Случайный апофеоз

Подушечки пальцев приятно покалывало при каждом нажатии на гладкое дерево, словно лёгкий разряд электрического тока проходился по конечностям. Фёдору всегда нравилось это чувство, ещё с самого детства. Чувство, что ты делаешь нечто значимое. Для самого себя в первую очередь. Как только начиналась музыка, всё вокруг меркло на фоне прекрасных звуков и ощущений. Кучи взглядов, прикованных к нему одному, множество людей, сидящих на своих местах, организаторы, преподаватели, спонсоры... Абсолютно все отходили на второй план. Достоевский растворялся в любимом занятии, прикрывая тёмные ресницы. Музыка помогала очистить голову от ненужных мыслей, переживаний. Они размывались бесформенными объектами, плавая где-то в отстранённом пространстве. Весь мир сжимался в одной конкретной точке — в инструменте, что помогал воплощать задумы в жизнь. Глядя на Фёдора в деле можно было смело сказать: запри парня в тюремной камере, без еды, воды и благ цивилизации, он умрёт не от появившихся трудностей, или банально потребностей человеческого организма, а от невозможности вливать свою душу в музыку, переплетая с нотами, точно нитям. Говорят, время лечит. Достоевский считал, что для каждого существует своё лекарство. Его личное лекарство, проверенное долгими годами, несменно оставалась исключительно музыка. Непоколебимость и флегматизм, в свою очередь, являлись вечными спутниками по жизни. Фёдору было откровенно плевать на мнение судей, спонсоров и такое количество внимания со стороны незнакомых людей. Когда он садился за фортепиано, то остальной мир валялся где-нибудь под забором консерватории, способный лишь прислушиваться к отдалённому звучанию клавиш. Это не высокомерие. Достоевский знал: то, что творилось его руками — это искусство. Ибо за искусство принято платить соответствующую цену. Зарабатывать несходящие с пальцев мозоли, глубокие синяки под глазами, от цепочки бессонных ночей за инструментом и с крепким кофе. Доводить до совершенства, выкручивать способности на максимум, и потом с каждым днём этот самый максимум увеличивать. С виду могло показаться, что Фёдору давалось всё легко — и это в некоторой степени правда, ведь во время процесса он полностью погружался и плыл по течению, однако вкладывать душу зачастую бывает мало. Нужно ещё и прикладывать усилия. Достоевский чувствовал инструмент, за который садился, и безоговорочно доверял телу. Пальцы пробегались по клавишам быстрее, чем мозг успевал что-либо скоординировать. Мозг в такие моменты отключался. Оставались лишь чистые инстинкты. И, стоило выступлению закончиться, на глаза попался один из зрителей. Он казался каким-то странным. Фёдору не приходилось раньше встречаться с альбиносами, а судя по бровям, бледной коже и цвету глаз, этот парень был как раз из таких людей. И нет, не то, чтобы Достоевский когда-либо сильно интересовался людьми, или делил их на странных только из-за особенностей организма, но... С этим было что-то не так. Взглядом им удалось встретиться всего на несколько секунд, прежде чем исполнитель успел уйти за кулисы. Перед ним всё ещё стояла прошедшая картина. Белоснежная коса разместилась на плече, неотрывный, полный непонятной эмоции, взгляд одного глаза, почти такого же жёлтого, как утреннее солнце летом. Второй глаз прикрыт чёлкой, поэтому цвет не разобрать. На Фёдора, бесспорно, смотрели люди и до этого, публичное выступление не первое. Однако в этом что-то определённо было. Ему всегда нравилось всё красивое, необычное и отличное от серой массы. Жаль только, что такое попадалось донельзя редко. Впрочем, в этом и очарование. Если уникальных кадров будет слишком много, то уникальность распадётся и потеряет своё великолепие. Достоевский подумал, что не стоит придавать значения такой ерунде, спустившись в холл с сумкой из гримёрки на плече. Ожидаемо толпа людей потянулась за ним. Некоторые с букетами цветов, горящими лицами и заплаканными глазами, а некоторые просто за компанию, чтобы посмотреть на движение. Фёдор тихо вздохнул, выходя на улицу. Это не тронуло душу. Достоевскому приносит некое удовольствие дарить каплю искусства окружающим, но его искусство далеко не для всех. И он играет в первую очередь для самого себя. К тому же, внушительное количество незнакомых людей совсем не вызывало чувство комфорта. Легче будет затеряться в толпе и пойти домой со спокойной душой. До следующего этапа конкурса время есть, хоть Достоевский и не сильно интересовался результатами. Всё было очевидно. Сзади послышалась тихая ругань. Видимо, в таком столпотворении кому-то не повезло лишиться ног. Фёдор глянул в ту сторону. Всего на долю секунды. И там стоял тот самый парень из зала с белыми волосами, который... Ругался с лужей и материл именно её? Достоевский тихо фыркнул, поспешив скрыться с места преступления. Значит, этот сумасшедший с остальными бежал за ним через весь зал, да так усердно, что под ноги не смотрел? Фёдор качнул головой, прогоняя лишние мысли. Это даже несколько смешно.

