Даже если еда не со вкусом рыбы

(1)

Хотя когда-то в юности холод означал для него начало зимних приключений, теперь он приносил больше неудобств, чем радости. Весь первый день после приезда они проспали в отеле, пока Капуста, тёплый и тяжёлый, мурлыкал у него на груди, а сам Номер Пять привыкал к зимней стуже. Капуста адаптировался на удивление быстро, и уже на следующее утро прижался носом к окну, с восхищением разглядывая парижские улицы — без намёка на усталость от перелёта. Номер Пять улыбнулся, наблюдая за ним. Лихорадка отступила, оставив после себя лишь ломоту в костях. Но она не могла помешать ему показать Капусте город, который он не мог не любить, несмотря ни на что — город, который он будет любить всегда, как ностальгическое воспоминание. — Пойдём прогуляемся, котёнок. Капуста оторвался от окна и тут же нырнул в его объятия, несмотря на два пальто и шарфы в руках Номера Пять — всё с той же кошачьей грацией, сохранившейся из прошлой жизни. После долгого оценивающего взгляда (Капуста с важным видом приложил ладонь ко лбу Номера Пять, ибо это было Серьезное Дело) он спросил: — Гэгэ сегодня лучше? Номер Пять кивнул с такой же серьёзностью. — Намного лучше, доктор Капустка. Капуста просиял. — Тогда можно идти! Они отправились исследовать город, и Капуста то и дело забегал вперёд, носом уткнувшись в любимый шарф — тот самый, который он объявил лучшим, потому что от него пахло Номером Пять. Блуждая по старинным улочкам, по городу, уносящему любого прохожего в прошлое, Капуста то и дело возвращался, чтобы доложить о своих открытиях: 1. Хлеб пахнет вкусно. (Номер Пять купил пакет круассанов.) 2. Люди в машинах, наверное, очень злые. (Номер Пять согласился.) 3. Голуби толстые. (Реально.) 4. «Я голодный». (Они остановились, чтобы расправиться с круассанами, и Капуста неодобрительно сморщил нос от запаха кофе, который купил Номер Пять.) 5. «Ну и что такого особенного в этой башне?» (Номер Пять засмеялся, и смеялся, смеялся, пока не начал задыхаться.) После Триумфальной арки, где было полно толп (и злых водителей), Булонский лес привёл Капусту в восторг. Воздух, по его словам, здесь был лучше. — И тут есть зелень, — сказал он довольно. — И вода. — Он сделал паузу. Его глаза расширились; в них вспыхнул огонек, когда он вскинул взгляд на Номера Пять. — А значит, и рыбовое! — Да, много рыбы. — Номер Пять взъерошил ему волосы, затем почесал за ушком. Капуста прикрыл глаза от удовольствия. — Ну давай, иди посмотри, я подожду здесь. Только будь осторожен, не упади. Капуста рванул к самой кромке воды. Небо было затянуто тучами, и даже днём морозец пощипывал кожу. От ветра по озеру расходилась рябь. Но Капуста, перед входом в парк недовольно покосившись на небо, намотал на Номера Пять свой любимый шарф поверх того, что уже был на нём. Теперь Номер Пять был так укутан, что даже начал потеть, и ломота в костях сменилась усталостью от ходьбы. Желудок был полон круассанов и горячего кофе, а сердце - восторженным криком Капусты: — Гэгэ, смотри! Рыбовое! Номер Пять полной грудью вдохнул морозный воздух. Капуста ярким пятнышком выделялся в своём красном пальто — которое он выбрал «потому что это любимый цвет гэгэ». Тёмная синева озера и мшистая зелень необлетающих деревьев будто оживали вокруг него, контрастируя с хмурым небом. Капуста рассмеялся от восторга, и Номер Пять засмеялся тоже. — Гэгэ, иди сюда! — Капуста развернулся и помчался обратно к скамейке, ловко перепрыгивая через камни на берегу. — Иди посмотри! — настаивал он, ухватившись обеими руками за ладонь Номера Пять с детской убеждённостью, что всё хорошее и прекрасное должно быть разделено с близкими. — Сначала рыбов посмотрим, а вот потом… — Он окинул скамейку оценивающим взглядом и кивнул. — Потом вздремнем. Номер Пять снова рассмеялся, глуховато из-за намотанных шарфов. — Конечно. Сначала рыбка, потом сладкие сны. — Вместе, — упорствовал Капуста. Номер Пять крепче сжал его руку и поднялся со скамьи. — Да. Вместе.

(2)

— Что это? Номер Пять моргнул. Вокруг были сонный покой, стерильность, присущая только музеям, приглушенный ропот посетителей. И на этом неподвижном фоне — шебутной Капуста и его звонкий, любопытный голос. Номер Пять моргнул снова, и мир, в который он было погрузился (зыбкий, больше туман, чем явь), растаял. Он улыбнулся. — Искусство. Помолчав под пристальным взглядом Капусты, добавил: — Старинная картина, написанная маслом. Капуста склонил голову набок. Он вёл себя удивительно терпеливо и тихо — Номер Пять и представить не мог, чтобы Капустку волновала разница между Ренуаром, Моне и Ван Гогом, — но теперь он смотрел на полотно с искренней серьёзностью, точно так же, как вчера, прижавшись носом к оконному стеклу, спрашивал, что такое «ма-ро-жен-ко». Потом он повернулся к Номеру Пять и сказал: — Ты только что грустил. Он… грустил? Как странно это было — разглядывать произведения искусства, рассказывающие о далёком прошлом, в стране, где больше не было Цзян Хун, не было Гу Сянлань, где воспоминания о давнем путешествии всплывали даже тогда, когда рядом сидел Капуста, тёплый и настоящий. Тело самого Номера Пять — словно палимпсест. Это была не совсем грусть. Но и не не грусть. — Да, — сказал он. — Наверное, немного. Капуста нахмурился. Взял его лицо в ладони и прижался лбом к его лбу — точно так же, как Номер Пять всегда делал, когда Капуста вспоминал о своей Хозяйке из другого мира. Чьи-то тихие шаги приблизились и затем удалились в следующий зал, а женщина с картины продолжала смотреть на мир, который уже изменился. — Пойдём поедим конги, — предложил Капуста. Номер Пять расхохотался. Смех вышел хриплым — из-за холода, из-за утреннего приступа кашля, — и слишком громким для музейной тишины. Но он засмеялся снова, сжав лапки Капусты в своих ладонях. — Пойдём, — согласился он. И Капуста засиял.