Утки-мандаринки

Мертвые не нуждаются во сне, и все-таки засыпать из ночи в ночь, наблюдая замерший в углу силуэт Мэн Яо, Сичэнь не мог. — Ложись, — сказал он на исходе третьего дня. Сказал и похлопал подле себя по циновке. — Мне не нужно, — кротко откликнулся Мэн Яо. Его голосовые связки постепенно адаптировались, речь больше не походила на рычание дикого зверя, но все еще звучала глухо и шероховато, как будто говоривший был сильно простужен. — Мне больно на тебя смотреть, — Сичэнь поджал губы. Мэн Яо поднялся с места легко и изящно, хотя нынешним его движениям не хватало плавности. Они все были резкими, как хищный выпад, даже когда лютый мертвец передавал чайник или тянулся, чтобы поправить сползшую налобную ленту Сичэня. Опустившись на колени рядом с кроватью, Мэн Яо спокойно ответил: — Мне все равно, где думать с закрытыми глазами — на полу или на кровати. Но если эр-гэ хочет, чтобы я был рядом, я буду. «Больно, — сердце болезненно укололо, и Сичэнь решил не спорить. Он молча лег на циновку. — Думать с закрытыми глазами… И никогда не видеть снов. Прости меня, А-Яо. Прости, если сможешь». Три дня с пробуждения Мэн Яо были подобны меду, где дурманная сладость то и дело становится отравленной горечью. Тот, кто так искусно лгал при жизни, ловко скрывал свою мертвую природу теперь: садился спиной к окну, умасливал кожу благовониями, говорил приглушенно, прикрывая губы рукавом. И порой за неспешной беседой удавалось забыться. Убедить себя, что все по-прежнему. Что они вновь — названые братья и главы могущественных орденов. А потом с губ Мэн Яо срывались слова, страшные до того, что в груди становилось тесно, сердце словно бы кололось об осколки ребер, и голова мгновенно тяжелела. То, о чем предупреждал Вэй Усянь, оказалось правдой. Мэн Яо не только не видел снов, не ощущал вкуса пищи и не мог почувствовать солнечного луча на коже или теплого дуновения ветра. Он не жил, но влачил существование, подобное бледному отсвету настоящей жизни. И эта жизнь была горше любой смерти. Покои Ханьши обратились в склеп, в храм, посвященный странным богам отчаяния и безнадежной тоски. И Сичэнь оказался его пленником. Даже когда дела заставляли его оставлять Мэн Яо одного, горечь не покидала мыслей, не прекращала вытягивать душевные силы. Потому что пока Сичэнь беседовал с людьми, ощущал на себе свет холодного зимнего солнца, следил за тренировками молодняка и принимал уважительные поклоны, Мэн Яо оставался затворен в четырех стенах наедине с разрушенными мечтами и разбитыми вдребезги амбициями. Потому что пока у Сичэня было будущее, дела клана, кипящее расследование, о котором посылал весточки Лань Ванцзи, у Мэн Яо не было ничего — ничего, кроме четырех стен да ожидания суда и приговора, который ничего не мог изменить. Сичэнь не отдаст его на сожжение или иную казнь, но и не сможет добиться свободы, даже такой условной, как для Вэнь Нина — живи, но не попадайся никому на глаза. Сичэнь заснул с этими мыслями и с ними же и проснулся. Слегка повернув голову, он увидел безмолвного Мэн Яо у кровати. Он оставался на одном и том же месте всю ночь, с девяти вечера до пяти утра, и наверняка это ночное бдение было наполнено воспоминаниями об утраченном и безрадостным ожиданием будущего. Коротко вздохнув, Сичэнь поднял руку и коснулся кончиками пальцев уродливо заштопанной щеки мертвеца. «Ты рядом со мной, и я могу проследить за тем, чтобы никто не причинил тебе вреда и не отнял у меня, — Сичэнь прижал ладонь к чужим щеке и губам плотнее, потом сел и приложил вторую руку с противоположной стороны, собирая лицо Мэн Яо в пригоршни. — Но при этом мне намного хуже, чем когда ты был заточен в гробу под