Случайный апофеоз

Длинные пальцы плавно перебирали огненные кудри, чуть наматывая и сплетая в небольшие косички. Дазай шумно выдохнул, пока Чуя удобно устроился головой на его коленях, расслабленно прикрыв пушистые ресницы. Этот парень, сколько Осаму его знает, всегда был настоящим ураганом. Стихийным бедствием. Серьёзно, намного проще было бы найти себе какую-нибудь смазливую девушку, которой достаточно пополнения баланса на кредитке, или хорошо проведённой ночи, чтобы безоговорочно тебя любить, чем попытаться сделать своим такого говнюка, как Чуя Накахара. Так действительно было бы проще. Но Осаму Дазай, в свою очередь, всегда шёл окольными путями, игнорируя обыденный вариант. Внимание привлекало нечто необычное и прекрасное. Чуя прекрасен в своей грубости. В своих сжатых от злобы кулаках, острых чертах лица и в некоторых моментах ледяных голубых глазах. Осознанно это началось полгода назад, когда в голове впервые появилась мысль, что поцеловать Накахару стало желанием. Неосознанно ещё раньше. Возможно, в тот момент, когда Чуя поставил ему подножку в университетском кафетерии на первом курсе. Мозги напрочь отшибло. Дазай отбитый на голову, раз влюбился в подобного человека, но ему это определённо нравится. А ещё он поймал себя на мысли, что разглядывает Накахару прямо сейчас. — Ты во мне так скоро дырку прожжёшь. — фыркнул Чуя, улыбаясь уголками губ. — Ты просто красивый, вот и всё. — Я знаю, Осаму. По спине пробежались мурашки от того, как Накахара произносил его имя. Правда, это нечто. Звучит восхитительно. Судя по ухмылке рыжего, тот явно это прекрасно понимал. Так нагло пользовался слабостью. Дазай ненавидел, когда его слабостями пытались пользоваться, однако сейчас был совершенно не против. — Видишь? Это мои бабочки в животе дают о себе знать! — Осаму рассмеялся, когда тишину в комнате разрезал приглушённый звук бурчания из живота. — У тебя урчит живот, потому что ты хочешь жрать, придурок. Чуя очаровательно закатил глаза, открывая взору не менее очаровательные ямочки на щеках от лёгкой полуулыбки. Дазай наклонился ниже, запечатляя поцелуй на лбу. — Я пойду, гном. Мне ещё надо к Федьке заскочить, перед тем, как он в свою Россию-матушку свалит. — Пиздуй давай, — Накахара приподнялся, коротко чмокнул в губы и поднялся с кровати, лениво потягиваясь. — И ещё раз назовёшь меня гномом — откушу тебе язык. — Брось, тебе-то мой язык ещё очень даже пригодится. — Дазай ухмыльнулся и демонстративно высунул язык между сложенных в кольцо двух пальцев. И поспешил скрыться в коридоре, пока в спину не бросили какой-нибудь тяжёлый предмет. По коридорам, вообще, бегать нежелательно, но Осаму никогда также не был приспешником порядков. Правила созданы для того, чтобы их нарушать. Дазай быстренько пронёсся мимо Ацуши с Акутагавой, которые, кажется, как раз собирались пойти прогуляться. Свидание себе устроили, голубки. В любом случае, не его дело. Главное успеть к выезду Фёдора и заодно попробовать в очередной раз выведать у него нужную информацию. Достоевский как раз запихивал в чемодан последние вещи, когда в комнату влетел Осаму, бухнувшись на свою кровать, вероятно, дабы отдышаться. Фёдор поднял на новоприбывшего вопросительный взгляд, однако ничего не сказал, застёгивая молнию чемодана. — И надолго ты к своему деду улетаешь? — Дазай перевернулся на бок, подпирая голову рукой. Кофта съехала в сторону, обнажив перевязанный плотным слоем бинтов живот. — На пару дней всего. — Достоевского качнул головой, снимая чемодан на пол. — Ты ведь поэтому так быстро с бара недавно ушёл, да? Он тебя пригласил? Ты тогда говорил, что тебе дед позвонил. — Мг. Фёдор тихо выдохнул, натягивая на голову свою несменную шапку-ушанку. Постоянно её носит. Осаму