Утки-мандаринки

Они дошли до дома еле как. Едва смогли затворить за собой двери в молчании. И сразу же рассмеялись. Сичэнь прижался спиной к стене, а Мэн Яо прикрыл губы рукавом. Пару мгновений ни один из них не слышал, сколь неестественно льется смех из мертвого горла. Потом замолчали оба — как будто река пересохла в одно мгновение. — Извини, — Мэн Яо скинул с лица вуаль, снял доули и осторожно обернул ее в полупрозрачный шлейф. — Мне не следовало так нагло ему врать. — Нет, — Сичэнь вздохнул. — Я дар речи потерял, когда его увидел. Если бы не ты, он бы сдернул вуаль. Спасибо. «Извини». «Спасибо». Их общение давно превратилось в бесконечный обмен этими словами, словно жареными каштанами, нестерпимо жгущими пальцы. — Он не почувствовал, что я мертвец? — спросил Мэн Яо, подставляя Сичэню пояс платья. — Охранные чары, вплетенные в гусуланьские узоры, — Сичэнь пропустил полоску шелка меж пальцев и свернул ее в рулончик — маленький и мягкий, как лакомство из пастилы. — Скорее всего, они заглушили волны негативной энергии. — Понятно. Сичэнь никак не мог свернуть снятое платье ровно, и в какой-то момент холодные пальцы Мэн Яо легли поверх его рук. — Порвешь, — улыбнулся он уголками застывших губ. Совсем как тогда, в дни скитаний Сичэня с письменами своего ордена, когда он собственное белье не мог выстирать, не порвав, и Мэн Яо взялся ему помогать — просто так, ни для чего, буквально просовывая голову в петлю, готовую затянуться, если кто-то из Вэней узнает, кого он укрывает у себя дома. — Давай… Работа не мелкая, я себя контролирую. Сичэнь безропотно отступил, наблюдая за тем, как мертвец, поднятый только для мести и разрушения, в разы аккуратнее его складывает белье и убирает в короб. — Цижэнь будет тебя допрашивать? — Мэн Яо отыскал подушку, смахнул с нее пылинки и уселся. Кажется, в исподних белых одеяниях чувствовал он себя неловко — ни спрятать рук, ни укрыться рукавом. Сидя он хотя бы прикрывался собственными ногами. — Ты ведь не сможешь солгать, если он будет настаивать? — Мне и не нужно лгать. Разве я не укрываю дорогую моему сердцу особу от преследования? — Сичэнь опустился на подушку рядом и рассеянно нащупал чужие пальцы — жест вышел сам собой, без малейшего участия мысли, и уже не в первый раз — осознание приходило, только когда холодная мертвая кожа обжигала руку. — Я бы даже признался ему… В конце концов, я глава клана. И сам решаю, кого защищать. Но твоя история тоже неплоха. Только, боюсь… Сичэнь негромко фыркнул и, пересилив врожденную брезгливость, погладил костяшки Мэн Яо подушечкой большого пальца. — Дядя надумает всякого о таинственной незнакомке. — И что же он может надумать? Дама из меня получилась из рук вон дурная — несимпатичная, грубоватая, с сорванным голосом. Разве такая полагается главе ордена Лань? Сичэнь прикрыл глаза. На слишком скользкую тропку заходил разговор — вроде бы ничего не значащие слова Мэн Яо как всегда несли в себе много больше. Он вроде бы невесело подтрунивал, на деле же — расписывался в собственной непригодности. Это ведь он был дурным, грубо вылепленным мертвецом с навсегда измененным голосом. Это ведь ему нельзя было показываться на глаза людям, не на что было надеяться, не о чем даже мечтать. — Эр-гэ, — рука Мэн Яо не ощущалась мертвой — она осторожно сжимала пальцы Сичэня в ответ, перебирала костяшки, как четки, поглаживала центр ладони — странно-настойчиво. — Ты