You'll love me at once, the way you did once upon a dream

Алисента с досадой обнаружила, что считала дни до возвращения Рейниры в Королевскую гавань, словно ребенок, с нетерпением ожидавший подарков на именины. Впервые за шесть лет она чувствовала тепло крови, бегущей по венам, слышала звук ровных и уверенных ударов собственного сердца в груди. Она почти не замечала, какой тихой и холодной стала, пока звуки и тепло собственной жизни не окатили ее волной. Каждый день был для нее препятствием, временной трудностью, чем-то, через что нужно было продраться, ожидая, когда вернется она. Алисента почти задыхалась, так быстро она бежала сквозь пустые дни навстречу грядущему часу встречи. Ей даже не приходилось стараться, чтобы держать свои чувства в секрете. Эйгон не обращал внимания ни на кого, кроме себя, Эймонд почти все время проводил на тренировочном поле с сиром Кристоном, а Хелейна была слишком поглощена заботой о собственных детях, чтобы увидеть странную рассеянность матери. Визерис, конечно, мало что замечал с тех пор, как стал пить маковое молоко, и Алисента почти молилась, чтобы на этот раз было по-другому. Но будь он в здравом уме, он бы так же, как и она, воодушевился бы обещанием Рейниры вернуться. Он бы увидел, что они ладят, и обрадовался бы. Отец Алисенты, однако, был проницательнее, о чем ей было прекрасно известно. Алисента знала, что, когда она подняла тост за Рейниру и сказала ей, что та станет хорошей королевой, Отто Хайтауэр был недоволен такой сентиментальностью — особенно, от Алисенты. С тех пор как она вышла замуж за короля, Алисента каждый день выслушивала наущения о том, что она должна посадить своего сына на трон, и предупреждения о том, что в противном случае ей и ее детям грозит опасность. Страх, привитый отцом, был выжжен на ее коже, словно клеймо. Словно шрам, о котором она и не подозревала, пока он не появился и на коже Рейниры. Это изменило все между ними. С тех пор она жила в тихом, уединенном покаянии. Но когда этим утром Талия зашнуровывала ее платье и вплетала в волосы украшение из золотых бусин, она задумалась, не пришло ли время снять епитимью: ведь, вероятно, она сможет простить себя только после того, как ее простит Рейнира. Путешествия, особенно на драконах, не были точной наукой: никто не знал, когда вернется Рейнира, и вернется ли вообще. Это усугубляло ситуацию, приводило Алисенту в состояние лихорадочного, дрожащего предвкушения. За ее сомкнутыми губами теснились сотни слов — двадцать лет эмоций, признаний и историй, которые она горела желанием выплеснуть. Она чувствовала себя тяжелой и ослабленной из-за наполнивших ее переживаний, поведать о которых Рейнире у нее не было шанса. Ей пришла в голову мысль, что исповедь перед Рейнирой облегчит ей сердце гораздо больше, чем исповедь перед септоном. В день, когда Рейнира вернулась, Алисенте ничего не было известно почти до полуночи. Другая служанка, не Талия, остановилась позади Алисенты и тактично кашлянула. Королева вздрогнула и на мгновение задержала дыхание: она не ожидала встретить кого-то в узком коридоре. — Прошу прощения, ваша милость, — обратилась к ней девушка, опустив взгляд. — Не извиняйся, — вопреки словам, тон Алисенты прозвучал резко. — Что такое? — Ваша гостья прибыла. Принцесса, она здесь. Алисента моментально выпрямилась, чувствуя, как в животе заклубилась странная смесь предвкушения и страха. — Где именно? — Она попросила проводить ее в ваши покои, — служанка обеспокоенно нахмурилась. — Надеюсь, все в порядке, ваша милость? — Да. Да, все в порядке. Спасибо, что сообщила мне. Можешь идти. Служанка поклонилась и скрылась в лабиринте коридоров, но Алисента не обратила на нее внимания. Как только девушка исчезла из виду, Алисента подобрала юбки и направилась в свои покои с исключительной решительностью.

