Утки-мандаринки

— Лжец! — широкая рука мертвеца рванула к горлу Не Хуайсана, но в последний момент слегка изменила траекторию и вместо этого впечаталась в плечо верховного заклинателя, вжимая его в стену с глухим стуком — затылка и лопаток. — Как ты посмел… Посмел стать таким?! — Каким, дагэ? — Не Хуайсан больше не играл роль бестолкового повесы, и поэтому голос его прозвучал спокойно и ровно. — Не сжимай так сильно, мне больно. Он сложил пальцы на запястье Не Минцзюэ и слегка оттолкнул. Лютый мертвец, который мог в кулаке ломать мечи и кости, дрогнул и действительно разжал руку. Он был вынужден повиноваться. Не Хуайсан не использовал свою власть прямо — но, видят боги, даже подобное выводило Не Минцзюэ из себя. — Не смей меня контролировать! Ты… — Не Минцзюэ попытался шумно выдохнуть через нос, но в мертвых легких не нашлось для этого воздуха. Поэтому он глухо зарычал. — Я знал, что тебя и близко нельзя подпускать к этой швали. Ты стал похож на него. — Дагэ, как ты можешь нас сравнивать? — кротко улыбнулся Не Хуайсан, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — Мэн Яо делал все ради статуса, а потом — ради мести. Я же все делал ради тебя… И я вовсе тебя не контролирую! Это остаточные последствия магии, они скоро пройдут. — Да? А меня ты спросил, хочу ли я быть таким? — Не Минцзюэ злобно взмахнул рукой, демонстрируя собственное тело, как товар на витрине. Не Хуайсан не ответил, рассеянно перебирая широкие рукава своих одежд. — Куда ты дел Мэн Яо? Спалил этого мерзавца, я надеюсь? — наконец не выдержал Не Минцзюэ. — Расскажи уже, что произошло. Я не хочу стоять столбом и не знать, что ответить обвинителям моего брата! Ты все это сделал? То, в чем они тебя обвиняли — правда? — Правда, дагэ, — Не Хуайсан улыбнулся и приобнял лютого мертвеца за руку. — Не сердись, пожалуйста. Мэн Яо еще не покинул этот мир, и, думаю, горько об этом сожалеет — поверь мне, у него вырваны когти и подпилены зубы, и скоро он сам не выдержит такой жизни. Уйдет по доброй воле, да еще и… Не Хуайсан не стал упоминать, что этим мстил еще одному человеку — тому, кто всегда был рядом с дагэ и Мэн Яо, но не различил обмана и не предотвратил убийства, слепо защищая негодяя. — Я сделал это только ради тебя, — подчеркнул верховный заклинатель. — И не беспокойся. Они ничего мне не сделают. Даже сознавая, что все это я подстроил, они предпочтут идти по следу инструмента в моих руках, с которым не так опасно вступать в конфликт. — Сун Лань был благородным человеком, — мрачно откликнулся Не Минцзюэ — убаюканный чужими словами, скованный волей Не Хуайсана, который, боясь, что брат сгоряча натворит глупостей, первое время держал его в подчинении с помощью игл, вбитых в череп. — Тебе не стыдно взваливать на него всю вину и ответственность? Делать из него загоняемую гончими добычу? — Вовсе нет, — Не Хуайсан решительно мотнул головой и мягко подтолкнул грозного брата к дверям внутренних покоев. — Дагэ, мы обо всем договорились еще на берегу. А он получил щедрую плату за свою помощь — не переживай! Я дал ему скопировать кое-какие записи из библиотеки Мэн Яо, часть которой теперь хранится у меня. Не забивай этим голову. Пойдем лучше в библиотеку, я расскажу, что случилось за время твоего отсутствия… Ордену Не так тебя не хватало! — Страшно представить, во что ты его превратил, — низко заворчал Не Минцзюэ, рывком отворяя двери — застонали тонкие деревянные створки и затрещала от мощного порыва ветра промасленная бумага. — Столько благородных людей исчезло, столько новой