Случайный апофеоз

Разлепить ресницы оказалось куда сложнее, чем представлялось. Лучи солнца били в глаза, заставляя обратно зажмуриться и чертыхнуться под нос. Занавески покачивались от резких движений на несколько сантиметров, будучи настежь распахнутыми. Первой мыслью было выдать хорошенький подзатыльник Шибусаве, ибо какого хуя это белобрысое чмо с самого утра тут свет пускает, когда вчера... А что вчера произошло, собственно? Ничего такого особенного. Кроме горячего дыхания Фёдора на шее, горящие от поцелуев губы и мурашки от переносимого удовольствия по всему позвоночнику. Щёки вспыхнули от румянца. Гоголь резко подскочил, также вспомнив, что Шибусава съехал в реабилитационный центр. Из кухни доносились какие-то тихие звуки и, судя по всему, кто-то готовил завтрак. Догадаться несложно кто именно. Вдоволь практически беззвучно наоравшись в подушку, Николай раскрасневшийся вышел из комнаты, натыкаясь взглядом на чужую спину в его футболке. Та свисала и Достоевский в ней просто тонул, учитывая худощавое телосложение. Выглядело достаточно очаровательно для того, чтобы пару раз глубоко вдохнуть для успокоения нервной системы и ускоренного пульса. — Утречка. Что готовишь? — Гоголь переглянул через плечо Фёдора, наблюдая за рождением их завтрака. А точнее, жаркой блинчиков. — Как ты? — прозвучало вместо ответа, за чем последовал лёгкий поцелуй в висок. — Ниже пояса чуток побаливает, а так живой, — Гоголь бодро улыбнулся, легко хлопнув Фёдора ладонью по спине. Потом эту же руку закинул на плечи того. Белоснежные локоны спутались и свернулись в клубочки, образовав на голове этакую пушистую мочалку. — Не думал, что ты можешь быть... Кхм, таким заботливым. — Я всё могу, Николай. Если захочу. — Достоевский усмехнулся, скидывая на большую плоскую тарелку последнюю порцию блинчиков. — Верю. На практике вчера проверил. — Коля посмеялся, потираясь носом о тёплую щёку Фёдора, словно ласковый домашний кот. Удивительно, каким образом может измениться жизнь всего за каких-то несколько дней. Хотя, если говорить о радикальных изменениях, то началось это ещё несколько месяцев назад. В ту секунду, когда Гоголь увидел выступление потрясающего музыканта, приворожившего раз и навсегда. Достоевский делано закатил глаза, принявшись заваривать чай и разливать кипяток по кружкам. Пару капель пролилось на столешницу, растекаясь мелкой кляксой. Николай с довольным выражением лица смотрел за Фёдором, после чего потянулся за поцелуем. Но на губах внезапно оказалась ладонь. — Ты зубы чистил? — Достоевский вопросительно выгнул бровь, поставив вторую руку на бок. — Мх, почищу как поем. — пробурчал Гоголь приглушённо, недовольно хлопая блеклыми ресницами. — Поцелуй получишь тоже как поешь, значит. Коля фыркнул, поднял руки в знак капитуляции и развернулся с демонстративной резкостью, отходя в сторону двери. По всей кухне витал восхитительный аромат свежеиспечённых блинов вперемешку с чёрным чаем. Желудок тихо проурчал, намекая, что пора бы поесть. И всё же хозяин решил, что поцелуй хочется больше еды. — Какой жестокий у меня парень! — воскликнул Гоголь и страдальчески схватился за сердце, параллельно оценивая реакцию возлюбленного на собственные слова. Затем наконец ретировался в ванную комнату. Фёдор ничего не ответил, молча ставя чашки с чаем на стол.