❂❂❂

Рейнира, как всегда, пренебрегла приличиями. И впервые за последние двадцать лет Алисента поймала себя на мысли, что была не против. Когда Алисента вошла в покои, Рейнира сидела на ее кровати, проводя одной рукой по зеленому шелку балдахина. Она не повернула головы, но ее взгляд метнулся к Алисенте — больше она ничего не сделала и не сказала. — Рейнира. Алисента отчаянно старалась не выдать то, как сбилось ее дыхание. Отчасти от пробежки по коридорам замка, отчасти от того, что она просто увидела Рейниру. Откровенно говоря, Алисента видела свою бывшую подругу множество раз за эти два десятилетия — они провели десять адских лет, запертые бок о бок в этом замке, и Алисента с мрачной ненавистью наблюдала, как Рейнира успешно производила на свет бастарда за бастардом. В какой-то степени это все еще ее беспокоило, но Алисента была достаточно умна, чтобы распознать истинные причины ненависти — ей претило видеть, как Рейнира была счастлива без нее. Она была намного счастливее одинокой Алисенты — та и мечтать не могла, что когда-то сможет так же наслаждаться жизнью. Горькое осознание того, что она всегда поступала правильно, следовала установкам, была хорошей дочерью и женой, а взамен получила лишь беспрестанные страдания, далось ей чрезвычайно тяжело. Но они оставили все в прошлом, не так ли? По крайней мере, могли это сделать. Если они будут стараться изо всех сил, если Алисента сумеет снова взять Рейниру за руки и на этот раз выбрать никогда не уходить, может, боль останется в прошлом. — Мило, — заговорила Рейнира. — То, что ты сделала с этим местом. Алисента скользнула взглядом по комнате. — Это были покои твоей матери, — мягко ответила она. — Теперь они выглядят по-другому, — размышляла вслух Рейнира, в ее голосе не было злости, но Алисента все равно нервничала. — Как и почти весь замок. — Все дети благополучно добрались домой? — спросила Алисента, переводя тему. Рейнира наконец повернулась к ней и улыбнулась, положив руки на колени. — Иначе меня бы здесь не было. Взгляд ее был острым, испытующим. Идея примирения была еще слишком нова для них обеих. Трудно было построить мост через море двадцатилетней вражды, но Алисента надеялась, что они хотя бы попытаются. — Тогда хорошо, — Алисента прочистила горло и вытерла вспотевшие руки о платье. — Я ценю то, что ты пожелала вернуться, еще и так скоро. Уверена, король тоже обрадуется. — Алисента, — Рейнира произнесла тем тоном, которым бы обратилась к ней во времена их молодости, когда они были просто двумя девочками, читающими друг другу книги под чардревом. Алисента почувствовала, как в уголках глаз вскипели слезы. — Покончим с пустыми формальностями, — Рейнира встала и сделала пару шагов к ней. — Мы должны поговорить, ты и я, как мы уже однажды сделали, если надеемся разрешить разногласия. — Это то, чего ты на самом деле хочешь? — неуверенно поинтересовалась Алисента. — Если бы я хотела оставить все, как есть, я бы ни за что не согласилась вернуться в Королевскую гавань, — в ее тоне проскользнули нотки усталости. — Если мы сможем оставить боль позади ради моего отца в последние недели его жизни, ради будущего счастья наших детей, то, возможно, мы наконец станем друг другу семьей, как и до́лжно. Я хочу этого. Не сомневайся в моем намерении. — Прости меня, — вырвалось у Алисенты. Она опустила взгляд, чтобы Рейнира не смогла увидеть слезы, собравшиеся в ее глазах. — За что? — удивилась Рейнира. — За то, что стала причиной нашей мучительной вражды. Во мне не было твоего огня, Рейнира. Я не могла сопротивляться. У моего отца была цель, а все, чего я хотела, — сделать его счастливым. На мгновение воцарилась тишина, но Алисента так и не подняла взгляд. Она была королевой Семи Королевств двадцать лет и уже никого не боялась. За исключением, пожалуй, этой женщины, которую любила, но продолжала причинять ей боль. — Ты говоришь о своей свадьбе? — в конце концов спросила Рейнира, и голос ее едва заметно дрогнул. Боль сидела глубоко в них обеих. Источник их гнева. Первая из сотни ран, которыми они обменялись. — Да, — Алисента наконец посмотрела в глаза