* * *

— Ты ведь понимаешь, что это значит? — Куникида поправил неизменные очки в квадратной оправе, отпивая свой чай. Достоевский поднял на него скучающий взгляд и оторвался от разглядывания чужого французского бульдога на улице через окно. Женщина, что являлась хозяйкой собаки, как раз несколько минут назад перед ними покупала себе латте с шоколадным сиропом. — Что мне теперь будут названивать? — Фёдор безразлично склонил голову чуть на бок, глядя на хмурого Куникиду Доппо. В голове невольно вырисовался, под таким-то взглядом, образ доски в чистом классе и журнала в руках. А что? Куникиде бы пошло работать в какой-нибудь школе учителем, скажем, математики. Размахивать линейкой, ходить по коридорам быстрым шагом, вымогать у детей домашнее задание, угрожая плохой оценкой... Удивительно, насколько глупые мысли могут прийти в голову, когда нет за что зацепиться. Даже беседа с тем французским бульдогом была бы более занимательной, чем этот диалог с Доппо. — Ты выиграл конкурс, Достоевский, — Куникида устало потёр виски подушечками указательных пальцев, на несколько секунд зажмурившись. Оно и не удивительно: возникало ощущение, будто тот работал парочку дней подряд без перерыва на сон. — Логично, что к тебе теперь будет повышенное внимание спонсоров. Многим бы хотелось забрать молодой талант под своё крыло. — Выбор остаётся за мной. — Фёдор пожал плечами, насмешливо улыбнувшись, и продолжил помешивать ложкой чёрный чай в чашке. — Да, это так. Именно поэтому тебе стоит относиться к этому серьёзнее. — Доппо вздохнул и затих на неопределённый срок, постукивая по поверхности стола пальцами. Те отбивали незнакомый Достоевскому ритм. — Я не спрашивал совета. Куникида фыркнул. Фёдор сразу показался ему со своими особенностями, но кто же знал, что в эти особенности будет входить проблематичный характер. Вроде улыбается в лицо, а вроде в следующий момент за твоей спиной строит планы самостоятельно и размышляет о делах насущных. И всё при парне было. И ум острый, и талант к музыке и стрессоустойчивости хоть отбавляй. Ставила пятно на это вещь под названием «закрытость». Сколько не пытался, у Доппо никогда не получалось нормально понять ход мыслей Достоевского. Нить ускользала, стоило оказаться на уровне ладони. Иногда казалось, что вообще не существует в этом мире человека, способного по-настоящему проникнуть в душу Фёдора. «Не удивительно, что они с придурком Дазаем спелись, — мимолётно рассуждал Куникида. — Одного поля ягоды». — Так... Ты ведь забрал денежный приз? — нарушил молчанку Доппо, обращая внимание на собеседника. Тот уже успел отложить ложечку в сторону, попивая свой чёрный чай. — И на что планируешь потратить? Достоевский потупил взгляд в ближайший столик, словно определялся, удостоить ли Куникиду чести ответом на вопрос. Доппо подобная манера немного раздражала. — Ещё не решил точно. — проговорил Фёдор, оторвавшись от исследования небольшой лужицы разлитого кофе около входа. Неаккуратная официантка побежала в комнату для персонала, дабы убрать. — Значит, у тебя вся сумма осталась? — Половину отправил дедушке. — Ясно. Доппо решил, что лучше дальше тему не пытаться развивать. О себе Достоевский разговаривать не слишком жаловал. — Номера заинтересовавшихся тобой людей я уже дал. Мою работу можно считать выполненной. — Куникида поднялся на ноги, подбирая свой портфель, и глянул на Фёдора, сделавшего то же самое. — Полагаю, что на этом наше увлекательное времяпровождение заканчивается. — Достоевский легко