Утки-мандаринки

Цзян Лугуй спрыгнула с меча, и его рукоять покорно скользнула в ее подставленную ладонь. Доски пристани негромко заскрипели — почти полдюжины молодых заклинателей, вернувшихся с охоты, приземлились следом за ней. В воздухе пахло жареными водяными орехами, застоявшейся на воде ряской и сырым деревом. Напряжение, доселе державшее в своем стальном кулаке молодых охотников, прошло — они вернулись домой, живые и почти невредимые, а водное чудовище, топившее лодки ниже по течению, было умерщвлено. — Нужно отчитаться главе Цзян, — коснулся плеча Цзян Лугуй один из охотников, осторожно подталкивая ее к спуску с пристаней. — Чего застыла? — Я вас догоню, — отмахнулась вглядывающаяся в лица рыбаков и торговцев Цзян Лугуй. — Иди уже. Она немного поплутала вдоль пристани, пока не зашла в тихий уголок, где озеро было сплошь зеленым от зарослей рогульника. По пояс в воде стояли женщины — немного, пять или шесть. В белых одеждах, в бамбуковых шляпах, скрывающих лица от палящего солнца — которое уже наполовину нырнуло за горизонт, — они собирали водяные орехи. Блестящие зеленые звездочки одна за другой падали в холщовые мешки. Рот мгновенно наполнился предвкушением маслянисто-сладкого вкуса. А сердце забилось чуть быстрее. — А-син! — Цзян Лугуй помахала рукой, и одна из белых фигур тут же вскинула голову. Раздвигая бедрами зеленые листья рогульника, к пирсу подошла Цисин. Приставка «Лань» больше ей не принадлежала, и теперь она была просто Цисин. Время от времени Цзян Лугуй звала ее попытать счастье в ордене Цзян — не таком суровом к своим адептам, — но Цисин неизменно отказывала, отвечая, что ей и так неплохо. Оказывается, кому-то правда могла нравиться самая заурядная жизнь: с хождением по рынку, сбором водяных каштанов, раскройкой платьев и… Ожиданием кого-то, кто проживал совсем не обычную жизнь. — А тебе не холодно? — с улыбкой спросила Цзян Лугуй, присаживаясь на край пирса и свешивая с него ноги — Цисин мгновенно приобняла их одной рукой. — Может, помочь тебе выбраться? — Да нет, вода за день прогрелась… Я со всеми уйду, — Цисин извлекла из мешка орех, а потом сноровисто срезала с него шкурку, протягивая белый зубчик Цзян Лугуй. — На, угощайся. На ужин пожарю еще, хочешь? — Хочу… Они поболтали совсем немного, прежде чем Цзян Лугуй подорвалась догонять товарищей по ночной охоте. Она была уверена, что не успеет, но у самых ворот увидела толпившихся заклинателей. — Доложили уже? — без особой надежды спросила она. — Нет еще, — тряхнул головой один из них. — Говорят, глава Цзян схватил людей, которые недавно дали приют лютому мертвецу у себя в деревне. Он их допрашивает. — Вот оно как… Цзян Лугуй поджала губы. С тех пор, как она скиталась по лесам с Лань Цисин, прошел почти год — тогда стояла ранняя зима, теперь наступала осень. Но того самого немого заклинателя, Сун Ланя, все еще не могли отыскать. Существо, не нуждавшееся ни во сне, ни в пище, могло месяцами скрываться в лесах и пещерах, лежать на дне рек и озер. Как такого можно найти? Как за ним уследить? Но глава Цзян не оставлял попыток докопаться до правды. Обостренное чувство справедливости в нем взывало о возмездии. А может, он просто привык охотиться — и так ли уж важно теперь, кто жертва? — Что они говорят? — Цзян Лугуй присмотрелась к тому юноше, который приник к створке двери ухом. — Не слышу… Будто он искал кого-то… Гадалок… — Зачем ему гадалки? — изумленно переглянулся с Цзян Лугуй один из ее товарищей. — Или на худой конец… ученых… счетоводов и математиков… Но их в деревне не было. И он ушел. Юноша вышел из полутранса, обострявшего чувства, и замахал на товарищей руками. — Расходитесь! Расходитесь скорее! Идут… Они не успели отойти. Двери распахнулись, сшибая тех, кто толпился ближе всего, и на пороге возник мрачный и обозленный Цзян Чэн. Обведя взглядом полдюжины заклинателей, полностью одетых и вооруженных, он ухмыльнулся и приказал — то ли не замечая, то ли пренебрегая тем, что выглядели они потрепано и устало: — Собирайтесь. Летим обследовать окрестности деревни Баньли. *** — …так ведь мы же не со зла, люди добрые просто, да и все знают