Случайный апофеоз

Вокруг царила полная и непроглядная темнота. Казалось, впереди находилась сцена, но вокруг ничего не разглядеть. Ни стульев, выставленных вряд полукругом, ни других людей, ничего. Только толстый луч света освещал участок сцены чуть сбоку. По чёрной глянцевой поверхности пианино проскользнули блики. Худощавая, и на удивление достаточно высокая, фигура была облечена в тёмный костюм, пока длинные пальцы легко бегали по клавишам, будто именно для этого и существовали. Музыка слышалась приглушённо и негромко, ибо основным собирателем внимания стал человек, игравший её. Волосы шелковистые и также блестели под светом софита. Появилось ощущение, что они мягкие на ощупь. Захотелось попробовать прикоснуться, пропустить сквозь пальцы и слабо зарыться рукой. Вряд ли обладатель бы позволил сотворить со своими драгоценными прядями нечто подобное, совсем ему не соответствующее. Точного знания на этот счёт не было, просто подсказывала интуиция. Она говорила, что этот человек мало кому позволил бы прикоснуться к себе. Аметистовые глаза такие ледяные и непоколебимые, что прошибало на холодный пот. Фёдор Достоевский одним лишь взглядом давал понять: попробуй подобраться ближе, если не боишься остаться без конечности. Попробуй сыграть лучше меня и потерпи полное поражение. Гоголь не стал бы пытаться. Хотя возможность оказаться рядом с ним на одной сцене манила к себе не хуже собственной кровати вечером, после кучи дополнительных пар и закрытой сессии в университете. Эти аметистовые глаза зацепили с первого взгляда, с первой секунды, стоило только наткнуться на них. Вдруг перехватило дыхание, сердце зашлось в бешеном танце, под темп музыки, и всё вокруг в миг стало настолько неважным, насколько вообще возможно. Всё во тьме? Ну и пусть, есть ли до этого какое-то дело? Нет, абсолютно нет. Перед ним играло и жило само произведение искусства, единственное в своём роде. А значит весь остальной мир может подождать. Присутствовало чувство, словно выступление проходило для одного Гоголя, и это, почему-то, было невероятно захватывающе. Теперь произведение искусства смотрело только на него. Теперь его новое произведение искусства играло, творило свою личную историю с каждым движением пальцев только для него одного. Фёдор Достоевский. Имя врезалось в клетчатку памяти ещё на долгое время, если не навсегда. Николай был в этом беспричинно уверен. Вот фигура прекрасного исполнителя выровнялась, оповещая об окончании персонального выступления. Достоевский двинулся ближе к краю сцены, приближаясь с каждым новым шагом и с каждым тихим звуком ударов туфель об идеально гладкий паркет. Выпавшие пряди угольных волос заправили за ухо, тонкие губы изломились в лёгкой ухмылке и... Гоголь резко открыл глаза. Блеклые ресницы быстро захлопали, в попытках вернуть способность нормально ориентироваться в пространстве. Сбоку на кровати храпел Шибусава, подтягивая во сне резинку штанов повыше, ведь та начала спадать вниз. Рядом на стуле валялась его верхняя одежда в какой-то пыли и, похоже, немного рвоте, судя по характерному запаху. Видимо, очередная вечеринка студентов закончилась не самым благоприятным образом. Коля поморщился, перевернувшись на другой бок, и уткнулся носом в подушку, дабы не ощущать лёгкий запах. Проветрить-то Шибу-кун не додумался, сразу спать свалился, как вернулся. Удивительно, что сегодня вообще в комнату забежал, а то Гоголь действительно не ожидал тут увидеть своего соседа. Он осторожно поднялся, стараясь не сильно скрипеть старенькой кроватью, и прошёл босыми ногами дальше, потирая кулаком уголок глаза. Ступни неприятно холодило. Николай захватил телефон, отправившись в сторону кухни. Шибусава за спиной что-то бессвязно проворчал во сне. На столешнице стояла миска с размокшими хлопьями, теперь больше похожими на разноцветные пятна и почему-то залитыми водой вместо молока. Гоголь тихо