ухмыльнулся, двинувшись к выходу из кафе. Лишь через минуту Куникида понял, что этот скользкий змей без предупреждения оставил счёт на него. Прохладный ветер скользнул по щекам, заставляя кожу покрыться мелкими мурашками. Пришлось натянуть белую шапку-ушанку получше. Тот самый бульдог пускал слюни и смотрел на Фёдора, тихо тявкая. Хозяйка собаки недовольно покосилась на юношу, утягивая питомца за поводок в сторону какого-то продуктового магазина. Достоевский бесшумно фыркнул. Этот пёсик заставил его вспомнить об ещё одной знакомой собаке, из-за чего маршрут к общежитию университета немного поменялся. Сначала Фёдор купил пачку жидкого собачьего корма с кусками мяса. Тот, что был в сумке, недавно протух и потому полетел в мусорное ведро. — Родион. — позвал Достоевский негромко, подходя ближе к своему жилищу. Он резко свернул в бок и направился к неприметной деревянной пристройке. Раньше тут был некий сарайчик для принадлежностей уборщика, однако сейчас просто развалины, походившие на будку. Фёдор присел на корточки, открыв пачку корма. Перед ним через мгновение показалась мохнатая морда тёмного пса. Розоватый язык свисал книзу, попадая каплями слюны на укрытую редкими снежинками землю. Достоевский улыбнулся уголками губ, высыпая закупленную пищу рядом. Родион благодарно гавкнул, покрутился вокруг своей оси и принялся есть. Фёдор за этим просто наблюдал. Эту животинку он встретил ещё год назад, на втором курсе. Видимо, та была бродячей и случайно зашла в их район. Грязная, побитая жизнью, худая и жалобная. Достоевский был равнодушным к животным всю сознательную жизнь. Пока другие дети играли во дворе с каждым бродячим псом, заводили себе котов, хомячков да рыб, Фёдор отдавал предпочтение книгам, старенькой дедушкиной виолончели и тишине, без шерсти и вонючих «подарков» на ковре. Родион ничем не отличался от остальных. Обычная дворняжка, таких миллионы. Достоевский тогда заметил, что он не скулил. Не просил еды, не цеплялся к любому прихожему, или не рычал на всех и вся. Просто побитая жизнью собака, которая полагалась только на себя, ни у кого ничего не требуя. Фёдор с нечего делать кинул тому свой бутерброд и ушёл на пары. Вот так и познакомились. Родион умным псом был. Глаза такие проницательные. Вот посмотришь и мысли приходят, будто всё этот комок густой чёрной шерсти понимает. Родион умел слушать и приспосабливаться. Некоторые собаки в условиях улицы дохли по углам, на дороге и в других местах, а этот вот — жив, относительно здоров, благодаря помощи Достоевского, и вполне спокойно проводит свои дни в импровизированной будке. Связь между ними чувствовалась. Как у хозяина со своей верной собакой. Была бы воля — Фёдор забрал бы Родиона к себе в комнату. Проблема лишь в том, что у Дазая непереносимость собак и в общежитии заводить животных нельзя. Так и выкручивались по сей день. — Наелся? Пёс широко зевнул, подошёл ближе и упал головой на носки ботинков Достоевского, свернувшись на них клубком. Фёдор усмехнулся, поглаживая ладонью мохнатую спину и почёсывая живот. Осаму при виде такой картины точно рассмеялся бы. Да вот этот вот Достоевский, весь такой отстранённый и недосягаемый, с бродяжкой нежиться? Абсурд! — Мне пора уходить. — Фёдор тихо выдохнул, убирая руку от шерсти, и выпрямился на ноги. Родион поднял на него свои большие карие глаза, жалобно скульнув. Достоевский в ответ покачал головой и стал отходить дальше. Собака ещё некоторое время смотрела вслед отдаляющейся фигуре, после чего скрылась за углом. В комнате