Случайный апофеоз

Утро начиналось далеко не с кофе и даже не с кружки чая. Хотя, казалось бы, какое вообще может быть утро в двенадцать часов дня. Так себе перспектива и старт нового времени суток. Тем более, когда первым, что ты видишь перед собой после пробуждения — улыбающаяся рожа чёртового Дазая Осаму, которому подумалось, что разбудить соседа по комнате, выплеснув на того бутылку с прохладной водой — просто умопомрачительная идея. А потом уклоняться от стремительно летевшей в него подушки. Казалось, Фёдор никогда не бросался в других людей вещами с таким неистовым желанием прибить. — Лучше дверь открой потом, к нам гости скоро наведаются! — прокричал смеющийся Дазай, на ходу натянул кеды и поспешил удрать из комнаты, дабы не получить в лицо уже не подушкой, а, скажем, огромным томом очередной книжки Достоевского. Фёдор тяжело вздохнул, вытирая полотенцем с волос попавшую на них влагу, предварительно заменив намокшее постельное бельё. Он когда-нибудь упоминал, что Осаму самый невыносимый придурок из всех существующих? Ах, да. Ровно три минуты назад. Ну что же, ради такого, не грех и повторить ещё. Восприняв слова про утренних гостей за шутку, Достоевский натянул домашнюю мятую футболку с неотстирывающимся пятном от вина — опять же, бинтованному идиоту даже вещи одалживать на вечерок нельзя — и потопал на кухню в огромных шерстяных носках, связанных дедушкой. Притащил сувенир из поездки в родную страну, так сказать. Достоевский широко зевнул, прикрыв рот ладонью, и небрежно смахнул с лица мешающие пряди угольных локонов. По рукам пробежалась мелкая дрожь. Взгляд мазнул по приоткрытому на проветривание окну, пока в голове отобразился чёткий план по убийству собственного друга. Правила морали отходят на второй план, как только один такой забывает, что Фёдор мерзляк по натуре. День с самого начала не задался. Достоевский закрыл окно, накинул на плечи плед, потому что переодеваться в свитер сейчас не хотелось. Больше преобладало желание выпить горячего чая и поесть чего-нибудь, а то с вчерашнего дня в организм не поступала никакая пища, кроме кофеина. А это не считается. Засиживаться допоздна за работой было плохой идеей. А возможно, всё не так уж печально. В дверь раздался стук. Причём настойчивый такой, словно какая-то беременная женщина рожает и нужен телефон в срочном порядке, дабы вызвать скорую. Фёдор несколько удивился: неужто Осаму про утренних гостей не шутил? В таком случае появлялся другой вопрос: кто пришёл к ним в такое время? Из возможных вариантов только Чуя, а тот сейчас скорее всего пытается прогнать своего парня из общежития. — Прелестно выглядишь, золушка. — Гоголь ухмыльнулся, точно самодовольному чеширскому коту, лукаво прищурившись светлыми глазами. Достоевский удивлённо хлопнул тёмными ресницами и приоткрыл рот, в попытках составить нормальное предложение. В мыслях вертелось столько всего и абсолютно ничего одновременно. Пальцы в срочном порядке незаметно ущипнули тощий бок сквозь ткань футболки. Безрезультатно. Значит, не сон. Непонятно — то ли приятная неожиданность, то ли ситуация вышла из-под контроля. — Впустишь? Или хочешь остаться без хрустальной туфельки? — Николай посмеялся с привычным весельем, нервно дёргая край куртки за своей спиной. Нужно же показаться невозмутимым перед объектом воздыхания. Как там говорила Люси? Не упасть в грязь лицом с первых же минут. Если Достоевский не вышвырнет его прямо сейчас. Фёдор выдохнул, потирая кончиками пальцев переносицу. В памяти ярко прояснилось удовлетворённое выражение лица Дазая. Вот же чёрт. Наверняка всё знал. И не исключено, что помог затеять происходящее действо. — Проходи. — Достоевский отошёл, пожимая плечами. Дверь открылась шире, позволив незваному гостю наконец-то попасть в жилище. Гоголь осмотрелся, отметив, что у них общежитие как-то поменьше оказалось, чем у него самого. Сразу напоролся на стол, заваленный бумагами, листами с