горой. Неужели я так малодушен?..» Скорбь по умершему, что длилась год, иссушила его меньше, чем эти несколько дней наедине с восставшим мертвецом. — Тебе нельзя здесь больше оставаться, — наконец выдохнул Сичэнь. — Что ты имеешь в виду? — шевельнул бледными губами Мэн Яо, чье лицо обхватили с обеих сторон и слегка смяли. — Ты… Ты считаешь, что… — Я хочу перевести тебя в дом, где жила моя мать, — торопливо развеял чужие опасения Сичэнь. — Дом в горечавках на окраине Гусу. На рассвете и в сумерках там никого не бывает, так что ты сможешь выходить и гулять. Кроме того… Там уютнее. «В этом доме когда-то жила женщина. Полки там уставлены вазами и фарфоровыми тарелками, в плетеных коробах лежит расшитое белье, в трубочки свернуты книги куда интереснее тех, что сложены у меня. Это не особенно почетно, но я помню, что твоя мать научила тебя разным рукоделиям, в которых большинство заклинателей ничего не смыслят. Может, это займет тебя и развлечет. В общем, я надеюсь, что там тебе будет лучше, чем здесь…» — Только провести тебя нужно незаметно, — Сичэнь поджал губы, раздумывая, потом слабо улыбнулся. — Я отлучусь по делам, а когда вернусь, кое-что принесу. Выйдем отсюда в четвертом часу утра, когда все спят, и в утренней дымке не разглядеть, кто есть кто. — Как посчитаешь нужным, — Мэн Яо склонил голову, но странный блеск на дне его зрачков не ускользнул от взгляда Сичэня. — Все хорошо? — Насколько может быть хорошо, — невесело усмехнулся мертвец, отстраняясь от чужих рук. — Подожди, — Сичэнь осторожно сжал ладони, не позволяя тому вырваться. Подушечки пальцев утонули в неподатливой холодной коже, прикосновение к которой все еще вызывало слабую дрожь брезгливости вдоль позвоночника. — Что не так? Мэн Яо колебался не дольше мгновения — такого мимолетного, что его было легче пропустить, чем заметить. Но Сичэнь всегда был внимательным и чутким, поэтому, нахмурившись, не позволил Мэн Яо отстраниться. — Ты боишься, что… я оставлю там тебя одного? — Боюсь? Я сочту это лучшим решением, — усмешка на лице мертвеца вышла невеселой. — Мне горько, что тебе приходится жить в общих покоях с трупом. Раздумывать, как меня развлечь, гадать, не всажу ли я тебе в спину нож, когда ты будешь меньше всего этого ожидать… — Неправда, — Сичэнь вздрогнул, словно Мэн Яо наговаривал не на себя, но на него — осыпал хлесткими ударами упреков и укоров, и каждый из них бил по больному месту — не думает ли Сичэнь в самом деле так, как описывает Мэн Яо? — Помнишь, что мы друг другу пообещали после того, как ты сменил мне повязку в первый раз? Я больше не усомнюсь в тебе. — А я тебе не солгу, — Мэн Яо опустил голову, будто придавленный тяжестью этого обещания. — Хорошо, ты веришь мне, и я тебе благодарен. Но тебе все равно тяжело. Я же вижу. Да, мне горько с тобой расставаться, потому что вряд ли во всем мире сыщется еще хоть кто-то, кто будет со мной говорить, а не плюнет в лицо. И все же… Обременять тебя еще тяжелее, чем оставаться одному. Сичэнь прикрыл глаза. И в чем Мэн Яо был не прав? Вечером, уладив все дела главы ордена, которые не мог решить за него Лань Цижэнь, Сичэнь вернулся в Ханьши с плетеным коробом, на дне которого лежало женское платье, расшитое облаками, и широкополая соломенная шляпа-доули с длинной, до самых пят, белой вуалью. Идея, которая казалась Сичэню очень удачной, на момент распаковки короба показалась не просто дурацкой, но откровенно оскорбительной. — Моей матери, — не осмеливаясь поднять глаз, Сичэнь постарался оправдаться, — запрещалось выходить из дома, но отец не мог позволить ей не видеть солнца и все время оставаться в затворе. Дом в горечавках часто затягивают туманы, и мать выходила