оказалось на удивление пусто. Фёдор бросил сумку на кровать, повесил пальто на крючок и прошёл на кухню, поставив алюминиевый чайник на плиту. Если Дазая дома нет, то скорее всего тот пропадает где-то у кохаев. Дазай вообще популярностью в университете определённой пользовался, особенно среди женской аудитории. Знали бы бедные влюблённые дамы, что Осаму интересовал рыжий паренёк под метр шестьдесят с архитектурного, то попадали бы в обморок. Эту информацию, пожалуй, знали пока только доверенные лица. В памяти неожиданно всплыл образ Люси Монтгомери. Девушкой она была своеобразной, с характером. Фёдор с ней никогда нормально не общался, но недавно слышал разговор по телефону. Подслушивать было незачем, Люси злобно кричала чуть ли не на всю комнату, где после выступления собирались конкурсанты. Проявив должное внимание к некоторым отрывкам разговоров, Достоевский сделал вывод, что тот беловолосый паренёк в зале являлся одногруппником Монтгомери и пришёл на концерт по её просьбе. Удалось также выяснить, что заинтересовавший его альбинос, похоже, планировал прийти и на последний этап, но по какой-то неизвестной причине так и не явился. Люси тогда выглядела злой, нервной и уставшей одновременно. Благо, эта сцена происходила после её собственного выступления. Монтгомери, вообще-то, довольно способная. Просто с Фёдором соперничать крайне проблематично. Раздался надоедливый звук закипевшего чайника. Достоевский достал кружку и пакетик с заварным зелёным чаем, опуская в воду. Фёдор благополучно забрал кружку с собой в комнату и уселся за рабочий стол, включая ноутбук. Пока рядом нет никаких мешающих забинтованных объектов с дурацкими шутками, то можно спокойно поработать в тишине. И сделать некоторые задания по университетским вопросам. Это помогало избавиться от назойливых мыслей, неустанно посещающих голову. Достоевский брался за столько подработок, сколько позволял график. Он иногда писал колонки для журналов и газет на музыкальную тему. Платили не много, однако того было достаточно для базовых потребностей в некоторых ситуациях. Ещё бегал на подработку в магазин музыкальных инструментов, что расположился неподалёку от универа, и бывало писал курсовые другим через интернет. В магазинчике каждодневно работал Акутагава. Бегал туда после пар, насколько Фёдор знал. Они учились в одном университете и были неплохо знакомы. Достоевский потерял счёт времени, поэтому не сразу заметил, как в один момент в нос ударил лёгкий запах дыма. Фёдор уже успел предположить, что забыл выкрутить конфорку после снятого чайника на место, как увидел перед собой улыбающиеся лицо Дазая с сигаретой в руке. Во второй тот держал вязаную широкую ленту в красно-жёлтых тонах и крючок. — Что ты опять удумал? — пробурчал Фёдор, открывая окно. — Почему таким обречённым тоном? — Осаму усмехнулся, выдыхая ядовитый клубок дыма в лицо соседа по комнате. — Ну, да, было один раз, когда я — по чистой случайности! — сломал себе руку, спустившись из нашего этажа по трубе, но это ведь не значит, что все мои идеи плохие! Достоевский, приглушённо кашлянув и слабо поморщив нос, недовольно покосился на сигарету в дазаевских руках, ничего не ответив на очередные оправдания. — Шарфик вот связать решил. — Дазай плюхнулся на свою расстеленную кровать, сбросив кроссовки на пол. Фёдор вздохнул и, потирая пальцами переносицу, повернулся корпусом на стуле в сторону Осаму. Второй докурил и выбросил окурок в банку на подоконнике, с кучей таких же остатков. Музыканту не нравилось, когда