погани поналезло, а ты крутишь непонятные шашни… Тьфу! Не Хуайсан, подхватив брата под локоть, не спорил. Пока Не Минцзюэ был увлечен бранью, сердце его брата ни о чем не болело. Не Хуайсан все учел. И внезапная заминка с двумя выжившими заклинательницами ничего не меняла. Все было так, как нужно. Лишенный всего Мэн Яо будет страдать от своего мертвого существования, болезненно ощущая каждое ограничение и каждую потерянную возможность, пока сам не предпочтет уйти, переступив через себя и навечно разбив сердце Лань Сичэня. Зато Не Минцзюэ едва ли вообще обратит внимание на такие мелочи, как отсутствие жажды и голода, решая насущные беды: ему и при жизни, пожалуй, хотелось бы меньше ощущать низменные людские потребности, так что существование в облике лютого мертвеца мало чем его угнетет. Заклинатели охотно схватят брошенную им кость, идя по следу таинственной фигуры воскрешенного Сун Ланя. Они ведь не решат вступить в прямую конфронтацию с верховным заклинателем и восставшим героем Аннигиляции Солнца… Вину и участие Не Хуайсана еще надо доказать, а потом сойтись с ними двумя в битве. Куда проще выступить против мертвого одиночки, чья вина уже определена. Все наконец-то было так, как Не Хуайсан хотел. Две брата вновь держали в руках Цинхэ Не, и орден вновь восставал в могуществе и славе, пока его враги копошились в грязи и дрязгах, мечтая о смерти. Наконец-то. *** В Облачных Глубинах выпал снег. Он лежал пышными белоснежными шапками на вьющихся змеями оградах, на покатых крышах домов, на прогнувшихся под его тяжестью ветках ив и магнолий. Ученики, закутавшись в подбитые мехом плащи, не падали в белые облака, размахивая руками, не собирали снег в причудливые фигуры и не бросались снежками. Они чинно шествовали по протоптанным среди сугробов тропинкам, и поэтому ледяная красота в Гусу держалась дольше, чем в свободных нравами Юньмэне или Ланьлине… Ученики, но не Вэй Усянь. Встав спиной к особенно высокому и мягкому сугробу, он широко раскрыл руки, прощально улыбнулся Лань Ванцзи и опрокинулся в снег, подняв облако белой пыли в воздух. — За шиворот! Попало за шиворот! — истошно завопил гроза заклинательского мира из глубины сугроба. — Лань Чжань-Лань Чжань-Лань Чжань!.. Опрокинувшийся Вэй Усянь не заметил, как на миг побледнело лицо Второго господина Ланей, и почти не обратил внимание на то, сколь поспешно Лань Ванцзи извлекает его из сугроба, чтобы покрутить на месте и отряхнуть от снега. Вэй Усянь ослепительно улыбнулся, схватился за чужую покрасневшую от холода руку и потащил за собой, прямо по крутой тропинке до дома, утонувшего в горечавках — сейчас с головой укрытых снежным настом. — Следует рассказать брату и дяде о том, что мы видели в Цинхэ Не. — Следует, — подло хихикнул Вэй Усянь, даже не думая изменить траекторию своего пути. — Потом. Все равно господин верховный заклинатель сделал все, чтобы мы врюхались в это дело по брюхо и никогда не докопались до сути. День, два — уже не играет роли. Лань Ванцзи хмыкнул, но спорить не стал. В глубине души он вообще сомневался, что они найдут Сун Ланя, живого мертвеца без человеческих потребностей и, вероятнее всего, только пешку в руках Не Хуайсана. Разве что через него попытаются доказать главам кланов необходимость приструнить верховного заклинателя… Хотя и то маловероятно — зачем идти против того, кто окружен властью и поддержкой? На это малые, не столь честолюбивые ордены никогда не согласятся. Скрип двери и стук ботинок о порог, чтобы сбить снег, вывели Лань Ванцзи из задумчивости. Он