гулять в этих одеяниях. Никто так ни разу ее и не заметил. Я решил, что ты сможешь пройти тоже… «Только для этого тебе придется облачиться в женское платье. Будто тебе мало тех унижений, которые пришлось пережить прежде. Как же я мог не подумать. Будь я на твоем месте, я бы…» — Я не могу, — Мэн Яо, глядя на белый сверток, нахмурился. — Извини, — торопливо откликнулся Сичэнь. — Я не подумал. Я не хотел тебя оскорбить. Можем придумать что-нибудь еще. — Оскорбить? Меня? — улыбка, в которой было больше скорби, чем в иных проливных слезах, вновь появилась на лице Мэн Яо. — Нет. Ты неправильно меня понял. Я не посмею осквернить одежды твоей матери своим телом. Верни их на место. Наверное, нам в самом деле нужно придумать что-то другое. Сичэнь тяжело вздохнул. Прикрыв глаза, он раздельно произнес: — Я никогда не считал тебя чем-то оскорбительным. И не сочту. Эти одежды специально сделаны так, чтобы скрывать человека в туманах Облачных Глубин. Если единственное, что останавливает тебя, это боязнь осквернить их — пожалуйста, не глупи. Возьми. Мэн Яо принял протянутый Сичэнем сверток и ушел за ширмы. Когда он вернулся, Сичэню показалось, что из-за тонкой лаковой перегородки выплыл призрак. Несмотря на то что шляпу Мэн Яо все еще держал в руках, белые объемные одежды скрывали не только пол человека под ними, но даже очертания человеческой фигуры. Словно в комнату просочилось туманное облако. — Тесно, — смущенно улыбнулся Мэн Яо, указывая на складки под плечами. — Но идти я могу. Он осторожно водрузил доули на голову. Вуаль все еще оставалась откинута с лица. — Хорошо, — улыбнулся враз пересохшими губами Сичэнь. Одежды высокой и статной госпожи Лань пришлись Мэн Яо в пору, разве что в груди и плечах были тесноваты. Но особый крой и широкие рукава легко скрывали это. Сичэнь сделал два быстрых шага навстречу, поднял руку, не чувствуя ее полностью своей, и медленно опустил длинную полупрозрачную вуаль. Воздушная ткань скрыла неловко наложенные швы и мертвенный цвет лица. За этой гранью и без того приятные глазу черты смягчались, словно их затягивала тонкая дымка. Или как если бы это лицо только отражалось в водной ряби. «Как бы я хотел поднять вуаль и увидеть тебя прежнего, — подумал Сичэнь, осторожно касаясь ткани подушечками пальцев. — Или даже…» Но следующая мысль была слишком крамольной. То, о чем подумал Сичэнь, не просто кануло в прошлое. То, о чем он подумал, было невозможно. Но если бы… «Если бы ты был женщиной и тогда, много лет назад, я мог позвать тебя в свой клан, и тебе не пришлось бы с кровью выгрызать любовь и признание отца, каким бы ты был, А-Яо?» Мэн Яо сделал короткий шаг вперед, и воздушный карман между пальцами Сичэня и холодными мертвыми губами исчез, став только тончайшей тканевой перегородкой. Ткань была теплее мертвой плоти. И на одно короткое мгновение… На долю секунды… Сичэнь ощутил тепло живого поцелуя. — А-Яо, — сорвалось, как будто слетел с дерева сухой лист. — Неужели… тебе нравится? — не отрываясь от его пальцев, губы Мэн Яо изогнулись в лукавой улыбке. — Правда нравится? «Да. Очень, — Сичэнь сглотнул. — Насколько же проще все бы было, будь ты…» Он отмел оскорбительные для Мэн Яо мысли. Кому было бы проще? Ему? Конечно, проще. Сыну распутной женщины, рожденному в доме развлечений? Вряд ли. Будущему верховному заклинателю крупно повезло, что он родился мужчиной и получил какой-никакой шанс вырваться из низов, к которым принадлежала его мать. И все-таки… Мэн Яо откинул вуаль на шляпу, открывая изуродованное шрамами бледное лицо. Наваждение треснуло, как отражение разбитого зеркала. — Поможешь развязать узел на поясе? Я сам не дотягиваюсь, да и порвать боюсь.