даже как-то пытался найти в ней протёртые дырки. Или вшей. Оба варианта безрезультатно, к слову. — Может прекратишь ходить вокруг да около и скажешь, что случилось в тот день? После того похода в магазин ты вёл себя странно. Ходил задумчивый, рассеянный и сам не свой. Вечно работал. Я же поэтому тебя в бар и потащил, думал, развеешься хоть. А ты вот — слинять решил. — Дазай переместился в сидячее положение, недовольно нахмурившись. Достоевский знал, что это наигранно и соседу по комнате просто интересно. За время их совместного проживания изучить артистичные навыки Осаму довольно легко. К тому же, тот умело их демонстрирует при любом удобном случае. Хоть Оскар выдавай на месте, честное слово. — Ничего, что требовало бы твоего повышенного внимания к моей скромной персоне, — музыкант потянул металлическую ручку вниз, другой рукой подкатывая чемодан на колёсиках. — И я в жизни не поверю, что являюсь первым человеком, желающим сбежать от тебя в другую страну. Входная дверь за ним захлопнулась. Фёдору показалось, что он даже услышал протяжный недовольный стон Дазая.

***

Фёдор прижался щекой к холодному стеклу, затем сразу отстранился, вспомнив, какими пыльными и грязными бывают окна в общественных автобусах. Запах пота, терпких дамских духов и колбасы, кстати, ничуть лучше не делал. В висках на мгновение запульсировала острая боль, заставляя слабо поморщится. Достоевский достал пачку таблеток от головной боли из небольшого рюкзака, выдавил на ладонь две пилюли и глотнул, запив водой из бутылки. После перелёта голова раскалывалась. Такое случалось нередко, поэтому Фёдор достаточно привык, чтобы не обращать внимания. Сегодня ситуация отличалась: не хотелось портить посещение дедушки мигренью. Остановка оставалась такой же, какой он её помнил по приезде в последний раз. Ржавчина на железных перилах поползла по всей длине. Достоевский с мелким усилием подтянул чемодан на бордюр и, оглянувшись вокруг, двинулся к квартире дедушки. Расстояние не такое уж и далёкое. Нужно лишь пройтись по влажному после недавнего дождя асфальту с чемоданом наперевес и постараться не забрызгать грязной водой из луж свои брюки. В этом городе снег выпадал в не очень больших количествах и сразу смывался частыми дождями, причём в любое время года. Странно, когда бо́льшую часть жизни называл эту страну своим домом, а теперь прилетаешь только на праздники, в редких случаях. Фёдор хмыкнул, бросая взгляд на закрытую кафешку с перекрытыми белой фанерой окнами и какой-то потёртой табличкой. Раньше, ещё в школьные годы, ему нравилось забегать сюда после занятий, брать большой стакан кофе, или чая, и уходить в парк около квартиры дедушки, чтобы посидеть и спокойно почитать книгу, сделать домашние задание, если наличие нужных учебников в рюкзаке это позволяло. Когда Достоевский приезжал сюда в последний раз, то оно ещё работало, хоть и выглядело намного беднее. Сейчас это избитое заведение полностью закрылось. Изжило своё. Дедушка часто говорил, что всё живое рано или поздно уйдёт из нашего мира. Ничто не вечно. Главное уйти в нужный момент. Фёдор искренне надеялся, что он не про себя говорил, хотя и прекрасно понимал всю суть. — Какие люди! — послышался отдалённо знакомый голос со стороны, за чем последовал лёгкий тычок в плечо. Достоевский обернулся, вырвавшись из потока бессвязных мыслей. Перед ним нарисовалось улыбающееся лицо Ивана Гончарова. Бывший одноклассник был высоким, с перекрашенными в блекло-голубой волосами и сероватыми глазами. Странный цвет, на самом деле. В школе его поначалу недолюбливали из-за специфического выбора цвета волос, но потом все привыкли. Часто почему-то зарабатывал себе синяки и всякие травмы головы, поэтому периодически