Рейнире. Было сложно понять, о чем думала Рейнира. В юности она очень ярко проявляла эмоции, но с возрастом научилась владеть собой и сохранять лицо непроницаемым — или придавать ему нужное выражение. Полезный навык при дворе, о чем Алисента прекрасно знала. К сожалению, чего Алисента не знала, так это того, как заглянуть под эту маску и увидеть скрытое за ней. — Ты виделась с ним, — дрожь в голосе Рейниры усилилась, и Алисента не могла сказать, была причиной тоска, злость или все сразу. — В тайне. На протяжении шести месяцев. — Да. Деланное спокойствие соскользнуло с лица Рейниры, являя глубокую боль. — Почему? Алисента глубоко вдохнула в попытке обрести равновесие. Бессознательно она начала рвать кожу вокруг ногтей. — Потому что мой отец приказал, — она не ожидала, что голос выйдет таким задушенным. — Он сказал, что это добрый поступок — утешить короля в его скорби. Это не должно было затянуться, не должно было стать чем-то бо́льшим. Я хотела, чтобы все прекратилось, но мой отец — нет, а потом Визерис… Она оборвала себя, крепко зажмурилась и медленно покачала головой. — Он сказал, что наслаждается моим обществом. Он попросил меня отужинать с ним. Отец практически вынудил меня согласиться. Это должен был быть всего лишь ужин. По крайней мере, для нее. — Почему?.. Рейнира запнулась, ее голос звучал так глухо, что ей пришлось прочистить горло и начать снова: — Почему ты не сказала мне? Неужели ты думала, что я не помогу тебе? Что я не делаю все возможное, чтобы остановить это, что я не вмешаюсь, не поговорю с отцом и не положу этому конец? Почему ты не доверилась мне, не дала все исправить? Алисента оторвала заусенец, не заботясь о том, что кожа может начать кровоточить. Она почувствовала соленый привкус на губах и только тогда поняла, что плачет. — Что я могла сделать? Я была ребенком, отец приказал мне сделать это — и я сделала. Я выполняла его волю. Выполняла свой долг. — Уверяю тебя, иногда отказывать отцу возможно, — ответила Рейнира с горечью, затем быстро подошла к Алисенте и взяла ее руки в свои. — Перестань, — прошипела она. — Возможно для тебя, ты всегда могла воспротивиться королю. Твой отец любит тебя сильнее, чем ты думаешь. Он готов предоставить тебе свободу во всем. Алисента отступила назад, отдергивая руки. Если они собрались обсудить это, то ей нужно было привычное и знакомое одиночество. — У меня все было по-другому. Мы жили в слишком разных условиях. — И все же, — Рейнира снова взяла ее ладони в свои, — если ты боялась, что Отто Хайтауэр принудит тебя делать все это, ты могла прийти ко мне и я бы помогла. Я бы встала на пути у него, моего отца и всего двора. Тебе нужно было только сказать мне. — Отпусти меня, — Алисента попыталась снова вывернуться из хватки Рейниры. — Нет, — Рейнира крепче сжала пальцы. — Это скверная привычка. Я думала, с ней давно покончено. — С ней и было покончено. Полагаю, чтобы вернуть ее, требуются особенно тревожные воспоминания. Рейнира рвано выдохнула, но продолжила крепко держать Алисенту за руки. Они были почти одного роста, но сейчас Алисента остро ощущала разницу в пару дюймов — Рейнира смотрела на нее сверху вниз, заставляя чувствовать себя маленькой. — Ты, — Рейниру душили десятилетия окаменевшего гнева. — Ты разбила мне сердце. Ты вообще знаешь об этом? Когда перед Малым советом он объявил тебя своей будущей женой, я думала, что мое сердце будет болеть вечно. — Не у тебя одной разбито сердце, — прошептала Алисента. — Наверное, мне нужно было положиться на тебя. Довериться тебе настолько, чтобы ты смогла мне помочь. Но из нас двоих ты была опрометчивой, а я осторожной. Пожалуй, сейчас я понимаю, что моя жизнь была бы намного легче, если бы во времена нашей молодости я видела в тебе опору, но в пятнадцать мне не хватало здравого смысла. Я была ребенком, Рейнира. Я не хотела быть королевой — я хотела только сделать своего отца счастливым. — Сделала? Его счастливым. Алисента почувствовала ком в горле. Она отрицательно мотнула головой. — Не думаю, что у меня хоть раз получилось. Уж точно не теперь. Если бы он знал, кого я принимаю как