***

Холодно. Холодно, будто кости обратились льдом, а в плоть заползла сырая могильная земля. Пить хочется. Так сильно хочется, что распухший язык может только бестолково тыкаться в пересохшее небо. Тяжело. Тяжело, будто все тело — комок промокшего хлопка, а скелет и кожа — слишком хлипкая для этой грязно-серой свалявшейся массы сеть… — Ну давай, — расслышала Цзян Лугуй над собой хриплый голос — тонкий, готовый сорваться в слезы. — Просыпайся. Пожалуйста. Веки разомкнулись не сразу, свет болезненно резанул по открывшимся глазам. Цзян Лугуй смогла разглядеть только грязно-белый силуэт над собой, который мгновенно стал ближе. — Ты жива? — спросил все тот же плаксивый голос. — Ты меня слышишь? — Слышу, — с трудом разлепил спекшиеся губы Цзян Лугуй. — Ты кто? Мы где? — Я Лань Цисин, — послушно отозвался голос, а затем тонкие ладони легли на плечи Цзян Лугуй и крепко встряхнули. — Проснись! Я не знаю, где мы! Надо отсюда выбираться или умрем с голоду! Цзян Лугуй, сухо сглотнув, оттолкнулась ладонями от влажной, расползающейся сгнившими листьями земли под собой и села. В голове словно забили в колокола монахи, острый укол боли пронзил затылок, заныла спина, ноги и бедра. Раз-два-три. Зрение постепенно прояснялось. Опустив глаза, Цзян Лугуй увидела перед собой девушку на несколько лет младше ее самой — не больше шестнадцати, тощая, в грязных изодранных одеждах ордена Лань, с засохшими в волосах струпьями крови и страшной, потемневшей раной на лбу, которая тянулась от линии волос до виска, уродуя от природы изящное и чистое лицо. — Ты… — Цзян Лугуй сглотнула нелепый вопрос. Ну очевидно, что девочка из адептов Гусу Лань, причем либо потеряла налобную ленту в лесу, либо просто приглашенная ученица. — Что со мной? — Я выловила тебя из реки, — шмыгнула носом девочка. — И перевязала ногу. Ее… проткнуло. Проткнуло. Цзян Лугуй медленно опустила глаза на особенно нудно болевшую ногу. Бедро было натуго перетянуто побуревшими от крови обмотками, скорее всего нарезанными из верхнего одеяния Ланей. — Проткнуло… чем? — Веткой, — Лань Цисин шмыгнула носом. — Большим черным суком. Я его достала и промыла рану как могла, но теперь у нас нет чистой воды. «У нас», — Цзян Лугуй прикрыла глаза, шумно вздыхая. Вокруг них простирался все тот же зимний лес с облезшими корявыми сучьями, стволами в сером мху и грязной от сгнивших листьев землей. Скорее всего, ее просто протащило по реке, а потом прибило к берегу. И проходившая мимо… — Откуда ты здесь? — Цзян Лугуй схватилась за ноющие виски. — Потерялась? — Я была в дозоре, — девочка потупилась, — когда на нас напали. Меня ранили и сочли мертвой. Но потом я смогла проснуться… Я побоялась, что за мной вернутся, и решила спрятаться в лесу. И правда… правда потерялась. Я думала, что если буду идти вдоль реки, то смогу выйти куда-нибудь. Но лес такой большой… Ее речь бежала, как тонкий горный ручеек, запинаясь о каждый порожек. Цзян Лугуй потерла виски костяшками, стараясь разогнять угнездившуюся там боль. — Почему ты говоришь, что у нас нет воды? Река ведь рядом. — Но вода-то в ней грязная! — … Цзян Лугуй молча перевернулась на живот, оттолкнулась локтями от гнилой земли и поползла к реке. Лань Цисин, охнув, пошла за ней. — Тебе больно? Давай я помогу? Что мне сделать? Река была совсем рядом, несла грязные потоки вперемешку с колотым льдом и острыми сучьями. Цзян Лугуй уселась, подвернув под себя здоровое бедро, и выбросила вперед руку, призывно перебирая пальцами. — Нож. У тебя есть нож? Нож у Лань Цисин был. Девочка только скривилась, когда Цзян Лугуй