вновь увидел знакомый дом. До боли любимый и от любви невероятно болезненный образ. Впрочем, густая печаль постепенно отпускала это место по мере того, как они с Вэй Усянем все чаще останавливались здесь, оказываясь в Гусу. Шуметь по соседству с Лань Цижэнем было… неблагоразумно, но не шуметь у них не получалось. Так что откупились малой кровью — перебрались в домик, расположенный в отдалении от прочих построек, частенько защищенный плотным туманом, в котором звуки терялись, словно птицы в высокой траве. Лань Ванцзи, ступив в сумрачные своды дома, уловил непривычные запахи — нежные цветочные благовония, словно весна, выскользнувшая из закупоренных в пору цветения бутылок, разлились по этим покоям. Но в то же время… Сквозь эти нежные ароматы… Он чувствовал холодный и сладкий дух… Вэй Усянь не дал ему развить мысль до конца, приперев к стенке и с настойчивостью, заслуживющей лучшего применения, ткнувшись ему в губы своими губами. Белые и черные одежды притирались складками друг к другу с сухим, чинным шелестом, в то время как кожа к коже приникала тепло и влажно от слюны, то звонко — почти как щелчок кнута — то вкрадчиво, глухо, как треск разделяемого на дольки граната… Путаясь в ногах и руках, задевая плечами полки и даже сшибив несколько свернутых в рулоны книг — деревянные дощечки рассыпались по полу и несколько даже сорвались со шнурка, — они добрались до спальни. Лань Ванцзи, не размыкая объятий, потянулся к двери. — Не торопись, — выдохнул Вэй Усянь. — Нас никто не прервет… Дверь открылась сама — створки расползлись в стороны с сухим треском, и из голубоватой полутьмы выступила фигура — белая и скорбная, точно призрак. — Глава Лань, — торопливо отлип от Лань Ванцзи Вэй Усянь, судорожно оправляя одежды и учтиво кланяясь. — Прошу прощения, а вы что тут?.. — Брат? — Лань Ванцзи нахмурился — одного взгляда на лицо Лань Сичэня было достаточно, чтобы почувствовать — что-то не так. Настолько не так, что от ясного лета чужой улыбки и добрых глаз не осталось и следа. Их место занял вьюжный холод, запечатавший черты в скорбном выражении: сжатые в полоску губы, сведенные к носу брови и блуждающий взгляд. — А где Мэн Яо? — добродушно поинтересовался Вэй Усянь, стараясь замять неловкую сцену — сквозь тонкие стены дома в горечавках наверняка все было отлично слышно, чудно только, что Лань Сичэнь не вышел прервать их раньше. — Как он себя чувствует? — Никак. Вэй Усянь опешил. — Глава Лань… Вы его отпустили? — Да. Лань Сичэнь стоял на пороге — ни шагу назад, ни шагу вперед, заслоняя широкими рукавами дверной проем. — Уходите, — выдавил он наконец. — Глава Лань… — нахмурился Вэй Усянь, не думая сдвинуться с места. — Объяснитесь. Лань Ванцзи молчал. Молчал и Лань Сичэнь, сжимая пальцы до снежной белизны на створках и не поднимая головы. — Да что же… — Старейшина Илина постарался заглянуть в комнату за спиной Сичэня, но тот сдвинулся вбок, полностью перекрывая тому обзор. Лань Ванцзи, будучи немного выше, просто вытянул шею и заглянул через плечо Сичэня. На кровати за его спиной, в глубине сумрачных покоев, где когда-то лежала бездыханная госпожа Лань, скрестив на груди руки, кто-то был. Кто-то, кто на мгновение заставил Лань Ванцзи похолодеть, потому что лежал точно так же, как госпожа Лань. Потому что был неуловимо похож — безмятежностью позы, выстраданностью лица, полной неподвижностью смерти, слишком страшной и неуместной для этих изящных тихих покоев. Кто-то, под чьим рассеченным швами лицом разверзлась кривая черная улыбка — порез на