нотами, тетрадями, рефератами и грязными кружками. Фёдор, как ни в чём не бывало, заваривал чай на кухне, разливая кипяток по чашкам. Коля усмехнулся, почему-то решив, что это вполне в стиле приятеля по переписке. Временно. Статус всегда можно поменять. — Сахара одну ложку. — Гоголь запрыгнул на пустое место на столешнице, слабо покачивая ногами. — Чайную? — Столовую. Достоевский закатил глаза, засыпая в приготовленный напиток столовую ложку сахара с горкой. Не зря спросил же. Николай благодарно кивнул и коснулся губами края керамических стенок. Затем недовольно прошипел, поставив ёмкость обратно на твёрдую поверхность. — Горячий. — предупредил хозяин комнаты. — Да ты прямо вовремя, я тебе скажу! А раньше нельзя было? — У тебя забавная мимика. Фёдор тихо прыснул, на что Коля демонстративно высунул язык, скрестив руки на груди. И боковым зрением осматривал Достоевского, увлечённого приготовлением яичницы. Тот выглядел таким... По-домашнему милым? Особенно не в размытом пиксельном изображении, а вживую. С выбившимися чёрными волосками, глубокими синяками под глазами, тонкими ниточками вен на запястьях и аккуратных руках музыканта. Гоголь сам не заметил, как начал улыбаться, будто законченный дурачок. Хотелось подскочить на пол, окольцевать руками худощавое тело и прижать к груди, уткнувшись носом в шелковистые пряди на макушке. От подобных манипуляций, казалось, можно было сломать чужие рёбра. Фёдор не смотрелся хрупким, скорее... По-своему изящным. Не от мира сего. — Так зачем ты пришёл? — Достоевский слегка нахмурился, поставив тарелки с готовой яичницей на стол. Между бровей появилась милая складка и Гоголь честно не понимал, почему, чёрт возьми, это заметил и зачем. — Ах, да так... — протянул Николай, непринуждённо пожимая плечами. Теперь чая удалось хлебнуть сполна. Да так, что чуть ли не захлебнулся. Требуется собраться и взять себя в руки. Рановато пускать старания казаться максимально расслабленным коту под хвост. — Всего-то хочу позвать тебя на лучшее свидание в жизни. Только и всего. Фёдор закашлялся, чуть не подавившись незамысловатым завтраком. Гость притрагиваться к еде не спешил. Ну, собственно, никто и не настаивал. В крайнем случае можно закинуть в холодильник, Дазай доест. — С чего ты взял, что я пойду? У меня... — Да-да, много дел, слышал эту шарманку кучу раз, — Коля спустился на пол и похлопал «друга» по спине, оставив полупустую чашку с недопитым чаем на столешнице. — Хватит с меня пиздежа, Федь. — Я и не вру... — начал было Достоевский, подняв свои, блять, прекрасные аметистовые глаза, которые Гоголь впервые смог увидеть вживую спустя столько времени. Но опять перебить это не помешало. — Одно свидание. Всего-навсего. Сомневаюсь, что мир рухнет, если Великий Фёдор-Ебучая-Льдышка-Достоевский снизойдёт к простым смертным на денёк и проведёт заслуженный выходной в отличной компании. — Николай фыркнул, спрятав руки в карманы штанов. Зачем только морозиться? Не хотел бы гулять — Фёдор бы давно сказал прямо. Гоголь за срок общения успел понять, что Достоевский далеко не мастер деликатно выражаться в подобного рода вопросах. Не понравится — скажет в лоб и положит свой несомненно большой хер на постороннее мнение. Так, окей, рассуждать насчёт размера временного товарища, когда ты пытаешься позвать его на свидание, откровенно дерьмовая идея. Воцарилась тишина на несколько долгих лет. Ну или секунд. Тут сложно разобраться, когда предвкушающие удары собственного сердцебиения заглушают все остальные звуки окружающей среды. — Ладно. Дай мне пару минут собраться. — Достоевский встал из-за стола, скрывшись за поворотом в спальню. Появилось ощущение лёгкой эйфории. Словно всё это время в животе засел какой-то надутый шарик, что безболезненно лопнули. Гоголь выпалил победное «ес», чуть ли не подпрыгнув на месте от безудержного счастья. И лёгкого привкуса полной победы. Не попробуешь — не узнаешь, да, Люська? Вы: Вызов принят, выкуси.