выдохнул, наливая себе стакан воды из крана. Чуть задумавшись, юноша отставил кружку в сторону, сунув сонное лицо под струю холодной воды. С белых ресниц и кончика носа начали падать капли воды, опускаясь на пол. Коля зачесал растрёпанные волосы назад, на несколько секунд зажмурившись. Странный какой-то сон приснился. Ладонь скользнула на уровень груди. Сердце отбивало ускоренный ритм, разливаясь лёгким непонятным теплом в грудной клетке. Очень странно. Гоголь разлепил глаза и, устало потерев пальцами переносицу, открыл чат с Люси в телефоне. Горящая надпись «В сети» стала ещё одним удивлением, так как девушка обычно ложилась спать относительно рано, чтобы выглядеть бодро и не опаздывать на пары. Как-то Монтгомери поставила незаметно несколько будильников на смартфоне Николая, с периодичностью в две минуты. Тогда бедный гаджет полетел в стенку, образовав новую трещину на защитном стекле. Ну хоть не разбился. В общем, много странностей для одной ночи. Вы: Приветик, чего не спим?:) От Люська: Да вот волнуюсь, если честно. Концерт вчера был, а переживания никуда не делись. А ты чего не спишь? Два часа ночи же, тебе завтра на пары! Взгляд метнулся к цифрам в углу экрана. Правда два часа ночи. Значит, Шибусава ещё рано вернулся, обычно к часам четырём приходит, точно блудной собаке. Вы: Тебе тоже, Люсь) От Люська: Завали, и без тебя знаю. Гоголь улыбнулся уголками губ, закатив глаза. Он был уверен, что Люси в этот момент сделала то же самое. Указательный палец чуть нервно постукивал кончиком по столешнице. В голове крутился один вопрос, ради которого по большей части Коля и написал, но задавать ли? Стоит ли оно того? Чем обычный, казалось бы, незнакомец на сцене смог так сильно зацепить? Таких, как Фёдор Достоевский, ещё сотни, тысячи, десятки тысяч. «Нет, — в ту же секунду подумал Гоголь. — Таких, как он, нет». За столь короткий промежуток времени банальное желание поговорить с Достоевским переросло в потребность хотя бы посмотреть на него в действии ещё раз. И возможность в таком случае только одна. Вы: Ну, раз уж темка зашла, то когда там следующий этап конкурса? От Люська: Забыл уже? Через неделю, на выходных, я же говорила. А зачем спрашиваешь? Вы: Приду на тебя глянуть:> От Люська: Дурак, ещё даже результаты не объявили. Вы: Интуиция подсказывает, что ты пройдёшь дальше! Верь мне, Люсёк! От Люська: Тц, хорошо, только не называй меня так. Обменявшись короткими пожеланиями спокойной ночи, Гоголь отложил телефон в карман штанов, глянув в окно. По району прогуливалась группа пьяных подростков с банками и бутылками дешёвого пойла в руках. Смеялись, кричали, разговаривали. Николай никогда не понимал тех, кто до беспамятства напивается. Невозможность корректировать и контролировать свои действия, мимику и эмоции его всегда пугала. Коле ещё будучи мальчишкой приходилось часто видеть пьяниц. Совсем неухоженных, громких мужчин и развратных, потрёпанных женщин. Родители так сильно никогда не пили, но иногда подобные кадры приходили в гости к отцу, под видом друзей, готовых на самом деле легко продать любой секрет за бутылку. Там, где они с семьёй жили раньше, других найти было крайне сложно. Да и не сказать, что район совсем уж неблагополучный, квартирка была неплохой. Обычная среднестатистическая семья. Просто с небольшой каплей невезения. Николай вздрогнул, будто по телу прошёлся ток. Он, нахмурившись, качнул головой и задёрнул занавесочки, вернувшись обратно в спальню. Шибусава всё также храпел, постоянно переворачиваясь, из-за чего его белые волосы метались по постели. Небольшим приколом корпуса было то, что два беленьких живут в одной комнате. Только вот Шибусава крашенный. И линзы носил с красным отливом. Говорил, что со своими синяками под глазами на вампира смахивает. Для зрения ли — Коля не интересовался. Гоголь практически беззвучно забрался обратно на кровать. Всё-таки стоило лечь спать.