о господине Вэнь Нине, который зла никому не замышляет, а только ребятишек на ночных охотах бережет, вот и решили, что ничего дурного и не выйдет, ежели мы господина Сун Ланя, прославленного и в жизни, и смерти, приголубим малехонько… Он только не откушивал и не пил, видно, не по нраву ему наши кушанья пришлись, вот мы и… — Господин Сун Лань, будучи лютым мертвецом, не нуждается в пище и воде. — А, вон оно как… Хотя из вежливости мог бы и пригубить, разве нет? Эх, молодежь… заклинатели… Ну так вот просил он заместо жратвы всяко-разной ученого люда, да только откуда он у нас? Мы народ честный, все своим трудом живем… Вот и непонятно, чего так глава наш взбеленился, что аж сына моего, старосту нашего, с парой друзей, кто господину Сун Ланю стол накрывал, на допрос увез… дело это разве, вот вы мне скажите, почтенный даос?.. Старик трепался самозабвенно, от воодушевления иногда забывая опираться на свой скрюченный посох и радостно размахивая им перед носом слушателя. Настолько самозабвенно, что не заметил, как с неба спикировали семь заклинателей на клинках. Может, старичок был глуховат, а может, просто глава ордена Цзян не слишком впечатляющая фигура, чтобы отрываться ради него от путника в обветшалых одеждах. Разве что этот путник — сам Сун Лань, не-живой охотник на чудовищ. О, конечно, ради этой легендарной фигуры, плевать, что запятнавшей руки в злодействе, героям это ведь позволительно, не то что Цзян Чэну, — можно и собственного владыку не заметить. Глава Цзян еще не коснулся стопами земли, как кольцо на его пальце развернулось трескучей плетью, со свистом вспоровшей воздух. Старик тонко вскрикнул и повалился на колени, прикрывая голову руками. Над его головой столкнулись, испуская ясный пурпурно-белый свет, великолепной работы клинок и Цзыдянь, божественное оружие их владыки. «Не просто бродяга, — хладнокровно оценил Цзян Чэн, через кнут ощущая чудовищную силу в клинке неизвестного в серых даосских одеждах. — Негативной Ци не чувствуется. Он мог ее замаскировать». Цзян Чэн рванул кнут, намереваясь вырвать меч из чужих рук, но заклинатель оказался ловким бойцом. Вывернув кисть, он установил клинок горизонтально и легко вытащил лезвие из тугих объятий Цзыдяня. — Взять его! — рыкнул Цзян Чэн. Шесть бойцов за его спинами слажено кинулись в атаку. — Батюшки… Да что же творится… — на коленях пополз прочь от сражавшихся болтливый старик. Даос крутанулся лотосом на воде, отбивая все нацеленные на него атаки. Цзян Чэн, ухмыльнувшись, хлестнул его по ногам. Даос взлетел в воздух. Раз. Два. Три. Но одно дело — взмахивать Цзыдянем, другое — двигаться всем телом, отражая полдюжины ударов и отслеживая семь источников опасности. Такой пляски не выдержит и самый искушенный боец. Тем более, выступая против самого главы Цзян. — Довольно! — наконец раздался из-под капюшона ясный голос — голос, ни капли не похожий на голос мертвеца. — Глава Цзян, велите людям убрать оружие. — С чего бы это? — оскалился Цзян Чэн, но кнут при этом все-таки опустил. — Поднимите капюшон. Глава Лань? Даос заколебался, и тогда Цзян Чэн рассмеялся. — Н-надо же… А мне говорили, что вы от скорби по лживой собаке Мэн Яо ушли в затвор и вот уже почти год носа оттуда не кажете. Неужели лгали? Может, вы просто сбежали вместе со своим лютым мертвецом? — Тело Мэн Яо покоится в Гусу, можете сами проверить. Не говорите о мертвом подобным образом, — Лань Сичэнь все же скинул капюшон, открывая усталое лицо и белую налобную ленту, расшитую облаками. — Теперь, когда вы увидели, кто я, у вас не осталось больше вопросов ко мне? Я могу идти? — С какой стати? — Цзыдянь и не думал принимать форму кольца, все еще плюясь искрами и подрагивая кончиком, будто змея хвостом. — Вы на моей земле, в деревне, где последний раз был замечен убийца и вор Сун Лань. Даже Вэй Усянь уведомляет меня о своих перемещениях в поисках этой твари. Почему же вы, глава Лань, якобы находясь в затворе, без ведома местного владыки шныряете по моим землям и тормошите моих людей? Сомневаетесь в моей компетенции? Или… преследуете иную цель? Лань Сичэнь сжал губы в тонкую полоску, опуская глаза. Но на