правда мог бы признаться дяде в том, что покрываешь не деву в беде, а чудовище? — Я мог бы признаться в том, что помогаю тебе, — Сичэнь особенно выделил последнее слово — подчеркивая его разницу с «чудовищем». Мэн Яо беспокойно сжал и разжал его пальцы. — В самом деле? А если бы он рассказал остальным? Всем прочим главам, всему миру? Ты бы продолжил меня укрывать? — Да. Сичэнь слишком хорошо знал историю своего брата, своего отца, теперь — наперед — свою собственную. Такая уж у них судьба. Вставать против всего мира, защищая своих чудовищ. — Ты сильно мучаешься? — Что? Уголки губ Мэн Яо подрагивали, белесые мертвые глаза при утреннем свете, запускавшем настойчивые пальцы сквозь оконную бумагу, метались от лица Сичэня до сцепленных рук. — Пожалуйста, не лги мне. Лжец из нас двоих я. Ты страдаешь от всего этого? От необходимости меня укрывать, от меня, от вины… Страдаешь ведь? Мэн Яо усмехнулся. Сичэнь поторопился ответить: — Нет. Мне не… — Тебе сложно! — выкрикнул мертвец, и голос его особенно сильно напомнил рычание. — Тебе больно, мучительно, невыносимо. Ты терпишь меня. Всю жуть, всю мерзость, всю ложь и неудобства, отравляющие жизнь. Скажешь, нет? — Нет. — Лжешь, — Мэн Яо рассмеялся. — Я все просчитал. Давил на больные места, упивался твоими страданиями. Ну что ты на меня так смотришь? Думаешь, я умею прощать? Нет, не умею. Просто… Я бы умер, пытаясь перегрызть тебе горло, и ничего бы не добился. Но быть рядом с тобой, укорять и мучить, связывать по рукам и ногам, вызывать омерзение — и заставлять перешагивать через себя из чувства долга — долго-долго, может быть, всю твою жизнь, — я мог… Понимаешь, что я все это время делал? Понимаешь теперь, что все это время я тебе мстил и делал больно нарочно? Каждое слово било наотмашь. Безжалостное, отравленное долго копившимся ядом, оно выбивало кровавую росу из сопереживающего сердца с каждым ударом и вплескивало в открывшиеся раны отраву. — Зачем ты мне это говоришь? Но гнева не было. Сичэнь выслушивал чужие слова, понимая, что сам был глупцом, доверчиво пропуская все приметы, искренне сожалея, честно сочувствуя тому, кто умел, но не скрывал своих страданий, кто мог бы этого не делать, но вовлекал другого человека в бездну своего отчаяния и горя. Гнева не было. Была печаль. Испепеляющая, как пламя Вэней, холодная и вязкая, будто изумрудные воды озера Билин, когда неведомое зло сгустилось на его дне адом густых черных волос, жаждущих человеческой плоти и крови. Печаль, которая затрагивала всех, но не его. Печаль и боль, которых он так долго избегал, находя поддержку и тепло в человеке, который теперь его ненавидел — и, даже ненавидя, не мог по-настоящему навредить. — Если ты так меня ненавидишь, зачем признаешься мне во всем? — очень мягко спросил Сичэнь. Мэн Яо с самого начала жестокой речи пытался выкрутить пальцы из его руки, но Сичэнь не отпускал — а Мэн Яо не прикладывал сил по-настоящему. Поэтому сейчас ничто не помешало потянуть его на себя, не давая опомниться, и заключить в объятие. — Прости меня, А-Яо, — прошептал Сичэнь, касаясь губами холодных темных волос мертвеца. Вот и полетел еще один горячий каштан. — Извини… — Прекрати, — простонал лютый мертвец, все-таки вырывая руку из пальцев Сичэня и крепко обхватывая его в ответ. — Хватит. Мне… больно… Милосердие ранит сильнее угроз и ударов, любовь связывает нерушимыми узами, создает в душе