шее. Порез, которого там раньше не было. Теперь порез — был. А демонической ци поднятого мертвеца — не было. Лань Сичэнь — спокойный и ласковый Лань Сичэнь — попытался его оттолкнуть. Лань Ванцзи не стал сопротивляться, позволяя оттеснить себя от дверного проема. Сила, вложенная в удар раскрытой ладони, растаяла, стоило ей не ощутить сопротивления. Лань Сичэнь уронил руку и застыл, глядя в пол перед собой. — Да что вы!.. — возмутился Вэй Усянь, но не стал терять времени зря почем и заглянул в комнату. Какое-то время помолчав, он вздохнул и обернулся. — Его душа смогла освободиться? Или вы… повздорили? — Старейшина Илина изящно обошел куда менее приятное, но более честное «вам пришлось его убить?». Ни один из братьев не ответил. Когда же на лице Вэй Усяня возникло смущенное выражение, а взгляд — умоляющий о разъяснении — переместился на Лань Ванцзи, тот ответил. — Мэн Яо сам этого захотел. — Сам?.. — Вэй Усянь почесал в затылке. — А откуда ты-то знаешь?.. Ладно. Тогда вам вовсе не обязательно так убиваться, глава Лань. Это, пожалуй, лучший исход для всех нас. Лань Сичэнь наконец поднял взгляд подчеркнутых темными кругами глаз. Какое-то время он молчал, разглядывая Вэй Усяня так, что тот уже начал нервничать, а затем выдохнул — коротко и решительно: — Помогите мне его найти. *** В тайном отделе библиотеки пахло смолистым деревом и совсем немного — затхлостью. Пожалуй, так бывает во всех местах, куда не попадает солнечный свет. Все на благо книг и свитков — так их берегут от вредоносного воздействия стихий. Сичэнь как не в себе перебирал связки дощечек, по нескольку раз вчитываясь в одни и те же столбцы иероглифов и не улавливая их смысла. Когда-то — целый долгий год тому назад — точно так же они с братом и Вэй Усянем в той же компании искали доказательства вины Цзинь Гуаньяо. И он точно так же не мог с первого раза вникнуть в то, что читал, совещаясь с самим собой, обвиняя и вновь оправдывая Мэн Яо. Тогда он чувствовал себя совершенно потерянным — как мог его ближайший человек оказаться лжецом и убийцей? Ладно, боги с ним, убийцей. Но как он мог быть лжецом — с ним, Сичэнем? Теперь же он думал только о том, что жизнь развела их навсегда. Каким бы ни был Мэн Яо, сколько бы зверств он не совершал, как бы ни лгал — Сичэнь все равно не хотел его терять. Сичэнь не сомневался, что Мэн Яо выдумал свой грандиозный план с обманом богини Мэнпо, возрождением и затем воссоединением только затем, чтобы успокоить Сичэня. Как причудлива ложь — то обращенная ранящим клинком, то обволакивающая теплым одеялом, смягчающая падения, навевающая сон. Впрочем, разве до смерти Мэн Яо она когда-то была другой? Для других — отравленная игла в кольце при рукопожатии, для Сичэня — две теплые ладони, бережно прикрывающие глаза, чтобы не видел крови, не видел боли, не видел мрака. Только вот любая ложь рано или поздно находит выход — как вода, бьющая из-под земли. И становится еще хуже. «Ты собственноручно перерезал себе горло, когда не смог я — малодушно выронил клинок, просто не посмел тебя ударить. И пусть ты не почувствовал боли, это все равно не то, что должен совершать над собой человек… И ты ведь наверняка это сделал не для себя, а только чтобы успокоить меня. Чтобы придать своей лжи правдоподобие». Сичэнь стоял перед шкафом, сжимая в руках сверток деревянных дощечек, не в силах разжать пальцы, не в силах сдвинуться с места. Горло перехватило, и горечь заполнила рот. Как бы проще было Сичэню просто ненавидеть и презирать этого человека. Но каждый раз Мэн