* * *

— Эй, Земля вызывает Гоголя, ты собираешься? Пара закончилась. — Монтгомери недовольно поморщила вздёрнутый носик, щёлкая двумя пальцами перед глазами Николая. Точнее, одним глазом, так как второй был скрыт под чёлкой. Парень дёрнулся, вернувшись в реальность, и качнул головой, тупо хлопая ресницами в сторону старосты группы. Он тихо хихикнул, поднимаясь из-за стола. — А, да, прости, задумался. — Гоголь неловко улыбнулся, запихивая тетради в сумку. — Ты-то? И о чём же, интересно. — Люси фыркнула и, закинув сумку на плечо, вышла из аудитории в сопровождении друга. — Ох, знаешь ли, меня всегда преследует множество умных мыслей и... — И ты всегда оказываешься быстрее. — Монтгомери усмехнулась. — Эх, эх! Бедный я несчастный, никто меня не любит! — Коля немного запрокинул голову назад, драматично приложив одну ладонь тыльной стороной ко лбу, а второй схватившись за ткань толстовки в районе груди. — Цирк уехал, клоуны остались. — Люси тихо вздохнула, качнув головой. Косички за спиной слегка шелохнулись. — Я, вообще-то, один тут. — буркнул Гоголь, деланно обиженно надув щёчки. Люси глянула в его сторону и закатила глаза. Она протянула руку, коротко поглаживая этого артиста погорелого театра по беловолосой макушке. — Ну всё, всё, не дуйся. Гоголь довольно улыбнулся, хитро прищурив глаза. Дальше по коридору они шли в относительном молчании. Студенты выбегали за пределы университета, носились по коридорам и наспех застёгивали свои сумки по пути. Николай не особо обращал на это внимания, лишь изредка рассеянно здороваясь со знакомыми в ответ. Мыслей было много и все на одну тему. Приближается завершающий этап конкурса, к которому объявили результаты ещё в понедельник. Люси, к слову, прошла. Тогда она весь вечер проговорила с Гоголем, восторгаясь и не забывая хвастаться. Гоголь же мог только за неё порадоваться. Но приближающийся концерт означал скорую встречу с Достоевским, а Коля, даже без подтверждающей информации от Монтгомери, был абсолютно уверен, что тот пройдёт дальше. С одной стороны, образ Достоевского не покидал голову на протяжении всех этих дней. С другой же стороны, перед повторной встречей чувствовалось какое-то странное волнение. «Как школьница перед первым свиданием» — думал Николай, насмехаясь над самим собой. В этот раз парень просто обязан как минимум передать своему новому произведению искусства благодарность за такую невероятную игру. А там уже как карта ляжет. — Слушай, Люсь, а этот... Как его там... — Коля прекрасно делал вид, что не помнит точного имени и фамилии, хоть те и постоянно всплывали в памяти с недавних пор. — Достоевский, кажется... Так вот, он выглядит необычно как-то. Вы с ним знакомы? — Да не то чтобы... — Люси пожала плечами, недовольно сводя тонкие брови к переносице. Оно и понятно — Монтгомери явно чувствовала в нём острую конкуренцию и замечала, насколько её способности в музыке порядком ниже. — Этот Достоевский сам по себе фрик, грубо говоря. Ни с кем не общается из консерватории. Парочку слов из него вытащить трудно. Тем более, он сам не выглядит как тот, кто хочет общаться. Видно, по своей прихоти от всех отгородился. — Значит, номер телефона его вряд ли можно найти? — Гоголю удалось скрыть надежду в голосе, придав ему безразличие. — Конечно. Николай кивнул, распрощавшись с одногруппницей. На улице должны были ждать птички неразлучницы. Детская качель жалобно скрипела, медленно раскачиваясь по сантиметру в стороны. От лёгкого ветра, детей по близости не виднелось. Вдобавок, дождик редкими каплями попадал на макушки и пятнал асфальт. Йосано тихо вздохнула, бросив короткий взгляд в сторону старой площадки. Коё всегда выглядела красиво и опрятно, что уж греха таить. Изящно. Рыжие волосы с розоватым отливом блестели на солнце, разливались волнами на плечах. Глаза смотрели уверенно и в то же время как-то вкрадчиво. С такими девушками обычно ходят самые симпатичные парни и хвастаются взглядом на каждом углу. Озаки многим нравилась в универе и на вечеринках, которые девушка и без того посещала редко, обычно пытались её подцепить. Их отношения с Йосано загадкой не были, однако находилось куча индивидуумов, посчитавших, что у Коё просто не было нормального мужика. Правда, одного острого, как лезвие медицинского скальпеля, взгляда Акико было достаточно, чтобы включить у горе-пикаперов инстинкт самосохранения. Озаки всегда держалась достойно, знала себе цену и умела поддержать беседу. И сейчас эта элегантная персона смотрела на Николая немного неуверенно, покусывала нижнюю губу и сжимала пальцами с красным маникюром ладонь своей девушки. — Что уже