ходил с белой повязкой бинтов на лбу. Как-то даже шутил, что это специально так — для образа. Иван плохим парнем не был, восхищался Фёдором, его интеллектом и способностями. Гончаров с гордостью заявлял, что они с Достоевским чуть ли не друзья. Достоевский же просто считал одноклассника удобным. Чем-то манерой напоминал Николая Гоголя, только порядком хуже. Конечно. Николай являлся единственным в своём роде. Это можно было понять даже за небольшой срок знакомства. — И тебе добрый день, Иван. — Фёдор тихо выдохнул, игнорируя протянутую для рукопожатия ладонь. Гончаров неловко улыбнулся, видимо, забыв про темперамент собеседника, потому поспешил убрать руку за спину, будто ничего такого тут не было. — Давно не виделись. — Иван бросил взгляд на чемодан, коротко качнувшись на пятках. — Воистину. — Фёдор тихо вздохнул, откидывая мешающие пряди чёрных волос с лица. — Ты как засел в своей Японии, так и не выловить тебя. Весточку бы какую подкинул. Слушай... Мы ведь тебя ничем не обидели? — Гончаров замялся, накручивая выкрашенный локон на указательный палец. — После того случая с твоим отцо... — Не стоит, — перебил Достоевский, подняв руку в жесте с просьбой замолчать. — Ничего такого. Забудь. Иван облегчённо выдохнул, похлопав Фёдора по плечу. Второй недоброжелательно скосился на чужую ладонь, однако ничего не сказал. — Вот и славно. А то я уж волноваться начал. Я у твоего деда как-то спрашивал, почему ты не приезжаешь, а оказывается, что изредка всё же бываешь у нас. Думал, не заходишь поздороваться, потому что обидел тебя чем... — Гончаров хрустнул шеей, издав неприятный звук. — Раз так, то отлично. Вот мой номер. Мы с ребятами из школы собирались затусить буквально на днях. Напиши, позвони, может, встретимся. Уверен, Пушкин будет рад тебя видеть. Фёдор посмотрел на Ивана, который достал из своей сумки тетрадь с карандашом, начеркал на ней свой номер и вырвал кусок, протянув ему. Достоевский весь этот монолог никак не прокомментировал, молча забирая клочок бумаги с номером. Иван попрощался и пошёл дальше по улице, несколько раз оборачиваясь в сторону Фёдора, чтобы снова помахать и улыбнуться. Это то ли раздражало, то ли забавляло. Достоевский фыркнул себе под нос и поспешил наконец-то добраться до пункта назначения. Около подъезда он выкинул бумажку с номером в ближайшую урну. Стены были разрисованы всякими граффити и непристойными словами, с потёртой краской, грязным ведром и шваброй в углу. Лифт был занят, поэтому Фёдор решил не ждать и подняться по ступенькам самостоятельно. Вспомнить былое, так сказать. В подъезде воняло смесью пота, пыли и сырости. День уборки явно не сегодня. Казалось бы, район действительно не плохой. Квартиру дедушка купил уже давно, ни в какую не собираясь с неё съезжать. Обжился слишком. Своё место покидать тяжко. Достоевский достал ключи из кармана пальто, открывая входную дверь. — Дедушка, я дома. — губы тронула лёгкая полуулыбка. Казалось, в этом месте время застывало. Ничего не менялось. Та же серая шляпа на тумбе, та же куртка на вешалке и в таком же порядке поставленная обувь. Тот же запах старых книг, малинового чая и домашнего яблочного варенья. Дед любил его по сей день. — Добрый день, Фёдор Михайлович. — отозвался Тимофей, неспешным шагом подходя к внуку. Вокруг рта, растянутого в улыбке, залегли морщины. — И вам не хворать, Тимофей Алексеевич. — Фёдор усмехнулся, снимая с головы импровизированную шляпу. Дедушка посмеялся, обнимая его за плечи. В нос ударил странноватый запах непонятных лекарств вперемешку с уже знакомым малиновым чаем. Достоевский слабо нахмурился, но ничего не спросил, поглаживая старика ладонью по спине. — Ладно, хватит с тебя. Иди сначала вещи разложи. — Тимофей издал