Яо, кажется, воплотивший собой все смертные грехи, совершал нечто такое, что полностью переворачивало представление о нем. И тогда… Становилось еще больнее. Становилось просто невыносимо. — Нашел! — Вэй Усянь радостно замахал тонкой книжицей в воздухе. — Ничего себе зловещий манускрипт… Оп-па. — Что такое? — Лань Ванцзи сразу бросил просматриваемые свитки и приблизился к Вэй Усяню. — Страница вырвана, — в раскрытой книге действительно недоставало пары страниц — хоть и были они вырваны очень аккуратно, едва заметные корешки остались. — Кажется, Су Шэ отсюда не только запретные мелодии заимствовал. — Я скажу дяде организовать планомерную проверку всех текстов в этой части библиотеки, — нахмурился Лань Ванцзи. — Нет именно того фрагмента? — Сичэнь почему-то совсем не удивился, что необходимых инструментов под рукой не окажется. Разве могло что-то пойти по плану в их случае? Ладно, если дело касалось бы только его. Но разве для Мэн Яо существовала удача в этом мире? — Да… Выходит, именно он, — Вэй Усянь бегло просмотрел оставшиеся страницы. — Интересно, зачем Мэн Яо вообще понадобились именно эта книжица? Астрология и предсказания, надо же… — В сокровищнице Ланьлиня все еще могли остаться эти бумаги, — не стал отвлекаться на пустые рассуждения Лань Ванцзи. — Посмотрим? *** Цзинь Лин зевнул, поерзал и, обняв Фею, уткнулся носом в ее лохматую шею. Как глава Ордена, он должен был приглядывать за гостями, что попросили разрешения досмотреть сокровищницу его ордена. Но… По правде говоря, в мире было очень мало — наверное, не было совсем, — людей, которым он доверял так же сильно, как Лань Ванцзи, Вэй Усяню и Лань Сычжую. Лань Сичэнь не был ему так близок, но Цзинь Лин даже подумать не мог о том, что этот благородный муж что-то умыкнет из сокровищницы. — А-Лин, не сиди на полу, — Сычжуй с кипой бумаги в руках замер над ним. — Тем более, если кто-то зайдет и увидит, что ты спишь… — Да кто может зайти? — отмахнулся Цзинь Лин. — Здесь же зеркало… И почти сразу умолк. Он лично показывал дяде, как проходить через зеркало-портал. Именно о Цзян Чэне — о Цзян Чэне с его звериным чутьем, который вполне мог примчаться на новость о прибытии Вэй Усяня, ворваться без предупреждения и начать отчитывать за халатность, — Сычжуй и предупреждал. Горестно вздохнув, Цзинь Лин поднялся. И ненавязчиво пошел за Сычжуем, нагруженным бумагами. — Тебе тяжело? — Нет. — Хочешь, я помогу? — Хочу. Вряд ли возня с бумагами была интереснее праздного сидения, но вот возня с бумагами в компании Сычжуя — вполне. — А зачем им астрологические расчеты? Хотят по ним вычислить местонахождение Сун Ланя? — М… Вряд ли. Мне кажется, дело в Мэн Яо. Они ничего не говорят прямо, но по оговоркам… — А что с ним? Дядя Цзян что-то говорил о том, что Цзянь Гуаньяо приголубили и обласкали, — Цзинь Лин нахмурился, вспоминая, в каких интонациях это было сказано. — То есть, они же его самого могут в любой момент расспросить. К чему тут призывать звезды? — Нет… — Сычжуй опустил глаза. — Душа Мэн Яо добровольно обрела покой. Перед отбытием мы похоронили его среди наших предков. Ты… Прости, пожалуйста, А-Лин, я не подумал, что тебе это еще неизвестно. Ты не сердишься, что мы не передали тело тебе? Все-таки ты его ближайший родственник. Цзинь Лин опешил. Вообще-то, он бы даже не подумал возмущаться сначала — еще бы, все эти дела подходили взрослым, слишком серьезные и сложные. Но сейчас, после слов Сычжуя, подумал, что это действительно можно счесть за оскорбление и неуважение. И дядя Цзян наверняка именно так