такое? — Гоголь резко повернул голову, словно пытался неожиданно словить в ловушку зверька, и выжидающе выгнул бровь. Из-за такого движения коса за его спиной разрезала воздух, еле задевая самими кончиками волосков накрашенные красной помадой губы Коё. Та выдохнула, задумчиво вперев взгляд в окно ближайшего магазина. Силуэт какой-то бабушки доставал из пакета монеты и выкладывал их на кассу, пока продавец, вроде как, фальшиво улыбалась. Или же скалилась, там сложно разобрать. Озаки понимала, что отговариваться и делать вид, что не понимает, о чём говорит Гоголь, бесполезно. Коля же нетерпеливо смотрел, хмуря брови, а Йосано понимающе поглаживала большим пальцем тыльную сторону ладони рыжей. — Ты помнишь моего младшего брата? — начала Коё, очевидно, слегка издалека. — В последнюю нашу встречу он разбил мне губу. — кивнул Гоголь, насмешливо фыркнув. Брат Озаки, от чего-то, с самого начала Николая невзлюбил, мол, слишком шуму много. А в первую их встречу вовсе драку устроил спустя десять минут знакомства, потому что Коле хватило дуру отпустить шутку про рост пацана в своём стиле. С того момента Гоголь больше ни разу подобным образом не шутил. — Было дело. — Коё вздохнула. — В общем, тебе известно, что наших родителей нет в живых. — Озаки сжала руку Йосано сильнее, чудом не впиваясь кончиками острых ногтей в кожу. Николай этого не заметил. — И мы решились разобрать их дом, перебрать вещи и всякое такое. А у твоего соседа по комнате, насколько помню, есть машина... — И ты хочешь, чтобы я вас подвёз, попросив её на время? — догадался Гоголь, щёлкнув пальцами в воздухе. Ему эта идея не шибко нравилась. Шибусава своей машиной дорожит больше, чем внутренними органами, безжалостно пропитыми и прокуренными. — И помог разобрать вещи. Дом большой, двухэтажный, места много... — Понятно... — протянул Коля, задумчиво почесав подбородок двумя пальцами. — А что мне за это будет? — В смысле? — Коё непонимающе моргнула. — Ну, знаешь, Шибу-кун так просто машину не даст, да и работать я не люблю... — Не выёбывайся. — Йосано фыркнула, дав Гоголю слабый подзатыльник. — Ты поможешь, или нет? Гоголь недовольно айкнул и уже собирался театрально сыграть ужасную обиду до глубины души, состроив соответствующее выражение лица, но взгляд Акико остудил его пыл, поэтому парень поднял две руки в знак примирения. — Окей, помогу, куда ж денусь. Вы мне будете обязаны, Озаки-сенпай и Йосано-сенпай. — начинающий шантажист усмехнулся, заложив руки за голову. — Когда это будет хоть? — Завтра подойдёт. Пятница всё равно. После пар подъедешь к нашей квартире? — Не вопрос. До завтра, птички мои! — Гоголь широко улыбнулся, побежав в сторону своего общежития. — Я тебя сейчас сумкой по башке огрею за птичек! — Йосано ухмыльнулась ему вслед и демонстративно стянула сумку с плеча. Пришлось бежать ещё быстрее, ловко юркнув в здание. Тихого смеха Озаки он уже не слышал.

* * *

Упрашивать пришлось долго и Николай успел несколько раз проклясть своё великодушие и пожалеть, что согласился. Шибусава ну ни в какую не хотел расставаться со своей «крошкой». Машина у него, на самом деле, была неплохая. Как-то, будучи пьяным в хламину, Шибу-кун рассказал, что её подарил папаша в честь поступления в университет ещё четыре года назад. Больше с того вечера сосед ни разу своих родителей не упоминал. Гоголю обошлось одолжить машину на вечерок в сердечную клятву и какой-нибудь обязательный долг. Видимо, Шибусава сам пока не определился какой. Да и Колю за рулём почти ни разу не видели, хотя он сдавал на права в шестнадцать и нужные документы у него были. Впрочем, Гоголь иногда мог даже мёртвого заговорить. Способность эта зачастую окружающих раздражала, зато была очень полезной в некоторых случаях, таких как этот. Николай связал длинные волосы, в распущенном виде достигающие за талию, в небрежный пучок и переоделся в давно забытую футболку со спортивными штанами. Наверх накинул олимпийку, которую не носил. В общем, что не жалко. Логично, раз они едут в безлюдный родительский дом. Наверняка придётся копаться в куче пыли и грязи. Гоголь выскочил на улицу, запрыгивая в машину. Адрес девушек был отлично знаком, Коле приходилось там побывать не раз. В салоне воняло сигаретами и ещё чем-то странным, неприятным. На заднем сиденье виднелось пятно чьей-то рвоты, а на соседнем выжженное сигаретой круглое отверстие. Выше руля стояло потрёпанное жизнью радио, вызвавшее огромные сомнения по поводу его работоспособности. Гоголь открыл окно с другой стороны от себя, дабы пустить свежий воздух. На улице осень и было не так уж тепло. Всяко лучше, чем сидеть в этой