хриплый смешок, отступая на шаг. Старческая костлявая рука чуть дрогнула на деревянной трости, что помогала тому нормально передвигаться. Семьдесят один как-никак внушительный возраст. Фёдор послушно кивнул, сбросил ботинки, снял пальто с шапкой и покатил чемодан в свою бывшую комнату, где жил до переезда в Японию. Там всё тоже оставалось по-прежнему. Большой деревянный шкаф, книжная полка (некоторые книги пришлось оставить, ибо все перевезти не представилось возможности), кровать с тем же застиранным покрывалом и тёмный письменный стол. Те же шторы, вид из окна на знакомую улицу и большой подоконник, на котором было удобно учить уроки и читать. Даже старенькая виолончель стояла в углу без единой пылинки. Достоевский ностальгически улыбнулся краешками уст, открывая чемодан. Вещей он взял не очень много, предпочитая путешествовать без лишнего груза, поэтому на обустройство жилища толком не ушло времени. Дверь еле слышно скрипнула. В комнате появился дедушка, цепляясь взглядом за музыкальный инструмент в углу. Фёдор знал просьбу ещё до того, как она прозвучала. — Сыграй мне, внучок. — Тимофей сел на край кровати, обратив своё внимание на юношу. Достоевский качнул головой, потирая пальцами шею. Понятно почему его отправили раскладывать вещи сразу с порога. — Я больше на пианино сейчас перешёл. А на ней давно не играл. — задумчиво протянул он, спокойно вздохнув. — Сыграй мне на старость лет, пожалуйста, — пожилой мужчина слабо улыбнулся, утирая костяшками пальцев уголки глаз. — Мало ли, коньки отброшу, а так твою игру и не послушаю! Не заставляй бедного меня умирать с сожалениями! — Не говори так. — Фёдор бросил укоризненный взгляд на Тимофея, посмеивающегося от такой строгости. Выбора не оставалось. Достоевский подошёл к виолончели, проводя по потёртому дереву подушечками пальцев. Именно с этого инструмента всё и началось. Любовь к музыке, её воплощение и часы наработки мозолей на мальчишечьих руках. В одном инструменте хранилась целая история. Казалось, можно было даже уловить её запах. Втянуть в лёгкие, отразив в голове воспоминания давно минувших лет. Фёдору нравилось иногда на неё просто смотреть. Это придавало некой уверенности и душевного успокоения. Чего ему как раз значительно не хватало в последнее время, когда это самое душевное равновесие выбивает одно беловолосое создание. Достоевский предпочёл бы об этом не думать, однако получается плохо. Тонкие пальцы подцепили смычок, проводя по натянутым струнам. Звучание вышло лучше, чем ожидалось. Похоже, дедушка тщательно заботился о виолончели, раз за столько времени без дела на ней не осталось ни единой пылинки. Фёдор уселся поудобнее на небольшой стул, размещая виолончель между своих ног, и прикрыл глаза, отводя голову чуть в сторону. В таком положении Тимофей видел его в последний раз давно. Пришлось незаметно смахнуть вставшие в выцветших глазах слёзы. С возрастом становишься гораздо сентиментальнее. Достоевский перехватил смычок, выбрав плавную, расслабленную мелодию, похожую на неторопливый поток реки. Единственный слушатель — зато неизменно самый важный в жизни человек — сидел, закрыв глаза и немного покачиваясь туда-сюда. Фёдор легко скользил по струнам, будто не было этого пробела в практике. Тело и сознание прекрасно помнило каждое отточенное ранее движение. Всё происходило на уровне чистых инстинктов. Если Тимофей и пожелал послушать игру внука вживую, то лучше выложиться полностью. Достоевский отрывал кусочек своей души и мастерски вплетал в ноты, заставляя рождать искусство собственными руками. В любой, даже самый старый и на первый взгляд ненужный инструмент, можно вдохнуть жизнь, если у тебя для этого есть ресурс. А Фёдор отдавал подобному всего себя. Тимофей