***

Погода на улице вполне предрасполагала к прогулке. Без ветра, зимний холод и солнце. Правда, ни капли не греющее, но кого это волнует, когда рядом с тобой идёт самый удивительный парень в Японии? Серьёзно, посылаем Париж, берём Достоевского. Типа, увидеть Фёдора Достоевского и умереть. Прекрасный план на дальнейшую жизнь. В идеале бы ещё получить прощальный поцелуй. Эпичный конец. — И куда мы идём, позволь поинтересоваться? — спросил Фёдор, прекращая поток дурацких мыслей в светловолосой головушке Гоголя. В оправдание остаётся сказать, что на правах влюблённого идиота ему позволено. — Первоначально в кафешку за горячим шоколадом. Я угощаю. — Коля подмигнул спутнику, потирая ладони друг о друга, с целью хоть немного согреть. Перчатки были благополучно забыты на тумбочке в коридоре дома. — Не стоит. Гоголю пришлось в прямом смысле прикусить язык, чтобы не выпалить самую тупую шутку, которую только возможно сказать на первом свидании. Ему, конечно, дури не занимать, однако не настолько. Облажаться, во всяком случае, лучше в середине, чем в самом начале. Над дверями в кафе весела вереница небольших колокольчиков, звенящих при её открывании. Внутри ощущалось желанное тепло, обжигающее порозовевшие от холода щёки, и уют. Сразу видно, что помещение небольшое, обставленное аккуратными диванчиками и столиками. Гоголь вдохнул свежий запах кофе, умиротворённо улыбаясь. Присутствовала в этой картине своя атмосфера. Достоевский без лишних запинок подошёл к стойке и заказал сладкий горячий шоколад вместе со стаканчиком обычного американо. Без сливок. Без сахара. Без сиропа. Николай успел вслух возмутиться, как вообще подобную адскую смесь можно пить со спокойной душой, не боясь, что желудок прожжёт насквозь. Фёдор лишь пожал плечами в ответ, расплатившись за напитки. А потом ещё выслушивал порцию очередных замечаний, ибо по плану должен платить Коля. Тонкие бледные губы дрогнули в лёгкой полуулыбке. — Идём уже, чудо. — Достоевский подал Гоголю его стакан и толкнул плечом входную дверь. Послышался знакомый звук колокольчиков, а сердце предательски пропустило удар. Николай тут же забыл, на что именно жаловался, с довольной улыбкой побежав вслед за музыкантом. Даже кофе они пили по-разному. Фёдор неспешно делал небольшие глотки, не беспокоясь об уровне оставшейся тёплой жидкости, в то время, как Гоголь выпивал половину в два подхода, вечно проверяя оставшееся содержимое картонного стакана, словно от этого зависело что-то значимое. Тут возникал вопрос, кто из них ещё забавный. — Погоди. — Достоевский выбросил опустевший стаканчик в мусорку, отходя в какой-то непонятный переулок неподалёку от кафе. Николай сначала просто остановился, пожав плечами. Мало ли, отлить человеку захотелось, с кем не бывает. Естественное не безобразно, как говорится. Потом пришло осознание, что Фёдор явно не из такого разряда людей. Гоголь хмыкнул, шуточно похвалил свою догадливость и целеустремлённо зашагал к пропавшей золушке. Что уже не удивляло, вообще-то, а скорее вошло в привычку. Ожидалось увидеть многое. Расписанную граффити стену, объявление с концертом любимого музыканта, ну или тайного агента, затаившегося в неприметном переулке, на худой конец. Однако точно не это. Оно было лохматым, чёрного цвета с большими карими глазами. Притом добрыми и понимающими до дрожи, будто способны полноценно выслушивать чей-то  монолог и впитывать каждое произнесённое слово. Фёдор улыбнулся краешками уст, расчёсывая длинными пальцами запутавшуюся шерсть и поглаживая по голове. Рядом лежала горстка сухого собачьего корма, от которой стремительно оставались только крошки. Достаточно обыденная картина, если не знать, что Достоевский буквально ходячая