это и расценит, если узнает… — Почему? — наконец спросил он. — Я не знаю… Глава Лань ничего не стал объяснять. Но по оговоркам мастера Вэя я примерно понял, что Мэн Яо решил уйти добровольно, Лань Сичэнь был против, но не стал его удерживать. А после слышать ничего не желал о том, чтобы отдать его тело — и распорядился погрести его со своими предками. — Мгхм… — Цзинь Лин нахмурился. Он бы так быстро не смог решить, что делать с телом Цзинь Гуаньяо — люди ненавидели его теперь лютой ненавистью, и все, включая Цзян Чэна и последнего нищего на улице, были бы против достойного погребения для него. В какой-то мере даже хорошо, что Лань Сичэнь взял это бремя на себя. — Ладно, решим позже. Тогда я еще меньше понимаю. Зачем нужна астрология для мертвого? — Чтобы понять, где и когда его душа вернется в бренный мир, — Вэй Усянь подошел к ним столь тихо, что оба мальчика вздрогнули и пороняли бумаги. Желтоватые листья взметнулись в воздух. — Ай, растяпы… Собирайте скорее и пойдемте к нам. Мы нашли что искали. Но расчетов там… Ой-ей. Понадобится ваша помощь. *** Молодой глава ордена вместе с Сычжуем убежали кормить рыбок-кои в прудах хлебным мякишем, и глаза у них при этом были красные, а головы — квадратные. Лань Сичэнь даже не сомневался, что мальчики очень скоро побросают хлеб и лягут спать — прямо на гальке у пруда, если не хватит сил добраться до ближайшей беседки. Он мог их понять. Исчисления арифметики звезд — сверкающих искорок в хвосте лазурного дракона, гребне огненного феникса, змеиных глазах великой черепахи и оскале белого тигра — и все тропы, протянутые между ними, и все обороты солнца, и все восходы лун. И все клочки земли, куда падал их свет, и бесчисленные расчеты, перерасчеты, уточнения — то, что выглядело как ключ к разгадке, оказалось сложнейшей головоломкой. Вэй Усянь, изрядно поднаторевший в кропотливой работе, скоро понял, что ничего у него не выходит — разозлился и попросил-повелел у измаянного Цзинь Лина привести его придворного звездочета и желательно всех имеющихся счетоводов. Цзинь Лин, уловив в этом возможность улизнуть и спасти исполнительного Сычжуя, тут же согласился. И даже так, имея в своем распоряжении дюжину людей, десяток щелкающих нефритовыми, яшмовыми и костяными грузиками счетов, непревзойденного Старейшину Илина, Ханьгуан-Цзюня и Цзэу-Цзюня с прекрасным образованием, они провозились до утра. Потом некоторые служащие умолили отпустить их отдохнуть, но пообещали прислать подмастерьев. Вэй Усянь небрежно обмолвился, что за недельку удастся управиться. Но чем дольше они возились, тем больше появлялось работы — и жалобно охающий звездочет только подтверждал эти догадки. — Сходи поспи, — Лань Ванцзи коснулся его плеча, когда Сичэнь низко склонился над столом, чтобы прочитать ряд иероглифов на старинной звездной карте. Глава Лань мог подсчитать перья на хохолке у летящего попугая, но не сейчас — не после двух бессонных ночей, когда в глазах двоилось и мысли путались, — и тщетно щурился, разбирая символы. — Ты ведь не спал, когда… упокаивал Мэн Яо? — Нет, — Лань Сичэнь провел по лицу ладонью, словно стряхивая невидимую пленку. Не помогло. — Я… — Мы не получим результат ни в ближайшие часы, ни даже дни, — весомо уронил Лань Ванцзи. — Тебе не обязательно себя изматывать. Спи. Поколебавшись, Лань Сичэнь все же внял чужим словам. Не потому что хотел отдохнуть, нет. Просто боялся, что ошибка в расчетах обойдется дороже. Сычжуй уже уснул, как Лань Сичэнь и ожидал — на берегу пруда с кои, рука об руку с таким же спящим