первее всех понял, что у мальчика талант. И единственный, кто с самого начала оценил его по достоинству. В эту секунду в мелодию Достоевский вкладывал самое главное чувство — благодарность. Вкладывать в свои работы всего себя — удел поистине творческих людей, преданных своему делу. За другие ответвления профессий отвечать не брался, ибо жил он творчеством. Вкладывать свою душу. Из раза в раз отрывать от неё кусок и вливать в творение. Фёдор Достоевский к такому привык. И пускай какая-нибудь мелодия будет повтором известного Чайковского, к примеру, но она будет сыграна именно его пальцами. А значит это автоматически уже часть его души. Дедушка поднялся и аплодировал стоя. Надолго не хватило такого пыла, естественно, позже пришлось вновь схватиться за трость. — Я горжусь тобой, внук, — Тимофей усмехнулся, похлопывая Фёдора по спине. — Помяни мои слова, скоро у всех будет твоё имя на устах при одном упоминании выдающихся современных пианистов. Достоевский по-настоящему тепло улыбнулся. — В таком случае, тебе придётся съездить со мной в Японию. Ловлю на слове. — Фёдор подмигнул, бережно отставляя виолончель обратно. Они вышли из комнаты, отправившись на кухню. Светлые занавесочки скрывали маленькие горшки с кактусами. Дед всегда говорил, что за кактусами удобно ухаживать. Поливай себе изредка и смотри на то, как красиво растут без полноценного вмешательства. Достоевский поставил чайник, доставая из кухонного ящика пачку чая в пакетиках. — Ну, рассказывай, как у тебя дела там. Небось, бегаешь на переменках за сигаретами? Не боись, старпёр тебя не выдаст. — дедушка задорно подмигнул. — Ты же знаешь, как я отношусь к курению. — Фёдор тихо выдохнул, покачав головой, и стал намазывать тупым ножом на хлеб яблочное варенье с целыми кусочками фруктов. — Да знаю, знаю. Твоему папке бы это не помешало, тьфу-ты. — Тимофей чуть поёрзал на стуле, уставившись в окно. Достоевский поджал губы, оставив высказывание деда без ответа. Признаться честно, он сбежал. Сбежал от того места, где вечно вспоминал практически незнакомого себе человека. Дело в том, что Фёдор Достоевский не верил в любовь, отношения и тому подобное в своей жизни. Не видел в этом необходимости. К нему подходили знакомиться девушки. Кокетливо улыбались, строили глазки и протягивали свои номера, наспех написанные на салфетке в кафе, или любом клочке бумаги, иногда даже помадой, если другой письменной принадлежности не оказывалось под рукой. Достоевский никогда им не отказывал. Просто разворачивался, с абсолютным безразличием выкидывая чужие номера в урну для мусора прямо на глазах. Его это не заботило. Фёдор никогда не представлял себя в отношениях с кем-то. Обычно у людей хотя бы примерный типаж есть. У него — ничего. Никогда. Достоевский не собирался связывать свою жизнь с другим человеком в романтическом смысле. Раньше ему хотелось только хорошо заработать, перевезти дедушку в Японию и нормально обжиться там, точно также как в детстве и подростковом возрасте. Прошлое вернуть нельзя. Зато можно воссоздать. В голове всё окончательно перепуталось начиная с недавних пор и заканчивая по сей день. Николай Гоголь. Фёдор чувствовал себя идиотом, когда незаметно подкидывал собственный номер тому в карман, точно тем заинтересованным девушкам. Тепло губ Коли до сих пор призрачно ощущалось на его губах. Достоевский ментально помнил, какие на ощупь мягкие белоснежные волосы, какой жар исходил от дыхания со вкусом алкоголя и как разум застилала сладкая пелена. Это было что-то новое. Фёдор уже целовался до этого, но тогда было не так. Всё, абсолютно всё отличалось. В лучшую сторону, конечно. Яркая улыбка. Широкая и абсолютно очаровательная. Сумасшедший блеск в озорных глазах, безобразно