глыба. — Зовут Родион. — представил собаку Фёдор, поднимая взгляд на Колю. Заметив реакцию, вопросительно выгнул бровь. — Погоди, погоди... — он покачал головой, опираясь о ближайшую кирпичную стену. — Где мой компактный Леонардо Да Винчи? Я обязан запечатлеть этот знаменательный момент в истории! — Дурачок. — Достоевский насмешливо фыркнул, выпрямляясь обратно на ноги. — Не без этого. — Николай усмехнулся и щёлкнул двумя пальцами в воздухе. Следующей остановкой оказался парк. Банально? Возможно, зато всегда актуально! Проходило ли одно романтическое кино без похода в местный парк? Точно да, но на их свидании будет именно так. На их первом свидании добровольном с обеих позиций, стоило бы упомянуть. Монтгомери на полном серьёзе говорила, что не удивилась бы, если Гоголь проник бы в комнату к своему Ромео через окно и насильно вытащил прогуляться. На вопрос, с какого перепугу Николай должен занимать место Джульетты, Люси ответила, что Достоевский просто будет сверху. Пришлось отшутиться, дабы не показывать покрасневшие щёки и кончики ушей. И сразу расставляя все точки: дрочить в ванной со смутным представлением каких-либо отдельных вещей и задумываться, слушать про полноценный секс с участием непосредственно двух партнёров — совершенно разные вещи. И то и то жутко смущающе, к слову. — Наверное, без меня совсем из дома не вылазишь? Ты и так бледный, а если вечно в своей берлоге будешь сидеть, то совсем как трупик станешь. — Гоголь покачал головой с интонацией строгого семпая. Они успели забрести в парк, периодически касаясь пальцами рук друг друга, по большей степени потому, что Коля активно и эмоционально жестикулировал при разговорах. Сначала в парке бродит достаточно людей, но стоит зайти подальше, вглубь — положение дел становится куда лучше. Именно с таким планом, в принципе, и передвигался Николай. Не то, чтобы компания общества ему сильно мешала. Достоевский не особо любит людные места. — Ну, ты ведь меня согреешь, да? — Фёдор усмехнулся, скептически выгнув бровь. После, видимо, понял, какую хрень сам сейчас сморозил, ибо отвернулся в противоположную сторону, сделав вид, что крайне заинтересовался мусорным баком. Гоголь опешил, даже прекратив вертеть головой из стороны в сторону, в попытке угнаться взглядом за редкими птичками. Это был подкат? Нет, это абсолютно точно был именно подкат. Не самый, естественно, глупый из всех существующих, но дико банальный и старый. Губы дрогнули в удовлетворённой ухмылке. Флиртующий Достоевский выглядел не просто мило, а безумно очаровательно. Настолько, что появилась необходимость обнять прямо посреди парка. И в лучшем случае хотя бы поцеловать в холодный нос. — Без комментариев. — Фёдор тихо вздохнул, прикрывая ладонью глаза. Похоже, самый крутой и умный музыкант не разбирается в делах амурных и в романтических отношениях у него опыт минимальный. По поцелуям в баре это, в целом, и так было довольно очевидно, но, боже, как приятно осознавать такую деталь. Слишком ли очевидным покажется упоминание, что поцелуи с неопытным Достоевским — официально самые лучшие в жизни Гоголя? Но комментария по этому поводу так и не последовало. Внимание Николая неожиданно привлекло кое-что другое. Мелкие, белые, пушистые хлопья плавно опускались на землю, потихоньку заполняя соответствующим покровом. Снег. Чёртов снег в чёртовой Йокогаме, где практически не выпадают такие погодные явления. На их первом свидании. Если это не намёк судьбы, то какой он тогда вообще? Коля начинал активно верить, что судьба самостоятельно закатала рукава и притянула их за воротники, столкнув друг с другом. — Федя, снежок, снежок! Ты смотришь? Снежок, пошёл снежок! — Вижу. Не слепо... — Фёдор запнулся, так и не