червоточины, которые потом приводят к куда более страшным падениям, нежели обычный конфликт. — Ты все еще меня ненавидишь? — Да, — Мэн Яо так стиснул зубы, что скрипнула эмаль. — Я могу как-то… — Нет. Я не умею прощать. Сичэнь вздохнул. И несколько раз провел ладонью по чужим холодным, будто полым лопаткам. — Эр-гэ, — устало позвал Мэн Яо. — Я правда тебя ненавижу. Но не только это. «Я знаю, — подумал Сичэнь, опуская щеку на холодную макушку Мэн Яо и продолжая гладить его спину, тщетно нащупывая тепло живого тела. — Мы никогда об этом не говорили, мы никогда не делали ничего, что могло бы оскорбить тебя, меня, твою жену или имена наших кланов… И все же. Можно запретить себе делать что-то, но нельзя же запретить думать. Нельзя совсем спрятать сквозящую в словах нежность, укротить заботу, желание поддержать во всем и увидеть тебя поскорее». Жаль, что впервые они заговорили об этом в столь неуместное время. — Я знаю, — очень тихо ответил Сичэнь. — И я тебя. — Я не хочу тебе мстить, — в тон ему прошептал Мэн Яо, потираясь лицом о чужое плечо под белыми одеждами. — Мне самому тем больнее, чем хуже тебе. Бессмысленная месть. Я… я больше хочу покоя. Сичэнь вздрогнул, и его руки невольно сжались крепче вокруг чужого тела. — Что ты имеешь в виду? — Разве ты не знаешь песню упокоения? — Мэн Яо слегка отстранился, откидывая голову назад, чтобы заглянуть Сичэню в лицо. — Если я искренне того захочу и ты сыграешь для меня эту песню, разве я не смогу уйти? Не смогу покинуть потерявшую для меня всякую ценность земную юдоль? — Ты… — А я потом что-нибудь придумаю, — улыбка, возникшая на мертвом, неаккуратно скроенном лице, впервые за долгое время была искренней — или Сичэню так казалось — хотелось ее такой видеть. — У меня уже есть идеи… Как перейти мост Найхэ, не растеряв память. Просто проделать в шее достаточно широкий порез, чтобы напиток забвения, который выдаст старушка Мэнпо*, весь просочился через разрыв. А потом… А потом, после перерождения, я попробую все сначала. Вдруг мне повезет на этот раз? После всего, что пришлось испытать… И тогда я найду тебя. А если нет — значит, умру снова, и снова появлюсь на свете, и буду пытаться, пока не выиграю в этой дурацкой лотерее. Ты же меня дождешься, правда? Пустота, лишенная слов, завязалась и созрела, заполнила собой пространство между ними, весь ухоженный дом в горечавках и, наверное, все подозрительно тихие Облачные Глубины. — Ты… — Что — я? Мне отвратительно это сгнившее тело. Мне мерзко от своего положения. Я хочу все начать сначала… А не чинить то, что окончательно и бесповоротно сломано. — А-Яо! — У меня больше нет жены, нет ордена, нет планов и мечт, — усмехнулся Мэн Яо, и улыбка треснула, точно разбитая тарелка, сочась полынной горечью печали. — Все, что у меня было, я потерял. Кроме тебя. У меня остался ты один, а я могу только мучить тебя и вызывать отвращение… — Неправда, — только и обронил Сичэнь. — Правда. Сичэнь поймал его щеки в свои ладони, сжал и притянул к себе. Он не успел вдохнуть неестественного запаха бальзамических смесей, не стал разглядывать неаккуратные швы, белесые глаза, почерневшие губы. Он целовал не то, чем Мэн Яо был сейчас, не его измученное тело, но тот образ, который любил и берег столько лет… Он едва коснулся ледяных губ, как его собственное тело тут же отпрянуло — инстинктивное отвращение к смерти пересилило порыв души. Сладковатый вкус разложения