гостью… — она отшатнулась, еще раз покачав головой. — Твой отец хочет посадить Эйгона на трон, — упомянула Рейнира будничным тоном, будто это ничего не значило. — Да, — подтвердила Алисента. — Ты поддержишь его? — Не знаю, — призналась Алисента. — Я задаю себе этот вопрос с тех пор, как была пятнадцатилетней девочкой. Когда придет время, поддержу ли я притязания Эйгона? Предам ли я тебя в последний, роковой раз? Я так и не нашла достойный ответ. Что будет, когда ты придешь к власти после всего пережитого? Что случится с моими детьми, когда они станут ничем иным, как угрозой твоему правлению? — Ты хочешь сказать, — ошеломленная, Рейнира широко раскрыла глаза, — что я причиню вред твоим детям? — Разве ты уже не причинила? — произнесла Алисента, но в ее голосе не было искреннего гнева. Их руки по-прежнему были сцеплены, и ни одна из них не собиралась отпускать другую. — Эймонду вырезали глаз за то, что он сказал правду. Потребуешь ли ты в следующий раз его язык? Или мой? Рейнира раздраженно выдохнула сквозь зубы. — Нет, если прекратишь на каждом шагу заявлять, что мои дети — бастарды. — Рейнира. — Некоторые вещи, — тактично перебила Рейнира, — лучше не озвучивать. — Я знаю, — пылко согласилась Алисента. — Как ты думаешь, почему я никогда не рассказывала тебе о своем позоре? О встречах с твоим отцом? Рейнира глубоко вздохнула и наконец выпустила руки Алисенты из своих, отступая назад и отворачиваясь. Ладони Алисенты тотчас стали ледяными, когда Рейнира перестала согревать их прикосновениями. — Мы ходим кругами, — Рейнира блуждала взглядом по комнате, лишь бы не смотреть Алисенте в глаза. — Нельзя распутать двадцать лет за одну короткую встречу. — Пускай, — Алисента пыталась подавить внезапный страх, от которого ее сердце неистово заколотилось в груди, страх, что Рейнира сдастся и уйдет. — Но, я надеюсь, что эта встреча не будет единственной. Да, я разбила и твое, и свое сердце, но с тех пор не прошло ни дня, когда бы я тебя не любила. Признание вышло болезненным — Алисента почувствовала себя открытой, уязвимой. Рейнира наверняка отвергнет ее, и вряд ли ее можно было за это винить. Но Алисента провела так много лет в окружении лжецов, запертая в клетке собственной лжи, неспособная быть тем, кем она хотела, выбирать собственный путь. Если перед ними замаячила дорога примирения, Алисента сделает все возможное, чтобы они избрали именно этот путь. Даже если ради этого ей придётся преподнести Рейнире свое обнаженное сердце. — Я… Может, это была болезненная, неправильная любовь. Но она безусловная. Рейнира оглянулась через плечо на Алисенту: задержалась взглядом на текущих по лицу слезах и стиснутых в замок руках. Алисента не знала, что принцесса увидела в ее глазах, но лицо Рейниры смягчилось. — Я скучала по тебе, — выдохнула она. — Как и я, — ответила Алисента. — Мы можем сложить оружие, — голос Рейниры звучал не громче шепота. — Уверяю тебя, я не хочу навредить моим братьям и сестре. Никогда не хотела. — А Деймон? — возразила Алисента. — Деймон будет поступать так, как прикажет его королева. Рейнира излучала такую уверенность, что Алисенте казалось, будто она снова смотрела в лицо юной принцессе, девушке, с которой она проводила столько времени, что они с Рейнирой почти слились в одно целое. — И я обещаю, что он тоже не тронет твоих детей. Видимо, Рейнира заметила сомнения на лице Алисенты, потому что она застонала от досады и полностью развернулась. — Поступи сейчас по-другому, — твердо сказала Рейнира. — Не повторяй ошибок молодости. На этот раз доверься мне. Я не лгу — я никому не позволю причинить боль тебе или твоим детям. Они и моя семья тоже. — Однажды я поверила тебе, — глухо ответила Алисента. — Я поверила тебе тогда, в Богороще, а не тем мерзким слухам, которые распускали при дворе. Ты лгала мне в лицо, чтобы спасти свое положение. Где же гарантия, что ты не сделаешь это снова? — Похождения моей юности не имеют ничего общего с тем, что происходит сейчас. Поклясться в моей добродетели не то же самое, что поклясться защищать твоих детей. — Но ты соврала однажды. Ты можешь соврать