Цзинь Лина невольно откликнулось радостью при виде него, но тут же заныло от нахлынувшего страха. Он, глава ордена, валяется на ступенях после драки с младшим адептом чужого ордена. Ночью. В лесу. Не нужно быть гением, чтобы понять, что они поссорились посреди ночной охоты. Ох. А ведь дядя наверняка искал его в Облачных Глубинах, но не нашел, и… — Да ничего особенно, малышня… В смысле, глава Цзинь и Лань Цзиньи возвращаются с охоты, — мгновенно заслонил все еще сидевших на ступенях юношей Вэй Усянь. Те воспользовались возможностью и подскочили, торопливо приводя одежду в приличный вид. — Да ну? — Цзян Чэн по широкой дуге обошел Вэй Усяня и подозрительно взглянул на Цзинь Лина. — Где ты был? — Мы истребляли нечисть, которая поднялась в округе из-за появления Мэн Яо, — совершенно забыв о своем статусе главы ордена, отчитался Цзинь Лин. — Молодец, — сухо бросил Цзян Чэн. Затем обернулся к Вэй Усяню и Лань Ванцзи. — Значит, можно не тратить на это время. Летим в город И. Цзинь Лин ощутил, как с сердца падает огромный камень. Даже дышать стало легче. — А зачем вам в город И? — вскинулся Цзиньи. — Ханьгуан-Цзюнь, мастер Вэй! А можно с вами? — Хмм… Лань Чжань, нам ведь понадобятся лишние руки? — Нечего впутывать сюда детей, — Цзян Чэн недовольно поджал губы. — Нам понадобятся лишние руки, — не глядя на него, согласился с Вэй Усянем Лань Ванцзи. — Вам нужно собрать вещи? — Нет! — расцвел Цзиньи. — Что я пропустил? — Цзинь Лин не успел вставить и слова, как почувствовал, что кто-то едва не врезался в него со спины, а потом как-то очень естественно на секунду сжал его руку в своей и тут же выпустил. — Нам нужно сопровождать Ханьгуан-Цзюня с мастером Вэем? Сычжуй вернулся один, без Призрачного Генерала. Тому в самом деле не следовало лишний раз встречаться с Цзян Чэном, растравливая старые раны. Однако, как мог Цзинь Лин судить по безмятежному лицу Сычжуя, Призрачный Генерал был не в обиде и расстались они на светлой ноте. — Ты мог бы остаться здесь, — Вэй Усянь слегка улыбнулся юноше. — Я думаю, главе Ордена Лань может понадобиться… — Не стоит, — Лань Ванцзи бросил на Вэй Усяня странный взгляд. — Брат и сам справится отлично. — Ну конечно, — саркастически фыркнул Цзян Чэн. — Без лишних свидетелей, да? «Дядя с ними повздорил, — понял Цзинь Лин, потерянно озираясь. — Он идет один, а они вдвоем. Они поддерживают друг друга и понимают с полуслова, а он на каждое их предложение огрызается. Неужели… Неужели я тоже себя так веду?» — А юный господин Цзинь тоже с нами? — Сычжуй больше не держал его за руку, но их пальцы все еще были рядом. — Пусть решает сам… Глава, — ухмыльнулся Цзян Чэн. — Пойдешь? — глаза Сычжуя, там, на несколько пролетов ниже, показавшиеся Цзинь Лину такими холодными, теперь смотрели мягко и немного тревожно. — Вы сильно поругались с Цзиньи? Цзинь Лин хотел бы ответить, но в горло словно набился песок, и он просто мотнул головой. Намного сильнее, чем он злился на Цзиньи, там, несколькими пролетами ниже, он был уязвлен самим Сычжуем. Тем, что образцовый ученик не встал на его сторону, а вступился за Призрачного Генерала. Но сейчас Цзинь Лину было уже неловко за свои слова, и он радовался, что Сычжуй не стал возвращатья к этому вопросу, а сделал вид, словно ничего и не было. Хорошо, когда люди готовы принимать твой вздорный нрав и после ссоры по-прежнему тебе улыбаться. Только Цзян Чэн всегда оставался один. Когда они поднялись в воздух, Цзинь Лин бросил на Сычжуя извиняющийся взгляд и постарался лететь подле дяди. Однако как бы он ни пытался переглянуться с дядей, чтобы хоть глазами высказать «я здесь, я рядом, я с тобой», у него ничего не получилось. Цзян Чэн смотрел исключительно вперед, не утруждая себя оглядками, не допуская даже мысли, что кто-то хочет с ним поговорить.