Цзинь Лином, так что покои для главы Лань подготовили слуги. И, видимо, решив, что принимают очень важного гостя, решили обставить как следует лучшие покои в Башне — те, в которых жил Цзинь Гуаньяо, бывший глава ордена Ланьлин Цзинь. Эти покои не захотел занимать Цзинь Лин, их вообще мало кто желал занимать по своей воле. Однако слуги, большая часть которых с низвержения Мэн Яо сменилась, наивно решили, будто Лань Сичэнь не признает покоев своего названого брата. Тех самых, в которых они так часто сидели вместе, обсуждая судьбы заклинательского мира, распивая чай, улыбаясь друг друга и невзначай обмениваясь комплиментами. Никогда в ту пору Мэн Яо не казался ни подлым, ни жестоким человеком. Ни когда они сидели вдвоем, обмениваясь словами чуть более нежными, чем пристало даже самым дружным побратимам. Ни когда супруга Цзинь Гуаньяо, очаровательная Цинь Су, решала посидеть с ними. Мэн Яо был безукоризненно вежлив и нежен с ней, она — ласкова и внимательна с ним, почтительна и дружелюбна — с Лань Сичэнем. Почему Лань Сичэнь никогда не задумывался над тем, как похожи супруги? Что они держат чашки одним на двоих — таким же, как у Цзинь Гуаньшаня и Цзинь Цзысюаня, — жестом, как очаровательно улыбаются, складывая в уголках губ неглубокие ямочки — пленительные у Мэн Яо, невинные и свежие, почти детские, у Цинь Су? Почему он никогда не считал нужным спросить, отчего Мэн Яо с супругой, так нежно друг друга любя, обошлись лишь одним ребенком? Собственная мать Лань Сичэня не любила его отца и умерла до обидного рано, но даже она оставила после себя его с братом. Госпожа Юй, которая не считала нужным даже жить с супругом, также произвела на свет двоих детей без большой разницы в возрасте. Ни Мэн Яо, ни Цинь Су ничем не болели, первый их ребенок появился всего через полгода после свадьбы — при том совершенно здоровый. Что вызвало у кого неодобрительные смешки, у кого — добрый смех на искренне любивших друг друга супругов. Вытягиваясь на холодных белых простынях, непривычно мягких, до приторности надушенных, Сичэнь боялся провалиться в них — на дно глубокого-глубокого черного омута сомнений, сожалений, вины и укоризны. Когда мыслей слишком много, спать, как бы ни хотелось, не получается — мысли теснятся в слишком тесном для них черепном своде, водят хороводы, вызывая головокружение. Во сне все суетишься, все подбираешь слова и предметы, силишься куда-то добежать, кого-то догнать, что-то вспомнить и что-то забыть. И всегда не успеваешь, не догоняешь, не забываешь и не вспоминаешь… И просыпаешься, обливаясь холодным потом, полуослепший, сбитый с толку. Измученный и утомленный, хуже, чем бодрствуя за тяжелой работой. Страшно, мучительно страшно — не от того, что снаружи, но от того, что болтается в больной голове. И все-таки Лань Сичэнь пытался уснуть раз за разом, слепо надеясь, что в этом бредовом отрывке он увидит не угасший свет и потухший взор, но человека, чистого, как свежевыпавший снег, что выйдет к нему, улыбаясь из-под надвинутой на глаза доули — человека, который сбросит непосильный груз прошлой жизни и возродится, чтобы хоть на этот раз все у него было хорошо и просто. Даже если перерожденный Мэн Яо не вспомнит его, разве Сичэнь не сделает все возможное, чтобы хоть эта жизнь не перемолола его, не превратила в чудовище? Он сделает все. Все, на что окажется способен. А пока… Пока ему будут сниться запутавшиеся в созвездиях звезды, слетевшие со шпиц счетов грузики и кривые швы над губами, которые слишком холодны и мертвы, чтобы их целовать.