снова. — Как и ты, — парировала Рейнира. — Возможно, ты что-то не договариваешь, у меня тоже нет никаких гарантий. Ты прекрасно умеешь хранить секреты. Они долго смотрели друг другу в глаза, чувствуя, что между ними снова разверзлась пропасть. — Мы действительно ходим кругами, — вздохнула Алисента. — Клянусь тебе. Не под сенью чардрева, не перед лицом Семерых, но как одна мать другой: я защищу тебя и твоих детей. Я больше не ребенок, я больше не склонна к необдуманным порывам. Если ты поклянешься доверять мне, то я исполню свою клятву. Алисента размышляла над словами Рейниры. Она не знала, что сказать, чему верить. Она так долго была уверена в коварстве Рейниры, что мысль о ее искренности ощущалась чужеродной. — Полагаю, это вопрос веры. Рейнира наклонила голову. — Насколько я вижу, ты в этом хороша. — Я устала, — плечи Алисенты опустились, словно на них давила тяжесть всего мира. По правде говоря, так оно и было все эти годы. Она не знала, как ее спина не согнулась под грузом последних двадцати лет. — Я устала быть одной. Внутри нее пульсировала бездна — она отчетливо ощущала ее, прямо в груди. Огромное, пустое черное пространство, рана, которая гноилась и росла с каждым годом, словно язвы Визериса. Она задавалась вопросом, была ли она внутри такой же разрушенной и разложившейся, как ее муж, и почему никто и никогда этого не замечал. — Я устала от лжи, — продолжила она. — Но больше всего я устала от страха. Не трогай моих детей, Рейнира. Они — все, что у меня есть, даже несмотря на то, что мне часто сложно с ними. Но они мои — больше в этом мире у меня ничего нет. Позволь мне отдохнуть, осталось невысказанным. Позволь мне избавиться от этой ноши, которой я никогда не желала. — Я тоже устала. В юности я хотела только того, чтобы мы провели жизнь рядом друг с другом, беззаботные и счастливые. Я тоже никогда не просила об этой ответственности. Комната погрузилась в тишину. Обе женщины молчали, но молчание это было уютным, оттененным воспоминаниями, тоской и слабой надеждой. Их жизнь, словно сонм гобеленов, мелькала вокруг них, и впервые, теперь, когда они были рядом, она не казалась сотканной из боли — в воздухе висел дух перемен, напоминавший маяк. Это был момент, полный возможностей, боли и ожидания того, кто сделает первый шаг. И вот Алисента, которая нанесла им первую рану, пусть и невольно, разрушила проклятье. Она бросилась к Рейнире и обняла ее, прижавшись близко-близко и зажмурившись, чтобы не видеть, если лицо Рейниры исказится от ужаса, отвращения или ненависти. — Я скучала по тебе, — слезы снова потекли по ее щекам. — Я скучала так сильно, Рейнира, ты даже не представляешь. Рейнире потребовалось некоторое время, чтобы ответить на объятья — возможно, она была так же потрясена порывом, как и сама Алисента, — но затем она обвила Алисенту руками и притянула еще ближе. — Прости меня, — Алисента спрятала лицо в изгибе шеи Рейниры. — Прости за то, что случилось, за то, что я сделала. Мне так жаль. — Мне тоже, — нежно и изумленно выдохнула Рейнира ей в ухо. Ее руки сомкнулись на спине Алисенты, вжимаясь, вплавляясь в нее. — Мне жаль, что тебе было так одиноко. Я должна была поддержать тебя. Я отвернулась, и это было нечестно с моей стороны. Мне так жаль, что тебе пришлось все это пережить. — Я скучала по тебе, — повторила Алисента, и слезы потекли быстрее, напоминая сок кровоточащего чардрева. — Я скучала по тебе, — вторила Рейнира, потершись щекой о волосы Алисенты. Рейнира издала вздох, и в нем было облегчение, покой, возвращение домой. Но Алисента не услышала звук, она была слишком погружена в себя. Каждый омертвевший нерв, который она оберегала годами, вдруг вспыхнул ужасающей, жгучей жизнью. Боль пронзила ее, словно молния: каждый кошмарный день, который она провела в одиночестве, грусти и боли с тех пор, как они потеряли друг друга, бесконечным эхом отдавался в ее груди. Она заплакала уже навзрыд, и океан печали, который она носила в себе десятилетиями, вырвался наружу в виде изматывающей и мучительной волны слез. — Алисента, — успокаивающе ворковала Рейнира, поглаживая ее по