миг… На миг Цзян Чэну удалось заглянуть в них. И увидеть не страх или смятение. Сичэнь посмотрел на него с жалостью. Кровь вскипела в жилах мгновенно. — Глава Лань! — рыкнул Цзян Чэн. — Объясняйтесь! — Я ищу ребенка, — устало проговорил Сичэнь. — Рожденного под определенной звездой, в определенный день. Только я не знаю нужного места. У меня есть список… Но деревни и города оттуда разбросаны по всей Поднебесной. Прошу прощения, один из указателей пал на Баньли. Мне показалось, что наши ордена через Цзинь Лина довольно близки, и мне не требуется спрашивать дозволения. Тем более, я действую не как глава ордена, а по своей личной инициативе… Глава Цзян, не расспрашивайте меня больше и дайте мне заниматься своими делами. Помолчав не дольше мгновения, и все-таки помолчав, Сичэнь добавил: — Пожалуйста. — Нет. В конце концов он сдался, и Цзян Чэн препроводил его в Пристань Лотоса. Откуда выпустил только через три дня — по правде говоря, просто не зная, что делать с главой ордена, который, бросив все дела, помчался искать ребенка. Какого ребенка, для чего — Сичэнь, сначала все державший в секрете, под конец так устал от расспросов, что вывалил все как есть, и оказался ничем не лучше Лань Ванцзи. — Я люблю его. И хочу найти. Он не запомнит ничего из прошлой жизни, не сотворит никакого зла, если… если его не вынудят обстоятельства. Я сделаю все, чтобы этот ребенок не повторил судьбы А-Яо. Глава Цзян, разве это как-то препятствует вашему расследованию? Или это какое-то злодейство? Отпустите меня. В конце концов, Цзян Чэн действительно его отпустил. Даос в серых одеждах ушел по горной тропе, в вихре бледно-зеленых и золотистых листьев грядущей карминовой осени. Люди, которых Цзян Чэн снарядил проследить за ним, доложили, что заклинатель покинул земли Юньмэна — как и обещал. А еще через пару дней до Пристани дошли слухи о новой байке, рожденной где-то в окрестностях деревни Баньли. О главе ордена Лань, который, прикинувшись даосом, ищет ребенка. Избранника звезд, обещанного Небом будущего приемника, так как у самого Лань Сичэня нет ни жены, ни детей, ни даже племянников. «Искать ребенка, искать ребенка по звездам…» — Цзян Чэну понадобилось не так уж много времени, чтобы сложить одно с другим. «Вэй Усянь. У меня есть идея, как выследить Сун Ланя. Для этого понадобятся точные даты гибели Сяо Синчэня и девы Цин. Разузнайте. Звездочетов и астрологов найду сам. Цзян Чэн». Гонец с краткой, лишенной всякой формальности весточкой, отправился на поиски Вэй Усяня. Гончая, долго блуждавшая вслепую, наконец-то встала на кровавый след. *** Лето сменилось осенью, осень — зимой, а зима — весной. Пять раз с тех пор. Вступившая в свои права зима принесла холодные ветра и обильный снег. Заросли бамбука пригнулись под невиданной долгие годы тяжестью белых шапок. Небо дни напролет было серым, без проблеска света, и смерть поселилась в домах, а голод — в животах. И хотя снежная зима обещала хороший урожай на будущий год, мало кто мог радоваться этому искренне. Сичэнь делал все возможное для тех, кто встречался на его пути, но все карманы рано или поздно пустеют, а его путь все еще был далек от завершения. В последнем доме, где его согласились принять на ночлег, недавно умер от голода ребенок. Похоронить его не могли — у гробовщика были заказы на месяц вперед. Поэтому трупик держали снаружи, на холоде, и всем домочадцам казалось, будто его призрак все еще с ними. Опухшие от слез и голода лица, то и дело прорывающийся плач, серость и убогость жилища. Сичэнь ничего не мог сделать — во всяком случае, не сейчас, — и, не просидев у очага и пары часов, вышел в ночь. — Вы замерзнете насмерть, господин, — заикнулся хозяин дома. — Не замерзну. Благодарю за приют. Сичэнь действительно не боялся замерзнуть. Какое-то время он летел на мече, но потом поднялся ветер и пришлось спуститься. Белой мошкарой повалил снег, все сильнее и сильнее, пока следы за спиной не стали исчезать за считанные мгновения. Закутавшись с головой, Сичэнь шел и шел сквозь снежную бурю, через поле, пока не нырнул в бамбуковую рощу, выдохнув от облегчения — здесь ветер хлестал не так