во рту, пробивающаяся сквозь запах масел трупная вонь, неживая упругая текстура, противный осклизлый холод тела, лишенного циркуляции крови… — Нет, — выдавил Сичэнь, прикрывая рот рукавом и чувствуя, как отливает от лица кровь, а в горле собирается клубок подступающей тошноты. — Нет, я… Я привыкну, А-Яо, я не… Не бери в голову! — Отпусти меня, — Мэн Яо коснулся губ кончиками пальцев, словно прижимая место ожога, но глаза его застыли, как воск на потухшей свече. — Я не только тебе отвратителен. Себе тоже. Я не хочу так жить. Не хочу, чтобы ты так на меня смотрел. Отпусти меня. *** Все в нем было мягким и неопасным. Обычный бесполезный франт, лентяй и повеса, пристрастившийся к вину, украшениям и расписным веерам. Даже черты его лица были плавными и податливыми, почти нежными за раскрытым веером. Но за спинкой его высокого кресла стоял Не Минцзюэ — военачальник, чьим именем пугали вэньских детей, великий герой и могучий воин, сильнейший из существующих лютых мертвецов — сильнее даже Вэнь Нина, поднятого Вэй Усянем. Впрочем, раньше у Вэнь Нина было преимущество — он был первым поднятым мертвецом, которому удалось вернуть разум. Теперь же белесые глаза Не Минцзюэ тоже светились сознанием — таким же упорным и свирепым, как раньше. Не Хуайсан лениво обмахнулся веером и тонко улыбнулся — этого не было видно гостям главы Не, зато видела из-за ширм за креслом Цзян Лугуй. От этой острой, как высверк припрятанного в рукаве клинка, улыбки ей стало беспокойно и почти страшно. Она приобняла за плечо Лань Цисин и покрепче прижала ее к себе. Господин Не выглядел мягким, непримечательным и неопасным. Но именно его трудами был собран по кусочкам лютый мертвец Не Минцзюэ, возвращен с того света мастер темного пути Вэй Усянь, убит своим лучшим другом интриган Мэн Яо и восстановлен орден Не. Все это наводило на мысли, что сопротивляться его воле было глупо — такой человек добьется своего, где не лаской, там таской. Лань Цисин, опорочившей орден трусливым бегством, он пообещал приют в Цинхэ Не. Цзян Лугуй — отослав из комнаты Лань Цисин — оставить юную адептку Гусу Лань живой. Она сама себя выдала, когда лютый мертвец вышел из леса, таща обмершую от ужаса Лань Цисин за такое тонкое в его широкой ладони предплечье. Это было опрометчиво. Но страх — нелепый, внезапный и такой сильный, — за Лань Цисин, которую Цзян Лугуй уже привыкла оберегать, наставлять и прижимать к себе холодными ночами, сберегая скудное тепло, перепутал все мысли. Она кинулась ее выгораживать, предлагая себя взамен, и Не Хуайсан сразу же понял, за какие ниточки можно тянуть, чтобы получить над ней контроль. — И теперь глава Не будет отрицать, что причастен к расхищению гробницы? — усмехнулся Цзян Чэн — усмешка на побледневшем лице выглядела почти испуганной, хотя глава ордена Цзян отлично справлялся со своим страхом. — Лютый мертвец стоит за вашим правым плечом лучшим из доказательств. Не Хуайсан негромко рассмеялся из-за веера. Цзян Чэн невольно сделал шаг в сторону, заслоняя плечом такого же бледного, опасливо вытянувшегося юношу из Цзиней — кажется, это был племянник главы. — Что мешало моему дражайшему брату прийти ко мне самому? — Да как ты… — Глава Цзян, не торопитесь, — Старейшина Илина нахмурился, выступая вперед. — Глава Не. Все-таки наличие лютого мертвеца… — У меня имя есть, — рыкнул упомянутый лютый мертвец, и все присутствующие — включая Цзян