продолжив окончание фразы. Гоголь улыбнулся самой, мать его, очаровательной улыбкой в этом мире. Если Достоевского когда-нибудь спросят, какое самое милое создание во всей вселенной, то ответом без колебаний послужит Николай, бегающий вокруг, раскинувший руки в стороны и ловящей высунутым языком белоснежные снежинки. Оставалось лишь молча наблюдать за сложившейся картиной, чувствуя, как дыхание перехватило на несколько долгих мгновений, и в груди сладким, тягучим мёдом растекалось необъяснимое тепло. Коля выглядел до ускоренного пульса прелестно и ярко. Смеялся безудержным, беспардонным смехом. Так, как мог только Николай Гоголь. И Достоевский чувствовал, как становился более сумасшедшим. — Лови! — он энергии зря не терял, пока Фёдор выпал из реальности немного, и бросил снежок прямо в лоб. Достоевский качнулся в бок, из-за чего горсть снега задела только шапку ушанку. Та всё равно была белой, ничего толком не изменилось. Практика показала, что Фёдор также плох и в игре в снежки. До поры до времени, скажем так. Быстро научился, жук, и уворачивался, и в цель попадал. Гоголь, конечно, старался не уступать, беря больше ловкостью и спортивной подготовкой. Поспорить сложно, если Достоевский может задыхаться после двух кругов бега, а Коле хоть бы хны и спустя пять. Фёдор не помнил, когда в последний раз ему удавалось так беззаботно и легко провести с кем-то свободный выходной. Пожалуй, пришлось бы приложить немалые усилия, банально вспоминая, когда самостоятельно устраивал себе внеплановый выходной в принципе. Позже парни всё-таки присели на лавочке передохнуть, отдышавшись от внезапного ожесточённого боя редкими снежками. Те получались слабыми, ибо снега не навалило много и сразу. А было бы очень славно. Достоевский никогда не интересовался появлением данной части природы. Не вызывало эмоций. Не помогало разделять всеобщее восхищение сверстников. Фёдор только жаловался, что так становилось только холоднее. А сейчас... Посчастливилось увидеть обычную вещь в более цветастых красках. Пусть кто только попробует вякнуть, что прогулка по парку вместе со своим предполагаемым будущим бойфрендом полная банальщина, иначе получит кулаком по лицу лично от Гоголя. Внезапно начинаешь осознавать под действием чувств, что буквально любое место может стать самым лучшим и интересным, при условии присутствия объекта симпатии. Безусловно, сидеть на диване в квартире Коё и Йосано с «Круэллой» на паузе, пока девчонки заплетают белые волосы в мелкие косички, после ночи с которыми причёска Коли выглядит как ёршик для унитаза, это весело, но тут... По-другому. Задумавшись, можно сделать вывод, что Гоголь проник к Фёдору домой, вытащил на свидание и подарил довольно приятные ощущения. — Почему ты так одержим мной? — вопрос слетел с уст, прервав небольшую молчанку. Достоевский любопытно выгнул бровь и повернулся к сегодняшнему спутнику, закинув ногу на ногу. Студенты провели в парке полдня и уже были на выходе, присев немного передохну́ть. На город в такое время года сумерки опускались раньше обычного, потому на небе потихоньку залегала тёмная пелена. — Любовь с первого взгляда, Феденька. — ответил Николай ничуть не колеблясь и лукаво усмехнулся, покачивая ногами вперёд-назад. Подошва ботинок шаркала по тонкому слою снега. Фёдор хмыкнул, откинувшись на спинку лавочки. Энтузиазма собеседника он ничуть не разделил. Тёмные ресницы прикрылись, собирая на себе белые хлопья с неба, которые довольно выделялись на контрасте оттенков. Выглядело волшебно. И Коля вновь поймал себя на том, что откровенно пялиться. — Любовь для идиотов. Все влюблённые люди становятся идиотами, хоть и пытаются сделать вид, что это не так. Слова прозвучали слишком резко, поэтому Гоголь слабо вздрогнул. Затем насмешливо ухмыльнулся, хлопнув Достоевского по спине. — Только не говори, что идиоты не в твоём вкусе. Иначе я буду тут валяться с разбитым сердцем. — Дурачок, — Фёдор невольно улыбнулся уголками губ и щёлкнул двумя пальцами по носу Николая.  — Идём. Проведу тебя хоть за то, что вытащил. Достоевский отряхнул пальто от несуществующей пыли и лёгким движением руки согнал с ушанки редкие снежинки, вставая с лавочки. Зрелище заставило рот чуть приоткрыться, выпуская тёплые клубы пара. Фёдор под лучами закатного солнца, окрашивающего местность в морковно-розовые оттенки с градиентом, нужно было видеть воочию. Во рту внезапно пересохло. — Кхм, у меня сегодня день рождения, или я ваш сотый клиент, раз заслужил милосердие от Вашего Невъебического Величества? — Коля саркастически фыркнул, выгнув светлую бровь. Вообще, со своим альбинизмом он неплохо так сливался с окружающей картиной. — Будешь много выёбываться — брошу одного и глазом не моргну. — Вы так жестоки, Фёдор Михайлович! — Воистину, Николай Васильевич. Гоголь звонко рассмеялся, в пару шагов догнав Достоевского. Некоторое время они шли в обычном молчании, разве лишь под комментарии Коли про всякую ерунду, по типу смешного дерева и потрескавшегося бордюра. Всё было относительно спокойно. Ровно до того, как он не взял Фёдора за руку, аккуратно переплёл их пальцы и бережно сжал в своей. От контраста температур по шее пробежались лёгкие мурашки. Николай умудрялся сохранять тепло ладоней даже в условиях мороза. Фёдор решил справедливо умолчать, что в кармане пальто таились перчатки. Сейчас в них не было необходимости. От чужой руки исходил приятный жар, особенно учитывая, что собственная обжигала холодом. Достоевский от чего-то подумал, что ему нравится это ощущение. Прощание проходило, пожалуй, самым странным образом. Шаг замедлился до такого уровня, что черепаха свободно передвигалась бы быстрее них. Подъезд всё равно, будто на зло, приближался и по мере этого шутки Гоголя увеличивались в количестве, словно пытаясь заполнить образовавшуюся ноющую тоску от приближения расставания. Ещё чуток минут ушло на неловкие потирания пальцами щёку. Фёдор, по сути, легко способен уйти в нужную секунду, однако тот не спешил и с привычным спокойствием наблюдал за внутренней борьбой Коли, будто ждал изречения какой-то заумной речи, способной изменить жизни тысячам людей. А Гоголю бы сначала со своей разобраться как следует. С одной стороны, хотелось позвать Достоевского на чай, погреться, посидеть в уютной обстановке, как настоящая парочка... Да, фактически, они не встречаются и Николай не может банально рассчитывать на следующую встречу, тем более, когда откровенно заявил о своих намерениях, но думать в лучшем для себя ключе никто же не запрещал. С другой стороны, в общежитие скоро наведается Шибусава. Знакомить пьяницу-наркомана соседа по комнате с парнем, который очень сильно нравится до потери ебучего пульса, максимально отстойная идея даже для Гоголя. Николай тихо выдохнул и наклонился, чтобы оставить на губах Фёдора прощальный поцелуй. Достоевский в свою очередь мастерски увернулся. На секунду пришло жуткое разочарование от сего жеста, прошедшее уже спустя мгновение. Ведь излюбленные потрескавшиеся бледные губы коснулись щеки с появившемся полупрозрачным румянцем. Вот же дьявол. Гоголь учится на третьем курсе, а ведёт себя как влюблённая пятнадцатилетняя школьница. — До свидания, Николай. — Фёдор улыбнулся уголками губ с лёгкой хитринкой, убирая свою руку из замка. Потом просто развернулся и пошёл вперёд по улице, направившись домой. — Обязательно, моя дорогая непробивная стеночка! — крикнул в спину Коля, энергично помахав на прощание.