вони. Николай тронулся с места и, выехав дальше на дорогу, направился в сторону квартиры Йосано и Коё. Ему не очень нравилось сидеть за рулём. Это не было прямо некомфортно. Просто громкие звуки немного нервировали. Когда машина припарковалась у подъезда, три человека уже стояли на улице, с готовностью рассаживаясь по своим местам. Озаки с Акико уселись на заднее сиденье, а третья личность запрыгнула на переднее, рядом с их сегодняшним водителем. — Приветик, Чуя-кун. — Гоголь улыбнулся, заводя машину. — И тебе не хворать. — Накахара Чуя махнул рукой, связывая попутно свои рыжие волосы до лопаток в высокий хвост. Они были практически идентичны волосам Коё. Ехали дальше молча. Каждый занимался своими делами: Николай следил за дорогой, Чуя долго разбирался с радио, в попытках поймать волну и включить музыку, Озаки после ночной смены в больнице, где та подрабатывала, спала на плече Йосано. Накахаре всё-таки удалось настроить эту развалину, выкрутив звук почти на минимум. Не хотелось разбудить уставшую Коё, а ехать просто так скучно. К тому же, дом находился за городом, поэтому в пути им быть немало. Гоголь покачивал головой в такт какой-то незнакомой песне, весело улыбаясь, будто в приключении или увлекательном путешествии. И не важно, что, на деле, следующие несколько часов придётся провести за копошением в чужих вещах. Мысль о завтрашнем концерте нехило трепала нервишки, так что Николай справедливо решил переключиться на сегодняшние посиделки. Дом семейства Накахар был действительно большим и выглядел не самым презентабельным образом, пусть и заросший тусклыми лозами заборчик и несильно покрытые мхом и грязью стены не смогли скрыть некий уют. Хоть того и осталось всего лёгкое упоминание, ибо сразу стало понятно, что тут никто не живёт. Нет никакой счастливой семьи, любящих родителей и счастливых детей. Есть лишь некогда светлый дом и дымка одиночества, исходящая из каждого угла. Рядом ещё и лес располагался. Жутковатое зрелище. — А сколько вас тут не было? — спросил Гоголь, тихо хлопнув дверью машины. Коё поджала губы, неоднозначно потирая ладонью изгиб локтя на другой руке. Йосано с некой уверенностью прошла во двор, направившись к входной двери. Неподалёку стояла деревянная качеля с проржавевшими цепями и отсутствующей досточкой на спинке. — Примерно три года. — Чуя вздохнул и пожал плечами. Его выражение лица стало более отстранённым и холодным. — И за это время всё так успело зарости? — удивился Николай, окинув взглядом постройку. — Родители в последние годы не особо ухаживали за этим всем. — подала голос Коё, пожимая плечами и открывая ключами входную дверь. — Мама родила нас довольно поздно, к тому же, была сердечником, болезнь обострялась. А папа был на десять лет старше неё. Его здоровье начинало потихоньку подводить. — Озаки беззвучно сглотнула, остановившись на пороге. — Маме нельзя было волноваться, понимаешь? Тогда у нашей соседки пожар случился. Они дружили. Потушили, без жертв обошлось. Но мама распереживалась, так что скоро умерла от остановки сердца. Папа ушёл вслед за ней. Если честно, это не было неожиданностью для них. Родители знали, что им не осталось долго. Мы с Чуей всё понимали. Только вот понимать и осознавать — вещи совершенно разные. Коля промолчал, осмотрев обстановку. Акико успокаивающе погладила свою возлюбленную по спине, а Чуя меланхолично хмыкнул. Гоголь знал, что с родителями у этих двоих были тёплые отношения. После новости о их смерти Коё не появлялась в универе две недели. Привычки пропускать пары у неё никогда не присутствовало. С Накахарой Николай не особо близок, потому никаких новостей по поводу состояния младшего брата Озаки не знал, однако мог предполагать, видя, какой тот сейчас. В целом, Николай прекрасно понимал, почему Чуя с Коё до последнего не хотели появляться в этом доме. Пробуждать воспоминания в таких условиях всегда больно. Время нихрена не лечит, просто притупляет. Раны на сердце остаются, лишь становятся более привычными и болят меньше. Со временем ко всему привыкаешь, даже если это что-то плохое. Гоголь случайно задел какую-то вазу на кофейном столике в зале и развернулся, чтобы её поймать. В конечном итоге вазу Коле удалось спасти, только вот смешно бухнулся он спиной прямо на пыльный диван и выглядел как домовёнок, выпавший из камина. На щеках разводы пыли, одежда в пыли, всё в пыли. Николай глупо хлопал глазами, не понимая, что происходит, пока остальные посмеивались, вяло улыбаясь. То, что падение было выполнено специально, никому из присутствующих знать необязательно. Коё вытерла влажной салфеткой его лицо, которое