Лугуй, — вздрогнули. — Или вы забыли, как следует обращаться к Чифэн-Цзюну? — П-прошу прощения… Лицо Старейшины Илина на миг вытянулось, а слова застряли в горле. — Чифэн-Цзюн, — заговорил Лань Ванцзи, заклинатель с глазами, похожими на полупрозрачные опалы. Кажется, его одного восставший мертвец не беспокоил — потому что, может быть, его вообще ничего не беспокоило. — С возвращением. Он сложил перед собой руки и слегка поклонился. С заминкой его жест повторили юные Лани, затем Вэй Усянь. Цзян Чэн не шевельнулся, а Цзинь Лин, слегка дернувшись, словно намереваясь поклониться со всеми, все же решил последовать примеру дяди и остался стоять ровно. Лютый мертвец медленно кивнул. И спокойно уложил пальцы на рукоять огромной сабли. Бася, канувшая в лету и вновь засверкавшая под солнцем, угрожающе ловила золотые блики. На лицах прославленных заклинателей, глав орденов и лучших учеников проступила тревога, как бы отчаянно ее ни пытались скрыть. Заклинатели прибыли сюда, чтобы допрашивать, но в итоге оказались лицом к лицу со страшным врагом. Что если припертый к стенке Не Хуайсан отдаст грозному брату приказ разделаться с гостями? Что если воины Не встанут на помощь Чифэн-Цзюню? Будет ли на свете сила, что остановит его, вернувшего себе сознание, с поддержкой брата-верховного заклинателя и людей ордена? Если старшее поколение без раздумий отдаст жизни, сражаясь с врагом, то как они могут позволить погибнуть своим младшим спутникам? Цзян Лугуй читала эмоции на чужих лицах, и знала, что точно так же — и в разы лучше — их считывает Не Хуайсан. — Мне доводилось сражаться с тобой на одном бранном поле, — продолжал гладко говорить Лань Ванцзи, не отрывая холодного, ничего не выражающего взгляда от лица Не Минцзюэ. — Старший брат моего брата. Слова Лань Ванцзи, единственного, чьи мысли не могла предугадать Цзян Лугуй, кажется, пришлись Не Минцзюэ по вкусу. Мертвец слегка кивнул и выступил из-за кресла, вставая в яркий белый луч дневного света. Не Хуйсан поднял голову, опуская веер и провожая брата взглядом, и на миг его лицо показалось особенно бестолковым — словно он не наблюдал за разыгрываемым представлением, а искренне и даже опасливо ждал решения старшего родича. — К чему ты вспоминаешь дела давно минувших дней, Лань Ванцзи? — Я взываю к тебе как к справедливому судье, — раздельно проговорил Ханьгуан-Цзюнь. — Правда ли ты пришел к своему брату сам? — Может быть, — Не Минцзюэ прищурил мертвые белесые глаза. — Сознание вернулось ко мне уже здесь. — Тогда что может сказать верховный заклинатель, чтобы отвести от себя несправедливые подозрения? — Лань Ванцзи перевел прозрачный взгляд на Не Хуайсана. — Разве обязанность доказательства лежит не на том, кто выдвигает обвинения? — веер раскрылся и закрылся в чужих тонких пальцах. — Почему я должен оправдываться в том, в чем не виновен? В следующий миг огромная мертвая рука выхватила хрупкий деревянный каркас с любовно расписанной бумагой и в один миг заставила хрустнуть веер между жесткими пальцами. — Довольно увиливать! — прорычал Не Минцзюэ. — И хватит размахивать веером! Это ты раскрыл гроб? А если бы ко мне не вернулось сознание? А если бы этот вшивый пес Мэн Яо тебе навредил? Не Хуайсан съежился от испуга. — Дагэ, не злись… Лица прибывших заклинателей изумленно вытянулись. Только Лань Ванцзи ничем не выдал удивления или смущения. Словно ничего странного не было в