***

Настроение после первого официального свидания было неописуемым. Неподъёмная лёгкость, эйфория и чувства в позитивном ключе нахлынули сокрушительным цунами, сметая всё на своём пути, дабы оставить в мыслях только одного конкретного человека. Улыбка выигрывала до ушей и за целый километр. Даже отвратный запах мочи в подъезде и новые безвкусные граффити с разными размерами членов на стенах ничуть не портили впечатления. Его ещё и в щёку на прощание поцеловали. Не сравнится, конечно, с тем, как они активно изучали ротовые полости друг друга в баре, но это тоже прогресс. Гоголь вприпрыжку открыл входную дверь своими ключами, проскользнув внутрь. Хорошее настроение смело буквально за несколько стремительных секунд. В нос с размаху ударила мерзкая вонь. Такая, что глаза заслезились, а к горлу подкатил тошнотворный ком. Кстати, об этом. На полу прямо посреди спальни, рядом с кроватью Шибусавы, растекалось пятно, похоже, рвоты. — Главное, сука блять, не материться. — прошептал Николай, проходя на цыпочках вглубь жилища. Мало ли какая ещё дрянь могла оказаться на этом злополучном полу. Носки позже отстирать невозможно будет. Проходили подобную практику, так что опыт есть. Судя по обстановке вокруг, Шибусава не слинял на очередную тусовку, обкурившись, напившись и наблевав в общаге, хотя обычно делал это всё за углом какого-нибудь дешёвого клуба. Ну или наркопритона, кто знает, где шляется обычно непутёвый сосед по комнате. Коля подробности никогда знать не хотел. Пришлось убираться самостоятельно, хоть и первые планы возникали натолкать Шибу-куна ебалом (да, обычно люди говорят про лицо, просто этот подонок такого прекрасного обращения от Гоголя не заслужил) в грязную посуду и воняющую лужу на полу. Чтоб неповадно было. Первоначально хотелось именно этого. Потом жить в откровенном сраче самому не в кайф, тем более учитывая, что тот может объявиться и ночью следующего дня. На сегодняшний вечер, получилось, перчатки, тряпка и открытое настежь окно — лучшие друзья. На столешнице валялась помятая пачка сигарет, оставленная крайне неосмотрительно. Захотелось даже самому закурить, чтобы разбавить обстановку, однако вспомнилось выражение лица Фёдора при виде безобидной сигаретки. Гоголь не имел догадок насчёт причины такого поведения, что не помешало резко расхотеть придерживаться тактике закидывать в организм дозу никотина. По окончанию уборки Николай спокойно сидел после душа на кровати, листая ленту соцсетей и знатно удивился, услышав открывающуюся дверь. Неужто виновник всего торжества соизволил показать неряшливую задницу на пороге чистой комнаты? То ли хвалить за поразительную смелость, то ли порицать за полное отсутствие инстинкта самосохранения. — Блудная дочь вернулась! — Гоголь вышел в коридор, демонстративно раскинув руки в стороны. Уверенность в будущих действиях улетучилась, стоило увидеть, в каком состоянии явился сожитель. Разбитая губа, из носа струйка крови хлещет, опухшие глаза и помятое лицо. Обычно Шибусава так и выглядит всегда, но сегодня поменялись некоторые обстоятельства. Это было не похоже на очередную мелкую драку между друзьями-алкашами за оставшейся кусок пиццы с банкой пива. — Вот псина. Рука не поднимается поколотить тебя. И так вон хорошенькую оплеуху выписали. Слова успешно проигнорировали, ни капли не поспособствовав успокоению нервной системы. В целом, можно закрыть глаза на побитый вид Шибусавы и влепить