***

А потом всё пропало. Исчезло. Испарилось. Также, как и Достоевский в одной футболке на его небольшой кухонке, переписки до самого утра и каждодневные метания от «не слишком ли я настойчивый» до «хочу увидеться прямо сейчас». Буквально недавно общение шло легко и без изменений, кроме увеличенной дозировки флирта и явного перевоплощения из недодрузей в какую-никакую пару. И Фёдор пропал. Не отвечал на звонки, на сообщения и не желал как-либо контактировать. Проще говоря, совсем не появлялся. Просто пропал и всё. Сначала Гоголь переживал, не случилось чего, а после попал в пучину самокопания и самобичевания. Я сделал что-то не так? Чрезвычайно много писал первым? Надоел своей бесконечной болтовнёй? Постоянно навязывался? Подобные мысли становились неплохим стимулом перестать бегать и выводить на встречи. Фактически, Достоевский ни разу не назвал Колю своим молодым человеком и не обозначал толком, что он ему нравится. Может, та ночь стала для него ошибкой? Но разве Фёдор не сказал бы прямо в таком случае? Настроение падало на ноль, стоило просто проснуться, проверить уведомления и не заметить там хоть малейшего ответа на собственные сообщения. Николай упустил из виду, в какой момент начал настолько зависеть от их общения и испытывать сокрушительную потребность в Фёдоре. Казалось, он был необходим, словно воздух, который хотелось вдыхать полной грудью, поддаваться порывам и улыбаться от приятного разливающегося тепла по всему телу. Гоголь думал, нормально ли, настолько скучать по человеку всего за несколько дней полного молчания? Каждый час перетекал невообразимо медленно. И тревожных мыслей становилось всё больше. Они росли в геометрической прогрессии, заполняя струящимся по венам ядом, оскверняя слабо бьющееся сердце и отравляя многострадальное сознание. — Тогда позвони Дазаю и спроси, что с ним. — предложила Йосано, порядком уставшая выслушивать вечные сомнения друга без сопровождения каких-либо действий. — И как по-твоему должен пройти этот разговор? «Хей, меня, похоже, бросил твой сосед по комнате, ещё полноценно не предложив встречаться, и кинул в полный игнор без объяснений»? Так ты себе это представляешь? — Николай тяжело выдохнул, нервно наматывая пряди белых волос на указательный палец. Телефон плотно прижат к уху, чуть поскрипывая пластиком, ибо пальцы на гаджете сжались слишком сильно. — Йосано, я не знаю... Что если я ему банально надоел? Он не выдержал и решил вот так указать мне не появляться в его жизни... Боже, я правда не знаю... — Коль, — позвала Коё мягким, успокаивающим тоном, тихо выдохнув. Девушки ничего не подозревали, спокойно отдыхая в своей квартире, пока не поступил звонок от их любимого паникёра. — Послушай, ты не можешь знать наверняка. «Если» — самая бесполезная вещь, которая только приходит в голову говорить в похожих ситуациях. Предположения ничего не сделают. Разве что хуже тебе. Не дадут они никакого результата и от кучи «если» положение лучше не станет. Это уже произошло и повернуть время назад, к сожалению, не выйдет. Но вот повернуть обстоятельства в нужное русло, применив усилия, вполне. В конце концов, от одного звонка Дазаю ты ничего не потеряешь. — Правильно. Плюс, Чуя упомянул, что он какой-то немного странный в последнее время. Возможно, с Достоевским случилось то, с чем ты мог бы помочь. А вместо действий сидишь и распускаешь сопли, как истеричная сука, из-за тараканов в башке. Соберись уже. — добавила Йосано, вызвав у Гоголя смешок. — Ладно-ладно. Спасибо, девчонки, что слушаете моё вечное нытьё. Целую в ноги. — Брось. Кто, как не мы. — Акико ухмыльнулась — это было слышно даже по голосу — и Коё добавила, что они всегда готовы прийти на выручку. Николай подумал, насколько ему повезло с друзьями. Пришлось потратить определённое количество времени, дабы привести потрёпанный внешний вид и нервы в порядок. Ну и мысли заодно. Сказать просто, а вот сделать куда сложнее. Гоголь судорожно выдохнул, в пятый раз за пару минут зачёсывая волосы пальцами назад. Большой перемещался по гладкому экрану