сильно, а бамбук удерживал часть снегопада на своих хрупких плечах. Чернота ночи и белизна снега словно растягивали простанство вокруг, заставляя ощутить себя крошечной фигуркой в бескрайней пустоте. Когда Сичэнь поднимал голову и глядел на небо, надеясь отыскать хоть одно созвездие, чтобы выровнять свой путь, он видел лишь бездну падающих звезд — снежных хлопьев размером с ноготь большого пальца. Сичэнь не боялся замерзнуть, хотя прекрасно понимал, что может. Куда сильнее он боялся, что возрожденный Мэн Яо мог погибнуть — как тот младенец, что лежал снаружи дома и коченел на ветру и снегу. Что он мог умереть годы назад. Что он мог быть похоронен и всеми забыт. И Сичэню уже никогда не удастся отыскать его новую реинкарнацию, ведь не будет никаких зацепок. Даже имея точную дату его смерти и множество помощников, они полгода составляли карту мест, где ребенок с душой Мэн Яо мог возродиться. И набралось их больше двух дюжин, раскиданных по всей Поднебесной, и еще пара — за ее пределами, и еще одно — в местах, не отмеченных ни на одной карте. Что если Сичэнь уже был там, где возродился А-Яо, — и не нашел его, просто потому что маленькое стынущее тельце давно гниет в земле? Или потому что семья, в которой дитя появилось на свет, решила уехать — или была там проездом — и не осталось о них ни единой заметки? Пусть будет так! Только не сырая земля и забвение… Или пусть, пусть они, но чтобы потом — в богатый дом и к добрым людям. Нет, замерзнуть совсем не так страшно, как глядеть на сирость, убогость и смерть, и думать, что все это выпадет А-Яо — маленькому и беззащитному как никогда. Снег перестал. Почти. Последние хлопья падали медленно-медленно, подолгу кружа в воздухе, не колеблемом ветром. Сичэнь начал спуск по склону, петляя средь стволов бамбука, когда заметил, что белый, точно склера глаза, наст вспыхнул. Вспыхнул серебром, лазурью и нежностью розового кварца. Голубые тени побежали по снежным холмам. Небо впервые за пару седмиц прояснилось, а на небосводе выступили звезды: мириады мириадов звезд, сверкавших, подмигивающих, будто умытых росой: красные, синие, золотые, белые… Слишком долго Сичэню сопутствовали одни только неудачи. Но теперь, стоя на опушке бамбукового леса, переводя взгляд с рассвеченного звездами неба на раскинувшийся прямо перед ним Ланьлин, крупнейший город, горящий тысячами огней — он ощутил робкую надежду. В конце концов, это было последнее место в Поднебесной, которое ему предложили проверить — малонадежное, вычисленное с условием, что датой смерти считается день заточения в гробу, а не отречение от жизни в Гусу. Иначе он бы пришел сюда, в место прямо под боком, намного раньше. Сичэнь спустился на равнину и двинулся к городу. Бледное солнце начало карабкаться к восходу. *** Юаньян* выбралась из дома, когда взошло солнце и одна из тетушек заметила, что денек выдастся на удивление теплым. Возможно, тетя немного преувеличила. Возможно, преувеличила очень сильно. Юаньян прыгала то на одной ноге, то на другой, чтобы разогнать онемение холода. В маленьких ладошках она сжимала глиняную плошку с небольшим сколом — целую посуду ей не давали. На дне уже лежала парочка монеток: одна погнутая, другая в зеленоватом наносе плесени. Еще три таких — и хватит на лепешку. Если мисочка наполнится до половины — хватит на десяток теплых маньтоу. Если доверху, то на дюжину куриных лапок, из которых можно будет сварить суп для мамы… Размышляя о еде, Юаньян даже перестала замечать холод: в животе заурчало, а рот наполнился слюной. Позавчера у мамы был гость, так что хозяйка выдала им плошку жидкой рисовой каши. Вчера на обед мама выпросила одну из тетушек дать ей четвертинку лепешки, но та была уже подсошхей и невкусной. Мама сказала, что у нее болят от такого десны, и отдала все Юаньян. Тетушка послушала-послушала и сказала, что матушке нужно больше работать, чтобы не приходилось постоянно занимать и не отдавать. Матушка косо усмехнулась: «Я ног не чувствую, думаешь, кто-то будет платить за то, чтобы все делать самому?» «У тебя красивое лицо. Хватит валяться, выберись хотя бы в прихожую! Кто-нибудь да возьмет». «В