начала ковырять им смерзшуюся землю. — Зачем? Ты хочешь… хочешь выкопать червей? — Я до них не докопаюсь, — лезвие срывало пласт за пластом, обнажая полупрозрачные, похожие на паутину сгнившие листья и спутанные клубки тоненьких корешков. — А вот воду набрать получится. Лань Цисин приоткрыла губы, но ничего не сказала, присаживаясь рядом на корточки и обнимая себя за колени. Если бы вместо нее был кто-то из товарищей Цзян Лугуй, он бы давно и наверняка побежал собирать действительно съедобные коренья или ягоды. Попытался бы подбить птицу. Сделал бы что-то полезное… Но Лань Цисин сидела на месте и наблюдала за нехитрыми действиями Цзян Лугуй. Интересно, когда она начала собирать волосы? Месяц назад? Два? — Готово, — лезвие, облепленное влажной землей, утратило свой первоначальный блеск. — Держи. — А вода? — Лань Цисин моргнула. — Завтра здесь будет вода, — Цзян Лугуй пожала плечами. Потом покрутила головой, не нашла ничего лучше — собственные одежды изорвались в клочья, изрешетились в некоторых местах до открытой кожи, — и оторвала еще один лоскут от потрепанных одежек Лань Цисин. Девочка даже вскрикнуть протестующе не успела, а Цзян Лугуй уже накрыла вырытую ямку тканью и прижала ее по краям речной галькой. Перемолотая рекой Цзян Лугуй мало что могла сделать — жар то уходил, то возвращался, руки плохо слушались, не говоря уже о ногах. Зато Лань Цисин, выслушивая поручения, вполне сносно отыскивала корешки, подбивала зверей и жадно ловила каждое слово новообретенной наставницы. Цзян Лугуй, дочь юньмэнского ловчего, знала много такого, что могло бы спасти заплутавших в лесу. Если уж река ее не сожрала, а вынесла на берег к вполне ловкой и неглупой Лань Цисин, то спасение из леса — лишь вопрос времени, растянутый травмами Цзян Лугуй. Проблема была одна. Проблема не ведала усталости и не знала слабостей. Проблема отпечаталась в памяти Цзян Лугуй, как будто ее выжгли там тавром. И по ночам, обнявшись для сохранения тепла с Лань Цисин, она часто просыпалась с бешено колотившимся сердцем, с криком, спаявшим губы, и вспотевшими ладонями. Лютый мертвец охотился за ней. Его хозяин боялся того, о чем может рассказать выжившая юньмэнка. Но ведь Лань Цисин тоже что-то видела, и наверняка даже больше, чем Цзян Лугуй, раз сражалась с кем-то и была принята за убитую. Тем не менее, девочка отчего-то совсем не спешила делиться сведениями. Невнятно отбрасывалась, дескать, видно было плохо, нападавших — уйма, ее ранило почти в самом начале… Слушая ее, Цзян Лугуй тоже ничего не рассказывала. Даже о том, что гналось за ней посреди леса и в конце концов загнало в реку. — Цисин? — негромко позвала она одним из вечеров на привале, поглаживая девочку по липким и скользким волосам — им уже седмицу не удавалось помыться, все время шли дожди, превращая реку в мутный поток шуги. — Я хочу у тебя кое-что спросить. — Да? — откликнулась девочка сонным голосом. Она уставала быстрее, и немудрено — ей приходилось тащить подраненную товарку на плече, а потом еще бегать по лесу, отыскивая коренья и ягоды — в два раза дольше, потому что половину собранного Цзян Лугуй безжалостно выбрасывала: ядовитое, гнилое, высохшее. Так что даже для самого необходимого приходилось тратить несколько часов. — Скажи мне честно, — Цзян Лугуй наклонилась к чужому уху, ненадолго ослабляя объятие. — Ты ведь получила эту рану не в бою? Обе руки у нее были закутаны в рукава, чтобы сберечь хоть немного тепла, и вместо пальцев она коснулась поджившего шрама на лбу Лань Цисин губами. Девочка обмерла, сжалась и промолчала. Цзян