телефона, ощущая подушечкой редкие трещинки и потёртости, и нажал на контакт Осаму, задержавшись над значком вызова. Вновь начался поток под названием «что если», который Коля тут же приглушил, тряхнув головой. По комнате раздались оглушительные гудки. С новым звуком сердце отбивало удар. В ушах появился необъяснимый шум. — Привет. — послышался голос Дазая, разрушившего давящую тишину с назойливыми гудками. — Я по делу... — сразу выдал Гоголь, но подумал, что прозвучало как-то резко и невежливо, поэтому поспешил добавить: — И тебе привет. В общем... Ты случаем не знаешь, что там с Федькой случилось? В игнор ушёл и поминай как звали. На несколько секунд воцарилось молчание. Становилось трудно дышать. Окутывал страх, что Осаму пошлёт и не ответит. Хотя, возможно, ещё больший страх был именно получить ответ. Не самый благоприятный. Мол, да, ты прав, тебя бросили, смирись, чувак. — Честно? — Дазай вздохнул, задав риторический вопрос. Через мгновение произнеслось продолжение, без намёка на ожидание ответа. — Сам не знаю. Вот на днях сорвался, сказал, что с дедом его что-то случилось и укатил в свою Россию. Я поначалу ничего не понял, но позже заметил, что зарядку и половину базовых вещей Дост тут оставил. В душе не чаю, как он там. Думаю, телефон просто разрядился, вот и не отвечает. Всё нормально будет. Этот жук со своим мозгом из любого дерьма вылезет и скатает из него шарик, если понадобится. — Ты серьёзно? — Коля ошарашенно подскочил на месте, наматывая по комнате круги. — Естественно. Стал бы я прикрывать его зад. Первым чувством было неимоверное облегчение и секундная эйфория. Это означало, что Достоевский не бросил, не игнорировал намеренно и все мучительные предположения на самом деле выдумка чистой воды. Следующим — волнение. Что такого должно было случиться, чтобы Фёдор так резко сорвался ни с того ни с сего в другую страну? — Ты не знаешь, когда Федя появится? — Понятия не имею. — Чёрт. Гоголь покусывал нижнюю губу, беспокойно рассматривая варианты дальнейшего развития событий. Не исключено, что Достоевский нуждается в его присутствии прямо сейчас, а Николай зря тратит время на кучу ненужных вещей и ничего не делает. Действовать лучше быстро и импульсивно. Как Коля всегда и делал. — Я приду скоро. Хочу быть хоть чем-то полезным. Не слушая абсолютно никаких возражений, вопросов и слов Дазая, Гоголь сбросил звонок, взявшись собираться. Он понятия не имел, что собрался делать, как и зачем. Бывают в жизни такие моменты, когда ты остро ощущаешь, что нужен кому-то близкому и совершенно особенному для тебя. И мозг полностью прекращает работать, давая волю эмоциям и чувствам. Пускай Николай сделал шаг в никуда и фактически в неизвестность. Пускай решение попасть в место жительства Достоевского чистой воды сюр и безысходность от понимая, что ты полностью бесполезен и ничего не можешь. Коля готов шагнуть в этот омут с головой, если то будет сделано ради одного особенного человека. Гоголь застегнул молнию куртки на ходу, наступая на мелкие лужицы без капли сожаления. Ему откровенно плевать сейчас на незначительные вещи. Фёдор точно предпочтёт справляться со всем самостоятельно, Николай полностью уверен. Достоевский всегда казался таким. Закрытым. Будто внутри него находился невидимый замок, ключ от которого лежал в надёжном потайном кармане самого хозяина, и пока тот не захочет — никто не сможет даже взглянуть на содержимое. На личные вопросы ответы обтекаемые и максимально неточные. Приоткрыть завесу невероятно сложно и, похоже, оставаться рядом с Достоевским позволено лишь самым настойчивым. Таким как Дазай. И Коля. Раздался телефонный звонок. Сегодня просто день звонков, похоже. Гоголь настолько ушёл в себя, что первоначально и не заметил, но потом в последний миг спохватился. Неужто девчонки хотели спросить, как дела продвигаются? Или Осаму? Предположения тут же исчезли, оставив в голове пустоту, когда глаза наткнулись на название контакта. Фёдор. Это Фёдор. Господи. Николай громко сглотнул ком слюны в горле и со скоростью света