громкий смех, глупые шутки, прозвища в первые минуты знакомства. Эти черты принадлежали Николаю. Единственному в своём роде. Таких людей он в прошлом не встречал. И теперь Достоевский конкретно не знает, что делать. Удивительно, как его мозг справляется с самыми непростыми задачами и нотами, однако не способен разобраться в чувствах. Говорят, у них нет алгоритмов. В этом и заключается проблема. Фёдор Достоевский способен подчинять музыкальные инструменты, вырисовывать собственными пальцами искусство, запоминать сложнейшие композиции и оттачивать мастерство до синяков под глазами, кровоточащих мозолей на руках и разрезанной на мелкие кусочки душой, но не способен понять своих же чувств. —...хотя тут его можно немного понять, мать твоя тоже та ещё вертихвостка... Эй, ты чего задумался? — Тимофей удивлённо вскинул куцую бровь, непонимающе почёсывая седину. Фёдор вздрогнул, случайно разлив капли чая на столешницу. Затем заторможено вытер кухонным полотенцем, небрежно повесив на специальный крючок, случайно задев при этом пачку каких-то таблеток для сердца, из-за чего пластинки выпали на пол. Пришлось садиться на корточки, дабы собрать. Надо бы перестать вот так внезапно уходить в себя, забывая про окружающую среду. Такое иногда играет злую шутку. — Ничего, всё нормально. — Достоевского вяло улыбнулся, ставя на стол тарелку с хлебом и вареньем. Рядом разместились чашки чая, от которых исходил вкусный аромат малины. — Ну смотри мне. — Тимофей поднял старческую руку и потрепал внука по макушке, взлохмачивая волосы. Фёдор на мгновение зажмурился, сдувая с глаз мешающие чёрные пряди. По старой привычке отказаться от тоста со сладковатым яблочным вареньем не получилось, хоть и пришлось обильно запивать чаем. Разговор шёл без конкретных тем, на лёгкой ноте. Достоевский рассказывал про свои успехи в музыкальной консерватории и на конкурсе, некоторые истории из общежития и про работу упоминал. Дедушка изобилием новостей похвастать не мог, ибо почти не выходит из дома без необходимости. И всё равно поддерживал беседу. В такой обстановке удавалось забыть про проблемы насущные. Будто возвращаешься в детство спустя много-много лет. Снова солнце ясное, дед опять сильнее всех в мире. Каждый глоток чая распускает во рту чудесный вкус малины, словно поместили туда целую охапку ягод. Деревья вновь кажутся такими большими, в кухоньке пахнет блинами и колыхается от ветерка несменная, застиранная занавесочка в мелких дырочках. Осталось доучить уроки, и можно запрыгнуть на скрипучее кресло смотреть передачи по телевизору вместе с дедушкой. И совсем не важно, что сейчас пасмурно, на улице стоит зима, чай дешёвый пакетированный, а Фёдор давно окончил школу и тут не живёт. Под вечер Достоевский вышел на балкон, захватив попутно телефон из комнаты. Тимофей ушёл в небольшую гостиную, включая свой любимый фильм, что крутят на том канале каждую неделю в одно и то же время. Фёдор думал проверить сообщения, полистать новостную ленту, возможно, после чего уйти спокойно спать. Дорога заняла немало сил, поэтому не помешало бы отдохнуть. Достоевский плюхнулся на старую табуретку на балконе, натягивая горло огромного шерстяного свитера из шкафа по самый подбородок. На улице в таких условиях всё равно прохладно, но он тут надолго в любом случае не задержится. Фёдор подмял под себя ноги в вязаных носках не по размеру, включая экран телефона. Сообщение от Дазая, какой-то спам... Пальцы дрогнули, когда глаза неожиданно наткнулись на одно сообщение от конкретного человека, отправленное час назад. Николай Гоголь: Приветик, Федь. Не хорошо так сбегать прямо из бара на самом интересном месте и даже не оставлять для своего принца после себя хрустальной туфельки:>