Лугуй тяжело вздохнула. — Не надо. Я не буду тебя ни в чем обвинять. Ты… Это ведь твое первое задание, правда? На вас напали, и ты испугалась. Ты не видела нападавших, только мертвые тела. Бежала безоглядно, так что упала и рассекла лоб. Правильно? Лань Цисин молчала. И это молчание было красноречивее любых ответов. Ученик другого ордена еще мог признаться в малодушии, но для адепта Ланей это было просто недопустимо. И она молчала. А Цзян Лугуй, поглаживая девочку по затылку, обдумывала, что делать дальше. На следующее утро она не стала подгонять Лань Цисин собирать их немногочисленный скарб. — Нам надо разделиться, — просто сказала она. — Ты убежала и не знаешь ничего такого, за что тебя могут преследовать. А я знаю. Поэтому сейчас ты пойдешь вдоль реки одна. А я пойду через лес. Мне надо спрятаться. За мной могут охотиться, а я не хочу подставлять тебя. Поняла? Лань Цисин смотрела на нее, сжимая кулаки и кривя губы, подбирала благородные и храбрые слова, но в конце концов просто кивнула. Ей было страшно, однако неведомой погони она, должно быть, боялась еще сильнее. А может, ей просто невыносимо было находиться рядом с той, что разгадала тайну ее позорного бегства. В конце концов, она была адепткой Ланей — пусть и не состояла с ними в кровном родстве. Цзян Лугуй отослала девочку за припасами — пусть провозится хоть полдня, но из набранного получится отсортировать пригодное в пищу, чтобы хватило до конца пути. Пусть рана заживала медленно и неохотно, а жар часто возвращался, Цзян Лугуй уже наловчилась ходить сама, опираясь на грубо вырезанную из ветки трость, и надеялась, что этого хватит. В конце концов, если чудовище господина Не встанет на ее след, неважно уже будет, бежать от него на одной или двух ногах. Все равно догонит. Вороша остывшие угольки походного костра, Цзян Лугуй рассеянно подумала, что будет, если ее поймают во второй раз? Но додумать она не успела. Из лесной чащи раздался пронзительный крик. Кровь заледенела в жилах и сердце тяжелым комком оборвалось вниз. Цисин. Это кричала Цисин.

***

Старость неведома тем, чье духовное ядро полностью сформировано. Однако… Однако с возрастом Лань Цижэнь начал страдать бессонницей. Впрочем, самому себе он объяснял это излишними беспокойствами, в которые его ввергали нерадивые племянники. Сначала Лань Ванцзи, притащивший сумасшедшего обрезанного рукава с крикливым ослом, который — рукав, не осел, хотя и обратное бы не удивило, — в конце концов оказался воскресшим магистром дьявольского культа — Вэй Усянем. Затем Лань Сичэнь, который сначала год упивался горем по убитому другу — предателю — интригану Цзинь Гуаньяо, а затем вовсе стал скрытным и нервным, словно женщина, страдающая душевным расстройством. Лучше бы ломал вещи и впадал в ярость, чем прятался по теням, словно оберегая некую постыдную тайну… Одолеваемый тревожными мыслями, Лань Цижэнь вышел из покоев рано утром, еще почти ночью, и утонул в густом сумеречном тумане, влажном и холодном, как упавшие с неба облака. Прогуливаясь в этом вихристом море, Лань Цижэнь сам не заметил, как отошел довольно далеко от собственных покоев. Подняв голову от земли, он просто остолбенел. В туманной дымке, прорезая широкими рукавами быстро затягивающиеся дорожки, шла женщина. Женщина, что свела с ума его брата, обрекла его на заточение и большую часть жизни сама провела под замком. Она вышла из тумана, такого густого, что не было видно дальше вытянутой руки, и попятилась. — Госпожа Лань?.. — охрипло позвал Лань Цижэнь, вглядываясь в плотную вуаль и невольно шагая следом — не