том, что верховного заклинателя отчитывает поднявшийся из гроба старший брат… — Не злиться?! — раскатистый рык заполонил залу от пола до сводчатого потолка. — Ты… — Дагэ, я тут ни при чем! — торопливо замахал рукавами Не Хуайсан, тоскливо провожая взглядом обломки веера, которые отшвырнул Не Минцзюэ — чтобы освободившейся рукой собрать в охапку воротник младшего брата и почти сдернуть его с кресла. — Клянусь тебе! Ты сам ко мне пришел, а я только постарался… Помочь… Более того! Я тоже не сидел сложа руки эту седмицу. С полуизвиняющейся, полуиспуганной улыбкой Не Хуайсан несколько раз хлопнул в ладоши. Цзян Лугуй так увлеклась разыгрываемой сценой, что совершенно забылась. Служанка, злобно шипя, толкнула ее и Цисин в спины — и они просто вывалились под взыскующие взоры заклинателей. Не Минцзюэ нахмурился и отвел глаза. Цзян Лугуй не знала, был ли он в сознании, когда вылавливал их в лесу. Так что вполне могло быть и так, что он не знал их… И не знал о плане брата. — Эти девушки были в несущих дозор отрядах, — Не Хуайсан, чей воротник наконец отпустили, торопливо приводил себя в порядок: расправлял помятые складки, одергивал сбившуюся ткань. — Отряда Цзян, который был опоен отравленным вином, и отряда Лань, который был почти полностью перебит. Цзян Лугуй напоследок сжала влажную от волнения ладошку Лань Цисин в своей руке и выступила вперед. В конце концов, если бы она могла как-то еще помочь девочке… Если бы на кону была только ее жизнь… Возможно, она бы еще подумала. Но не теперь. — Это правда, глава Цзян, — она низко поклонилась Цзян Чэну и даже нашла силы поднять на него взгляд — в конце концов, она не лгала. Просто говорила лишь часть правды. — Я не пью вина и потому не стала выпивать с остальными напитки, которые принес прославленный человек. Он вызвал безоговорочное доверие старших из нас, и его пригласили к огню. Когда моих товарищей сморил сон, из леса вышел отряд людей, облаченных в одежды без клановых знаков. Я пыталась отбиваться, но в итоге едва смогла убежать. — Лугуй? — медленно произнес Цзян Чэн, оглядывая ее с ног до головы. — Твой отец справлялся о тебе. Цзян Лугуй не выдержала и опустила глаза. — Я много дней скиталась в лесу, нашла там ее… — она указала рукой на мявшуюся позади Лань Цисин. — Если бы не господин Не и его поисковый отряд, мы бы сгинули там. — Ты разглядела человека, который вел отряд? — встрял Вэй Усянь, не давая Цзян Чэну сказать что-то — судя по скривившемуся лицу того, нечто неприятное. — Да. К сожалению, я была мала в те времена, когда слава этого человека гремела повсеместно. Я не знала его в лицо, но знала его приметы… — Кто? — Цзян Чэн прищурил глаза. — Кто это был? — Это был поднявшийся лютый мертвец с разумными глазами, — выдохнула Цзян Лугуй. — И он был вооружен мечом, белым, как свежевыпавший снег, и метелкой из конского волоса… И еще он был нем. — Сун Лань, — почти простонал Вэй Усянь, прикрывая лицо ладонью. — Сун Цзычэнь… — Это правда, — подала звонкий голосок Лань Цисин. — Я… Мой отряд сражался с ним и его людьми… Там я получила… Она указала на рассекавший лоб розово-алый рубец, который заживал медленно и неохотно. Слова шли к ней с трудом, в отличие от Цзян Лугуй она путалась в них и робела, не смея поднять глаз сразу на трех представителей своего ордена — трех в той или иной мере прославленных господ с голубой кровью и расшитыми облаками налобными лентами. — Ты