сияло от выполненной миссии. К слову, кровно спасённую вазу потом выкинули в коробку ненужных вещей под наигранно истеричные выкрики Гоголя. Юноша поддерживать не шибко умел, зато смешить людей — легко. Его и самого это несколько беспокоило: казалось бы, на психолога криминалиста учится, а нормально поговорить не способен. Такой уж этот Гоголь. Смешит, шутки отпускает и настроение людям поднимает своим нелепым видом. Клоун, одним словом. Работа кипела и шла полным ходом. Коля с Чуей, закатав штаны до колен, вымывали полы. Озаки с Йосано же очищали мебель от пыли. Для начала было принято решение навести в доме хотя бы какой-никакой порядок, ибо находиться в такой мёртвой обстановке было угнетающе. В спальню родителей никто так и не зашёл. Разбор вещей начался с зала и закончился спальнями на втором этаже. Они складывали мусор сразу в пакеты, ненужные вещи в коробки, а ценные и нормальные ставили по местам или скидывали в другую коробку. Родительские вещи, одежду, к примеру, рука не поднималась выбросить, так что половину раскидали в одну конкретную, подписанную чёрным маркером, как и остальные, коробку. Остальную половину в мешки. Позже это можно будет отдать в детский дом и тому подобное. Процесс постепенно превратился во что-то увлекательное и в какой-то степени занимательное. Гоголь умел разбавить обстановку, у Чуи было чувство юмора, а Коё умудрялась органично поддержать любой диалог. Йосано имела удивительную способность попадать чётко в цель своими комментариями. Плюс, в компании друзей время и работа идёт быстрее, веселее. Оказалось, что Накахара и Озаки (кстати, Коля по ходу узнал, что фамилия Коё от матери, а фамилия Чуи от отца, но почему так не спрашивал) в детстве любили мультфильмы про пиратов. Комната Чуи буквально увешана плакатами мультиков про пиратов в контрасте с постерами рок-групп, фильмами и аниме. Фигурки на полках, среди которых даже красовались «Пираты Карибского Моря». Кто бы сомневался. В комнате Коё дела обстояли ничуть не лучше. Дошла очередь до спальни родителей. Видно было, как брат с сестрой оттягивали время. — Тут до сих пор мамой пахнет. — пусто сказал Накахара, вглядываясь в туалетный столик рядом с двухместной кроватью, аккуратно застеленной. На столике стояли одинаковые флаконы духов, практически полностью использованные. Озаки провела пальцами по шкафу, открыв дверцу. От туда вылетала моль и прошмыгнула в открытое окно. За той ещё несколько. — Давайте с этим покончим. — Коё отряхнула с кровати пыль и принялась за разбор шкафа. Тут всё веселье выветрилось вместе с затхлым воздухом. Каждый занимался своим делом, перебывая в полном молчании. Коё убирала вещи и держала безэмоциональное выражение лица. Чуя ничем не отличался, разгребая прикроватную тумбочку. Там нашлось поразительно большое количество блистеров с таблетками. Некоторые были пустыми. На самом деле, Коё с Чуей действительно похожи друг на друга. Те, скорее всего, не замечают, но у них даже мимика похожа. Поразительно. Гоголю, за свой небольшой опыт в таких делах, удавалось видеть другой тип братьев и сестёр. Не ладили между собой, дрались за игрушки, стучали предкам при каждом удобном случае. Он видел такую модель поведения, считая её правильной. Отношения между Коё и Чуей были для него чем-то новым и удивительным. Не в плохом смысле, конечно. — Эй, ребят... — послышался голос Накахары, вырвавший Колю из беспокойных мыслей. — Я тут кое-что нашёл. Компания собралась около Чуи, с интересом заглядывая к нему. Находкой оказался конверт с надписью красивым угловатым почерком «Моим любимым лисятам». По причине рыжего цвета волос и больших выразительных глаз, мать с детства называла их с Коё лисятами. Накахара осторожно достал оттуда письмо с точно таким же почерком. Озвучивать не потребовалось: все и так поняли, что это почерк, очевидно, матери. Гоголь сделал вид, будто не заметил подрагивающих пальцев Чуи. Рыжий прикрыл глаза, передавая письмо Коё. — Ну что там? — Николай нетерпеливо пробежался взглядом по каждому в комнате, переминаясь на месте. — Тут говорится, что в лесу на нашем месте родители закопали «клад». — наконец ответила Коё. — Погодите, ваше место? И в смысле клад? — Гоголь вопросительно вскинул бровь и склонил голову чуть на бок. — В детстве у нас была такая традиция. — отозвался Чуя, скрестив руки на груди. Выглядел парень мрачнее, чем раньше. — Родители в лесу на поляне закапывали нам контейнеры с шоколадными монетами. Мы их искали, вместе проводили время и выкапывали сами. А потом пили с шоколадом чай на кухне. — Они перед смертью сделали что-то похожее, видимо. — добавила