дополнительно, в идеале полностью добив. — Слушай, я  всё понимаю, но твоё поведение уже откровенное свинство. Это полный отстой. — Николай недовольно выдохнул, сняв с лица язвительную усмешку. — Да отъебись ты от меня, — собеседник резко повернулся и пошатнулся: от внезапных движений голова закружилась. Ясное дело, попробуй устоять на ногах, когда от тебя несёт лютым перегаром. Довелось ловить под руки, не бросать же. Хоть и весьма заманчиво. — Меня всё это достало, понимаешь? Люди, места, учёба, сраная комната — целиком и полностью! За-е-ба-ло! Гоголь схватил Шибусаву покрепче, заметив, как того начало потряхивать и неравномерное дыхание сбивалось. Спасибо хорошей физической подготовке и достаточно спортивной форме. Где-нибудь да лучшие отметки по физре пригодились. Коля насмешливо фыркнул своим мыслям, в частности неуместным в такой момент, и усадил горе-пациента на кровать. Чуток жаль, что лужи рвоты не осталось. Незаметно толкнуть в неё было бы как минимум справедливо. — Ладно. У меня сегодня хорошее настроение. Давай тебя подлатаем. Гоголь взялся помогать переодеваться и убрал кровь с носа и губ Шибу-куна, связав волосы того в небрежный хвост для удобства. Сожитель лежал на удивление молча, без малейших сопротивлений. — Блять... — Шибусава перевернулся на бок, подложив ладонь под щёку. Видок был такой паршивый, что на секунду показалось, будто его вырвет. Чего, к счастью, не произошло. Повторно вытирать пятно чужой рвоты Гоголь никогда не согласится. — Мне надоело, знаешь ли... Это полный отстой, чувак. Абсолютно согласен. Моя жизнь в дерьме и я ничего не сделал, чтобы это исправить. Наоборот вогнал себя же в эту грязь... Следующий час прошёл как-то очень странно и непривычно. Возможно, так действовал алкоголь, возможно, Шибусаве давно нужен был пинок под зад и кому-то выговориться. А выговорился так знатно. Рассказал, как богатенький папаша жёстко контролировал всю семью и расписал план на жизнь каждому члену. Как в знак протеста отрастил патлы и покрасил в белый, стал носить красные линзы в повседневных условиях и с поступлением в универ вёл свободный образ. Как сестра не выдержала всего дерьма и вспорола вены у себя в комнате. Говорил, что до сих пор помнит эту картину перед глазами. Должно быть, поистине ужасающее зрелище. Поделился, что начал пить, принимать и курить, ибо решил самостоятельно распоряжаться досугом, опять же в протест отцу. Которому, в целом, было не столько интересно, где валяется собственный сын, сколько успеваемость в учёбе. Наказания никакого результата не давали и в итоге стало проще смириться со вторым подряд разочарованием семьи. От Гоголя даже ни единого забавного комментария не поступило, даже шуточки. — Мне жаль, серьёзно. Я тебе столько хлопот доставил... — Шибусава вытирал влажные опухшие глаза носовым платком — в который раз за вечер. Зато ему заметно полегчало. Наконец кто-то выслушал. — Чувак, прости. Честно, прости. Ну не могу я так больше жить, я же чувствую, что всё в дерьме. Вот смотрю на тебя — весёлого такого, жужжащего при мне про своего нового бойфренда и понимаю, какое я, сука, дерьмо. Вот поеду в реабилитационный центр, может, мозги вправят. Отцу позвоню. Договорюсь, чтобы комнату тебе на одного оставили. Компенсация за моральный ущерб. Прости. Мне стыдно перед тобой. — В тебе говорит алкоголь. — Во мне говорит чувство вины и апатия, Коль. И Гоголь решил поверить Тацухико Шибусаве последний раз.