из нашего ордена? — широко раскрыл глаза один из младших Ланей — мальчик с озорным и неспокойным лицом. Цзян Лугуй его не знала. — Кто-то смог перебить отряд наших воинов? Ты не шутишь? Как это было? А… Ханьгуан-Цзюн, мастер Вэй! Простите, что перебил… Цзян Лугуй обернулась и попыталась снова поймать пальцы Цисин. Та не позволила, отступив на шаг назад. — Это так, — прошептала она, сжимая ладони в кулаки — губы дрожали, широко раскрытые глаза блестели. — Но точнее я сказать не могу. Заклинатель, которого описала Лугуй, пытался предложить напитки и нашему отряду… Но все отказались. Тогда завязался бой и… Я… — Шрамы, полученные в бою, не есть позор, девушка, — осторожно добавил второй ланьский мальчик. Глаза у него были мудрыми и добрыми, но заминку Цисин он понял неправильно. — И в том, чтобы выжить в бою, тоже нет ничего позорного. — Я не сражалась, — Лань Цисин зажмурилась — дернулся на своем месте Не Хуайсан, в чьем спектакле наметился изъян. — Я испугалась. И убежала. Я ничего не видела… Только метелку. И что заклинатель не мог говорить. Дрожа, она не смела взглянуть ни на одного из своих слушателей. — Я… — Лань Цисин, сглотнув, быстро сдернула с пояска нефритовую подвеску с красной кисточкой и голубоватым нефритом — похожие носили ученики Гусу Лань. — Господин Ханьгуан-Цзюн, я поступила опрометчиво и трусливо, я знаю, что не заслуживаю права входить в благороднейший орден, я… — Твое имя? — Лань Ванцзи осмотрел ее с ног до головы прохладным взглядом. Девочка задрожала, будто осиновый лист. — Лань Цисин… Я совсем недавно пришла в орден, этой осенью, но я поняла, что не готова быть заклинательницей. Я не хочу больше… Не могу больше. Заберите это пожалуйста! — она выступила вперед и неловко вытянула руку с зажатым в ней талисманом. — Мои клановые одежды совсем испортились, клинок я потеряла в лесу. А это все что у меня осталось от нашего… вашего ордена. Лань Ванцзи неторопливо вынул из чужих пальцев нефритовую подвеску. Он хотел сказать девочке что-то, но не успел. — И как слова младших учениц могут тебя оправдать? — Цзян Чэн, ничуть не впечатленный сценой, обернулся к Не Хуайсану. — Откуда я знаю, что ты не нанял и не подкупил… этого ребенка? Он указал на Лань Цисин, и Цзян Лугуй невольно прикусила губу — от того, что ее слова под сомнение не ставили, или во всяком случае сомневались в них не прямо, ей сделалось нестерпимо стыдно. Но… Главное для нее было выбраться самой и вытащить бестолковую Лань Цисин. Которая вдруг решила перестать быть заклинательницей… И выдала все о своем позорном бегстве. И, кажется, больше не нуждалась в укрытии у ордена Не? Мысли рассыпались в голове Цзян Лугуй пригоршней черепков. Так вот что встревожило верховного заклинателя. Лань Цисин, мягкая, глупая и пугливая Лань Цисин только что запросто спрыгнула с крючка, на котором держал ее Не Хуайсан. Но ведь саму Цзян Лугуй держала только Цисин. А значит… — Они не лгут, — Старейшина Илин обернулся к Цзян Чэну. Лицо у магистра было кислое и несчастное, и он зачем-то заступил за плечо Лань Ванцзи — неужели хотел, чтобы тот защитил его от главы Цзян? — Сун Лань заходил ко мне незадолго до расхищения гробницы. И спрашивал о поднятии лютых мертвецов и возвращении им разума. Кажется, это действительно он выкрал гроб. Если не веришь мне, могу показать лист пергамента, на котором он записывал свои вопросы — потому что не мог их озвучить.