Озаки, бережно вкладывая письмо обратно в конверт. Вокруг вновь воцарилась тишина. Гоголь непонимающе бегал глазками с одного хмурого лица на другое. Атмосфера витала, мягко говоря, не самая приятная. Вдруг он вскинул руки, хлопнул в ладони и бодро подскочил. — Тогда чего ждём? Лопаты в зубы и копать! — Николай подскочил к выходу, предвкушающе потирая руки. — Погоди, как... — Озаки сникла, нервно постукивая ногтями по столу. — Там лес, вечер, темнеет и слякоть, из-за недавнего дождя. Как мы пойдём? — Фонарик возьмём. — Йосано пожала плечами. — Я согласен. — Чуя серьёзно кивнул и отлепился от стены. — Не маленькие, лес как лес, ничего там такого нет. Мама с папой... Они бы хотели, чтобы мы это выкопали, Анэ-сан. Коё быстро кивнула. Гоголь подбадривающе улыбнулся. Некое воодушевление передалось всей компании, из-за чего они быстро собрали все нужные принадлежности, включая лопаты и перчатки. Дорога к лесу была недлинной, зато узковатой и протоптанной людьми. На подошве кед неприятно чавкала влажная грязь. Заходя дальше в сам лес, этой самой грязи становилось больше, а закатное солнце скрылось за горизонтом. Деревья играли тут далеко не последнюю роль. Пока Коё с Чуей вполне уверенно вели к нужной поляне, Йосано с Гоголем несли фонарики. Сейчас в них не было сильной необходимости, видимость ещё терпимая. — Ну и где это место? — спросил Гоголь, окидывая взглядом довольно внушительных размеров полянку, ничем особо не отличающуюся от остальных участков леса, просто зарослей поменьше. — Под деревом должно быть... — протянула Озаки, задумчиво потерев подбородок пальцем. Николай удивлённо вытаращил глаза и демонстративно развёл руки в стороны, настолько широко, насколько позволяла гибкость тела. — Может, я тебя удивлю, дорогуша, но тут везде деревья! Нельзя поконкретнее? — Эй, мы тут давно не были, понятно? — прошипел Чуя, блеснув взглядом своих голубых, напоминающих в эту секунду осколки льда, глаз. Выглядел парень, точно сторожевой пёс, готовый вцепиться зубами в глотку каждому недоброжелателю. Сестру Чуя безоговорочно любил и уважал, а потому при каждой попытке её как-либо задеть «показывал клыки». Тем более, когда Коё и без того была не в лучшем состоянии во время всей поездки. — Тихо. Ещё драки очередной нам тут не хватало. — прервала стычку Йосано и закатила глаза, недовольно смотря на мужскую составляющую их поисковой группы. Гоголь с Накахарой немного стушевались, обращая внимания на Акико. — Он первый начал. — буркнул Коля, обиженно надув щёчки. — Я тебе сейчас начну, снежок... — Чуя опасно сжал кулаки и потихоньку, шаг за шагом, приближался к Николаю. — Заткнитесь, я сказала. — Йосано схватила обоих за плечи, вцепившись короткими, по сравнению со своей девушкой, но не менее острыми, чёрными ногтями в ткань верхней одежды, и с силой сжала. — Давайте займёмся делом лучше. Раз такие дела, то будем копать под каждым деревом, пока не найдём. — Мы до самой ночи так копать будем! — заныл жалобно Гоголь. — Если будет нужно — то и до утра просидим здесь. Понятно? — рявкнула Акико спокойно-угрожающим тоном. Возражений ни у кого не нашлось. Пока было ещё относительно светло, вызвались копать Йосано и Коё. Их ещё пытались отговорить, попросить просто подождать в сторонке, но те, абсолютно игнорируя любые доводы, бойко натянули на руки перчатки и схватили лопаты. Их всего было две, как и фонариков. Правда, весь этот энтузиазм достаточно быстро испарился, после получаса безрезультатных копаний. Может, и больше прошло, телефон никто из них взять не додумался. Гаджеты благополучно остались в машине. Поляна смело попадала в категорию вовсе не маленьких. Дальше на лес начал опускаться мрак и девушки взялись светить фонарями, пока парни копали. Акико ходила вместе с Гоголем, а Чуе помогала Коё. Николай с каждым новым деревом воодушевлённо улыбался. «Вот тут точно будет» — кричал он, погружая металлическую лопату в рыхлую землю. Благо, после недавнего дождя та была влажной и поддавалась не так сложно. Удача обходила стороной в этот вечер, вдогонку показывая средний палец. Старые, где-то дырявые перчатки, из полуразрушенного сарая на заднем дворе дома, протёрлись. На руках появлялось всё больше мозолей от длительной и безостановочной работы с лопатой. Олимпийку Гоголь перевязал вокруг таза, хоть на улице, особенно ночью, было холодно в одной тонкой футболке, которая липла к телу. Со лба стекали капли пота и Коля время от времени вытирал их об своё плечо. Дыхание сбилось. Ветерок благоговейно проходился по покрытой испареной коже. Выкопать этот чёртов сундучок уже стало делом чести. К кедам липла