Дазай курил в их комнате, чего никогда не скрывал. А Дазай умело игнорировал. Этакая идиллия. — С каких пор ты вяжешь? — спросил Достоевский, удивлённо выгнув бровь. — С этих самых! — Осаму весело посмеялся и, смешно высунув язык, принялся делать какие-то петельки крючком. — Меня Гин-чан научила. Я у неё был. — У меня даже есть догадка для кого ты вяжешь это подобие шарфа. Потом скажешь, как Чуя-сан на это отреагировал. — Заткнись. Фёдор насмешливо фыркнул. Дазай, пускай зачастую абсолютно непредсказуем, тоже временами ведёт себя как влюблённый идиот. Стоит ли его винить в этом, если всё равно методы выходят эффективными? Сколько бы Накахара это не отрицал, их отношения с Дазаем неизбежны. Достоевский помнит, как на первом курсе Осаму, весь взволнованный и сердитый, рассказывал про «наглого карлика с архитектурного», который в первую же неделю поставил ему подножку. Удивительно, как быстро отношения заядлых врагов перетекли в статус друзей, а затем и во взаимно влюблённых друзей. Фёдор никогда подобных тем не понимал. Отношения, любовь, чувства — всё это для него за гранью понимания. Достоевский представлял своё будущие в виде небольшой минималистичной квартирки с фортепиано, виолончелью и удобными подоконниками. На них было бы комфортно писать несложные композиции. Не для публики. Для душевного равновесия. — У тебя скоро задница квадратной станет. — Дазай прыснул, разминая затёкшую руку в воздухе. — Моя задница — последнее, что должно тебя интересовать. — ответил Фёдор и продолжил что-то усердно печатать на своём ноутбуке. Осаму закатил глаза. Складывалось такое впечатление, будто Достоевский на этом чуде техники жениться собирается. — Да ладно тебе, иди прогуляйся, подышишь свежим... — Тебе опять что-то от меня нужно? — Тц, догадливый какой, — протянул Дазай наигранно обиженным тоном. — Сходи в магазин, а? У меня сигареты закончились и продуктов бы надо купить. А я не могу, ты знаешь, как нас заваливает Фицджеральд-сенсей под конец сессии. Мне столько всего надо подготовить, ужас! — И с чего я должен тебе помогать? У меня куча работы. — Ну, Фе-е-едя. — Осаму отвлёкся от своего занятия и щенячьими глазками посмотрел на собеседника. — Сходи, будь хорошим другом! Иначе я умру с голоду и мой труп будет разлагаться прямо на твоей кровати. И вонять. Фёдор тяжело вздохнул, поднявшись из-за стола. Самодовольная лисья улыбка Дазая была успешно проигнорирована. Телефон скользнул в карман пальто вместе с потёртым кожаным бумажником коричневого цвета. — Это будет твоим подарком на Новый Год. — Достоевский издевательски ухмыльнулся, открывая входную дверь. — Эй! Тогда я на Новый Год отвезу тебя спящего в морг и надену бирку на ногу. Тебя, с такой бледностью, там за своего на раз-два примут. — получил он в спину, прежде чем дверь закрылась с тихим звуком. Закатное солнце скрывалось за горизонтом также стремительно, как и на небе появлялись редкие точки звёзд. Достоевский возвёл глаза к небу, не потрудившись следить за дорогой, и врезался в дерево, тихо ворча себе под нос. Дазая придушить надо бы, да вот руки марать не хотелось. Фёдор хмыкнул, пряча покрасневшие от холода ладони в карманах тёмного пальто. Мерзляк по натуре своей зимой страдает в особенности. В подобные моменты вспоминались тёплые вечера в доме дедушки под звуки старенького радио с чаем и хлебом с яблочным вареньем. Достоевский, вообще-то, это варенье не очень любил, ибо то казалось ему слишком сладким, но почему-то отказываться от него было невмоготу. Чай