прихожей дует». «Ты просто ищешь отговорки». Юаньян вздохнула. Призрачный вкус еды во рту растаял. Ноги — и тело — и руки закололо холодом, а потом пальцы начали неметь. «Ну уж нет! — девочка сердито наморщила нос, твердый, как ледышка, и запрыгала с ноги на ногу. — Пока даже на лепешку не хватает!» Она покрутила головой. По обледенелой улице, длинной-длинной, с кучей вывесок и лотков, сейчас затянутых парусиной, ходило совсем мало людей. Наверное, еще рано. А может быть, им всем просто ужасно холодно. Но ведь к обеду станет теплее, да? И людей станет больше. И тогда получится насобирать пять… Нет, десять! Десять монеток, и их хватит на большую, круглую, теплую маньтоу… Юаньян накрыла широкая тень, и девочка торопливо вскинула глаза. Она сразу же сложила брови домиком, собрала губы особым, жалостливым образом, и протянула чашку, ходившую ходуном, к застывшему над ней господину. — П-подайте, пожалуйста! Моя мама тяжело болеет… Человек медленно достал из рукава мешочек, перевернул его и высыпал в чашу в руках Юаньян столько монет, что у нее зарябило в глазах. Тонкие руки не выдержали веса переполненной чаши и разжались — глиняная тарелка разлетелась на осколки, монеты брызнули врассыпную. Юаньян вскрикнула и почему-то заплакала. Сама не поняла почему. Села на колени, стала подбирать монетки, но человек быстро поднял ее за подмышки, ставя на ноги, потом поколебался, снял плащ, под которым оказались белые-белые, белее снега, одежды, накинул его на Юаньян и сам встал на колени, собирая деньги голыми пальцами, малиновыми от холода. Когда в его руках не хватало места, он тупо передавал их Юаньян, но у той в ладошках места еще меньше, и в конце концов они оба бросили это глупое занятие. — Где ты живешь? — спросил господин бесцветным голосом, обтирая руки о подол одежд. — Я покажу, — прошептала Юаньян и даже не попыталась вырваться, когда господин поднял ее на руки, усадил на сгиб локтя и понес туда, куда она указывала. Россыпь драгоценных монет осталась лежать на дороге, а сердце Юаньян стало выпрыгивать из горла. Господин с ней на руках вошел в какую-то забегаловку и купил там целую корзину с горячими, круглыми, белыми маньтоу — совсем такими, как мечтала Юаньян. — Не ешь сразу много, — прошептал господин, передавая ей одну из булочек. — Стошнит. Юаньян ела осторожно — прилично — но стоило господину отвести взгляд, чтобы выбрать дорогу, засунула остатки булочки в рот целиком. Господин, снова поглядев на нее и не увидев маньтоу, тяжело вздохнул, но ничего не сказал. Они свернули в переулок и оказались перед покосившейся под снежными шапками вывеской. Юаньян, глядя на убогость дома, в котором они с мамой, тетушками и хозяйкой жили, залилась краской и торопливо прошептала: — Раньше мама работала в красивом и богатом доме, но потом заболела, так что… Внутри на них посмотрели странно. Две тетушки, которые не спали и отмывали прихожую от разлитого вина, так и застыли, во все глаза таращась на господина. «Не может быть, — сказала одна из них. — Не может быть, чтобы…» Другая заткнула ей рот ладонью и расплылась в подобострастной улыбке. Господин поднялся к матери Юаньян и долго с ней о чем-то беседовал. Юаньян мало что поняла, ее вообще сморило от тепла и сытости — она прижалась щекой к плечу господина, прикрыла глаза. Ей совсем, ни капельки не хотелось спускаться с его рук. Будто она заранее знала, что более теплого и безопасного места не сыщешь на всем белом свете. Господин предлагал ее маме куда-то пойти с ним, а мама отказывалась, мол, ноги у нее не ходят, да и осталось уже недолго. Чего это недолго? Юаньян не поняла. Тогда господин достал еще один мешочек — вот же богач! — и отдал его маме. — Ты хочешь со мной уйти? — спросил господин, и Юаньян не сразу поняла, что он обращается к ней. Девочка подняла голову и посмотрела в чужие глаза — теплые, как лето, которое осталось далеко-далеко позади и до которого было так немыслимо долго. — А мы сможем сюда вернуться? — робко спросила Юаньян, переводя взгляд на маму. — Нечего тебе сюда возвращаться, — огрызнулась та с постели. — Забирайте, и чтобы духу ее здесь не было! Никогда!