волосам. — Алисента. — Мне было так одиноко, — пробормотала она между всхлипами, надеясь, что Рейнира разберет слова. — И так страшно, каждый день последние двадцать лет. — Я знаю. Алисента не понимала, хотела ли Рейнира просто утешить ее или наконец осознала ее трагедию длинною в жизнь. — Я знаю, — повторила Рейнира. Рейнира сделала все, чтобы Алисента успокоилась и расслабилась: прижала ее к себе и тихонько напевала песню без слов, пока Алисента плакала. Рейнира обращалась с ней с любовью, материнской любовью, которой у Алисенты не было шанса почувствовать после смерти матери. Нежные прикосновения, доброта, ласковая забота. Мир был жесток и отвратителен, он превращал даже лучших людей в чудовищные, изуродованные версии самих себя, но сейчас Алисента была уверена, что в мире должно быть что-то доброе — и Рейнира бережно держала это в руках, словно дар богов. Когда Алисента затихла, Рейнира мягко поцеловала ее в щеку. — Пойдем, уже поздно. Нужно приготовить тебя ко сну. — Что? — рассеянно переспросила Алисента. — День был долгим. Нам нужно отдохнуть. Алисента могла бы воспротивиться, но в ней не осталось сил на борьбу. Когда руки Рейниры скользнули к шнуровке ее платья, прошлое словно воскресло: Алисента будто снова стала молодой девушкой, которую готовили к свадьбе нежные руки Рейниры. На этот раз принцесса расслабила узлы, распустила шнуровку и стянула рукава, дожидаясь, пока платье само упадет к ногам Алисенты, оставляя ее в одной нательной рубашке. Рейнира, все еще напевая, вытащила шпильки из ее прически, выпутала золотые бусины из прядей, распустила волосы и заплела простую косу, оставив ее свободно лежать на спине Алисенты. Она вынула серьги из ушей Алисенты, сняла тяжелое ожерелье и положила все украшения на прикроватный столик. Закончив, Рейнира повернулась спиной к Алисенте. — Поможешь мне? — спросила Рейнира, словно Алисента хоть когда-то отказывалась, словно они не одевали и не раздевали друг друга сотни раз в юности. От волнения ее пальцы плохо ее слушались, но она справилась со шнуровкой, и платье Рейниры соскользнуло вниз — черный и зеленый смешались на полу. Алисента повторила действия Рейниры: сняла с той украшения, расплела затейливые косы. Алисента помнила, что Рейнира спала с распущенными волосами, поэтому, когда серебристые волосы рассыпались по спине, она оставила их нетронутыми. Рейнира повернулась лицом к Алисенте, положила руки ей на плечи и коснулась ее лба своим. — Нам следует пойти в кровать. — Мои служанки, — слабо запротестовала Алисента, — могут нас увидеть. — Я приказала им закрыть глаза. Алисента вздернула уголки губ в намеке на улыбку. — Звучит ненадежно. Они могут ослушаться тебя. — Надеюсь, что нет, — Рейнира вернула улыбку. — Я бы очень рассердилась, если бы они посмели. Но даже если и так, что они увидят, кроме двух подруг, которые наконец вновь разожгли любовь друг к другу? — А мы только подруги? — Алисента ощутила странный разряд электричества в груди. — Разумеется, — хмыкнула Рейнира. — А теперь давай отдохнем. Возможно, это наши последние мгновения тишины на предстоящей неделе. Алисента кивнула в знак согласия и позволила Рейнире подвести себя к кровати. Алисента делила постель только в ранней юности, с Рейнирой и с Визерисом в десяток ужасных ночей. Когда они забрались под одеяло, и Рейнира взяла Алисенту за руку, она не могла не увидеть их такими, какими они были в прошлом: юными и ясноглазыми, когда мир их еще не растоптал и не изорвал их души на части. Алисента вспомнила долгие ночи, когда они шептались и хихикали под одеялом, и были счастливы, и любили жизнь так, как Алисента больше никогда не любила. Рейнира притянула Алисенту ближе, укладывая ее голову себе на грудь. Она играла концом косы Алисенты, а песня без слов лилась и лилась из ее уст — самая сладкая колыбельная, которую Алисента когда-либо слышала. — Спасибо, — прошептала Алисента в тишине ночи, нарушаемой только негромким напевом. Рейнира на секунду перестала петь. — За что? — За то, что вернулась. Рейнира улыбнулась, запустила руку в волосы Алисенты и поцеловала ее в макушку. — Всегда.