грязь, редкие листья, ноги промокли. Николай не обращал на это внимание, сдувая выпавшие из причёски белые пряди волос с глаз. Судя по тому, что со стороны пробежался луч света от фонаря Озаки, у Чуи дела обстояли примерно таким же образом. Никогда Коля, конечно, не думал, что будет проводить свой вечер пятницы ночью в лесу с лопатой в руке. Какая интересная, всё-таки, штука жизнь. Может затянуть в такие места — представить сложно. Если Гоголь когда-нибудь и представлял себя в подобных условиях, то локация определённо была бы кладбищем. — Подойдите сюда! — крикнул Николай, чувствуя, как лопата упёрлась во что-то деревянное. Лучше бы этой штуке оказаться сундуком, или как минимум гробом могущественного призрака, иначе Гоголь крайне разочаруется. Ребята подтянулись к Коле, заглядывая в вырытую им яму. На дне красовалась аккуратная шкатулка. Та поросла мхом, плесенью и грязью, однако в целом выглядела очень даже неплохо. Видимо, предмет додумались замотать в прозрачную плёнку, либо покрыть каким-нибудь лаком. Гоголь, наплевав на грязь, отбросил многострадальные перчатки в сторону и достал шкатулку из ямы, поднявшись на ноги. — Это? — гордо спросил он, самодовольно улыбнувшись. Коё кивнула, разглядывая инициалы на крышке шкатулки. Точно она. Раньше та стояла в комнате мамы, на туалетном столике. В ней женщина хранила всю свою некогда обширную коллекцию духов и вещей для макияжа. Находку переставили на широкий пень, после чего Озаки взялась аккуратно её открывать. Остальные столпились вокруг неё, с интересом наблюдая за освобождением содержимого. Коё потёрла пыльные ладони о штаны и достала первым делом бархатную коробочку. В такой обычно дарят ювелирные украшения. Через несколько мгновений открылся вид на кольцо из белого золота с блестящими маленькими камушками голубого цвета в центре. Те составляли, кажется, силуэт. Гоголь сильно не разглядывал, темно было. — Мама говорила, что с ним отец сделал ей предложение. Хотела мне передать, к свадьбе подарить. — сообщила Коё, с лёгкой печальной улыбкой. Следующим делом она доставала различные семейные украшения, рандомные вещи, с которыми, кажется, было связано много важных воспоминаний, известных лишь брату с сестрой. Постепенно лица обоих мрачнели и становились всё более грустными. Когда в руки Озаки попала разбросанная по дну шкатулки стопка совместных семейных фотографий, та сморгнула с тёмно-рыжих ресниц слёзы. Последним оказался лист бумаги с прощальным письмом от родителей. Коё с Чуей вместе, стоя на рыхлой земле с остатками травы, читали его. Коля не лез, решив, что это дело семейное. Йосано, видимо, разделяла такую же позицию, раз стояла чуть поодаль. Под конец Озаки закрыла лицо ладонями, под которыми текли влажные дорожки. Чуя заключил её в объятия, прижимая к себе, и уткнулся лицом в растрёпанные волосы сестрицы. Накахара, возможно, тоже пустил какую слезу. Этого было не видно. Никто ничего не говорил. Тишину ночного леса разрезали лишь редкие, практически беззвучные, всхлипы и шуршание листьев от ветра. Спустя некоторое количество времени, Гоголь отошёл в сторону, собирая лопаты и различные принадлежности. Коё и Йосано остались на поляне, о чём-то разговаривая, обнимаясь и попутно небрежно загребая грязными кроссовками вырытые ямки. Компания вернулась в дом, дабы отнести инструменты обратно. Коробки первой необходимости пришлось усердно загружать в багажник. Озаки успокоилась ещё на выходе из леса, поэтому сейчас просто вела себя тихо. Сама на себя была не похожа. Да и Чуя ничем не лучше. Уехали они под лучи восходящего солнца и сонные зевки. Николай, как добропорядочный гражданин и друг по совместительству, развёз всех по домам, оставаясь при этом безумно уставшим, но по-прежнему вяло улыбающимся. Чудо то, что с машиной Шибусавы за эту поездку ничего не случилось. Гоголь наконец-то поплёлся в своё жилище, еле перебирая ногами. Соседа по комнате там не обнаружилось. Коля сбросил кеды, которые были все в прилипшей грязи, листьях и пыли к другой обуви под крючками для верхней одежды, прибитыми ещё со времён проживания тут одного Шибусавы. Усталость ломила всё тело, мышцы ужасно ныли, руки болели, а глаза слипались. Хотелось завалиться спать, плевать где, хоть на полу. Гоголь ополоснул руки в холодной воде, дабы отмыть от остаток приключений, и бухнулся на кровать, даже не потрудившись переодеться в чистую одежду. Он весь в пыли и поту, но недостаток отдыха отразился слишком сильно, чтобы мысли об этом всплывали. Мыслительный процесс как-то вообще не шёл. Самое худшее впереди. Ведь по пробуждению Николай вспомнит, что проспал концерт.