Фёдор полюбил ещё очень давно и пил его по сей день каждодневно. Без хотя бы одной чашки чая настроение сливалось мгновенно. Магазин был недалеко от дома, так что Достоевский добрался до него быстро. Получилось бы быстрее, не будь шаг неспешным, прогулочным. Он достал свой телефон, проверяя список нужных продуктов, в который, хмурясь, добавил пункт в виде пачки сигарет. От их запаха организм никаких ощутимых повреждений не получал, ибо Фёдор давно привык, но сам факт курения вызывал отрицательные чувства. В корзинку полетел хлеб, пачки лапши быстрого приготовления и в следующем отделе немного овощей. Достоевский ходил по рядам, собирая продукты, и отвлекаясь на какие-то свои мысли в основном на тему работы. Как вдруг до ушей донёсся девичий голос ребёнка с обрывком фразы «беленький дяденька». Неведомо почему Фёдор решил повернуть голову на звук. За стендом с мармеладом скрылась белоснежная коса волос. Достоевский смотрел несколько секунд в ту точку, где мгновение назад показалась фигура беловолосого человека, после чего тряхнул головой, отходя на кассу. Нечего думать о всяких глупостях. В конце концов, людей с крашенными волосами куча. Может, ему просто показалось. Почудилось. В глазах и так вечно скакали ноты, смешиваясь в несуразную кашу. Вполне мог и привидиться образ слегка зацепившего безумного парня из зала. Безумного, потому что только таковой будет бежать через всю консерваторию за незнакомцем, а потом яростно материть несчастную лужу, будто сгусток воды имел возможность ответить. Фёдор мысленно усмехнулся, небрежно бросая кассирше купюры. Действительно чистой воды безумие. Достоевский забрал пакет, сжимая ручки в тонких пальцах, и по памяти поплёлся к выходу. Задерживать очередь своими ненужными рассуждениями не собирался. — Прошу прощения, — Фёдор выдохнул, понимая, что в своей задумчивости по случайности врезался в какого-то человека. А когда взгляд пал на разбросанные по полу яблоки, то вовсе беззвучно выругался, лишь незаметно пошевелив губами. — Я... Достоевский запнулся на полуслове, заметив, кого именно сбил. Жёлтый глаз, те самые волосы и непонятная эмоция на лице. Сомнений больше возникнуть не могло, Фёдор ведь не слепой. К слову, об этом. С правого глаза чёлка съехала, из-за чего стало видно, что он у знакомого альбиноса блекло-голубой. И, судя по стеклянному выражению, не видящий. Рот встреченного парня открылся, в попытке что-то сказать, и безрезультатно закрылся. Смотрел тот на лицо Достоевского, точно сумасшедшему: с широко раскрытыми глазами, удивлённо разинутым ртом и оцепеневшим телом. Выглядел при этом даже чутка очаровательно. Фёдор никогда не задумывался, что сумасшедшие в его вкусе. — Вот. — он опустился на корточки, быстро собрав все яблоки в пакет, затем с чистой совестью самостоятельно сунул в руку «сумасшедшего». Достоевский загляделся на чужое лицо дольше положенного и двинулся к улице, желая сгладить несколько неловкую ситуацию. А что говорить? Причин для общения у них абсолютно нет, знакомство тоже не прошло, если подумать. Встретились взглядами на концерте. Больше ничего их не связывало. — Стой! — рукав пальто внезапно схватили чьи-то пальцы. Фёдор повернулся к источнику выкрика, удивлённо вскинув бровь. Белоснежка топтался на месте и закусывал нижнюю губу, отводя взгляд в сторону. — Кхм, ты не против пройтись? Могу провести тебя... Поздно всё-таки. — на щеках того залёг лёгкий очаровательный румянец. Достоевский секундно усмехнулся. Сумасшедшие определённо в его вкусе.