позволяя женщине сгинуть в туманной дымке. — Это… Это и вправду вы? — Дядя! — фигура, вынырнувшая из тумана, торопливо закрыла собой госпожу Лань. Появление Сичэня развеяло наваждение, и заволокшее разум изумление сменилось гневом. Девица под вуалью была немного ниже госпожи Лань, да к тому же шире в плечах. Лицо под вуалью заметно отличалось чертами. Разглядеть как следует Цижэнь не мог, но что-то ему не понравилось — так сильно, что заныли зубы. — Если ты подыскал себе невесту, — свирепо взмахнул он рукавом, рассекая туманное облако. — То следовало соблюсти все традиции, а не протаскивать ее под покровом тумана в наряде твоей матери! Что за бесстыдство! — Дядя… — растерялся Сичэнь. Цижэнь увидел, как рука племянника, точно отделенная от тела, скользит вниз и торопливо находит голубоватые пальцы спутницы в широком рукаве, собирает их и крепко сжимает. Что он, боится, что ли, что Цижэнь отнимет эту девицу? Или только заметил, что барышня замерзла до синевы? — Что — дядя? Тебе не стыдно, Глава, позорить собственный орден?! В твоем-то возрасте, Лань Сичэнь — неужто все наставления старших соклановцев прошли мимо твоих ушей? Из какого дома эта девица? — Дядя, — смертельная бледность постепенно сошла с лица Сичэня, и голос его стал ровным и спокойным. — Эта дева ни в коем случае не является моей невестой. Она… — Я прошу заступничества, так как мой род ныне в упадке, а я вынуждена скрывать свою личность. Мой отец наказал мне обратиться к господину Лань Сичэню, — голос из-под вуали заставил Цижэня вздрогнуть — хриплый и сухой, как горсть раскаленного песка, будто девице пытались перерезать горло и ошиблись на четверть цуня. — Хоть я и не смею ничего требовать от вас, господин, я прошу сохранить мою личность и присутствие здесь в тайне до тех пор, пока дела моего рода не придут в порядок. Клянусь, что ничем не наврежу вашему ордену и не таю никаких злых умыслов… Остаток фразы потонул в хрипе, точно во рту девицы кончилась слюна. Голос был настолько несоблазнительным, а слова — преисполненными горечи, что Лань Цижэнь невольно усомниля в своей первоначальной догадке. Может быть, Сичэнь его и не обманывает? — Сопроводи деву, — сухо кашлянул Цижэнь. — Но потом приходи ко мне. Имею я права знать, во что ты втягиваешь наш орден? — Я молю вас не расспрашивать моего благодетеля, — вмешалась дева. — Почему это? — Цижэнь подозрительно нахмурился. — Я не могу сказать… Но разве столь могущественный орден боится мелких свар и склок? — дева словно пообвыкла, голос стал немного мягче, а сами интонации — более подходящими женщине. Да и говорить она стала бойчее. — Для вас это мелочь, для меня — дело жизни и смерти. Или… после недавних событий орден не может взять на себя груз моей защиты? Тогда я предпочту немедленно покинуть Гусу и не стеснять вас! Лань Цижэнь от возмущения растерял все слова. Неужто эта пигалица вздумала, что орден Гусу Лань и в особенности его глава не в силах платить по долгам и защищать слабых? Ну и вздор! — Идите, — взмахнул он рукавом. Когда двое удалились, растаяв в молоке тумана без следа, Цижэнь разозлился. Разозлился еще сильнее, чем когда осознал, что в платье госпожи Лань разгуливает неизвестная женщина. «Неужели трудно было привести невесту? — сердито размышлял он, прогуливаясь в утренней дымке. — Успокоить мое старое сердце? Увидел бы я невесту — и сразу бы понял, что фокусов, как от Лань Ванцзи, можно не ожидать! Но нет же… Какие невесты! Он же у нас благодетель! То за Гуаньяо заступается, то за неведомую особу с голосом, как у причитающих призраков… Тьфу ты!»