рванул к ближайшей лавочке под деревом, попутно принимая звонок. Ломаться не было времени, Достоевский мог бросить в любую секунду. Послышался родной голос и Гоголь забыл как дышать. — Здравствуй. Я сейчас не дома и забыл... — хотел объясниться Фёдор. — Нет-нет... Я всё знаю. Дазаю звонил, — Коля положил ладонь на свою грудь, ощущая ускоренное сердцебиение. Голос Феди звучал странновато и безэмоционально. А Гоголь, пожалуй, достаточно очарован им, чтобы уметь различить привычный спокойный тон от безэмоционального. — Слушай, ты... Ты в порядке? Самый, блять, тупой вопрос, какой только позволено задать в подобный момент. Потому что, очевидно, Достоевский совсем не в порядке и не представлялось при каких обстоятельствах мог бы, если находился в другой стране по весьма расплывчатой причине. Николай мысленно карал себя за глупость, пока не послышался приглушённый ответ. — Дедушка умер. Как... Что происходит? Коля трижды ущипнул за щёку, пытаясь проверить, спит ли. Желание проснуться в объятиях Фёдора и выявить, что этого всего банально не было, превышало все возможные ожидания. — Что? — Дедушка умер, — повторил Фёдор, чуть задумавшись. — Остановка сердца. Скончался за пять минут до того, как я приехал в больницу. Гоголь ошарашенно замолчал, осев на лавочку. Нет, он понимал, что всё не так гладко, но настолько? Теперь стало понятно, почему Достоевский, привыкший анализировать ситуацию и продумывать заранее планы действий, улетел, даже не позаботился о зарядке для смартфона и прочей базы. В груди кольнуло и неприятно защемило. Весь мир в один момент сжался до конкретной точки, навевая меланхоличное настроение и несоизмеримую тоску. Недели назад Николай разговаривал с этим забывчивым дедом по видеосвязи и видел улыбку Фёдора, а сейчас ни того ни другого в живых нет. Представить страшно, как себя в одиночестве чувствует Достоевский, в квартире покойного родственника. От серой картины в голове, где он сидел за столом с чашкой из-под чая и находился в комнате, напоминающей о дедушке каждой деталью, сердце билось в болезненных спазмах. — Я лечу к тебе. — Ты... В смысле? — в голосе Фёдора появились удивлённые нотки и, боже, Гоголь малость рад, что он хотя бы не такой безэмоциональный. — Не говори бред. Это глупо и бессмысленно. Тебе тут разве есть что делать? Где ты деньги на билеты возьмёшь? А жить? — Деньги у матери займу, отдам как-нибудь. Меня это заботит в последнюю очередь. — Николай встал с места и быстрым шагом пошёл в сторону общежития Достоевского. — Так, слушай сюда, ты не помешаешь и я прилечу в любом случае, потому что, сука, чертовски волнуюсь за своего парня, чей многофункциональный мозг забыл взять зарядку и поставить меня в известность. Я, вроде, не особо верующий, но, поверь, если ты попадёшь в блядский ад, то я последую за тобой и буду трепать тебе нервы, сколько душеньке угодно. Поэтому завали нахуй свой прекрасный хлебальник, который я хочу расцеловать, скинь адрес квартиры и жди меня у своей двери. — Это пиздец, Николай. — Достоевский на том конце издал обречённый смешок. — Я соберу вещи и вылетаю к тебе.

***

Иногда приходиться наблюдать, как твои идеальные планы на будущее, шаги, построенные путём труда и упорства, цели, к которым ты так стремился, рушатся на твоих глазах и разбиваются вдребезги, точно осколкам тонкого стекла, попавшего на бетонную плитку. Мерзкое ощущение. Примерно похожее чувствуешь, наблюдая за кривыми буквами, выведенными в имя твоего единственного близкого человека, на надгробной плите. К подошве ботинок липнет жухлая земля вперемешку с комками влажного снега. Верхушку могилы присыпало лёгким покровом белоснежного пуха. На камне виднелись предположительно влажные подтёки и соответствующие жёлтые следы на грязном снегу. Достоевский вдохнул зимний морозный воздух полной грудью, ощущая, как медленно леденеют собственные лёгкие. Прямо как опустевшая душа. Бывают такие моменты, когда твои планы меняются слишком стремительно и ты не представляешь, как с этим справляться. Например, когда внезапно на переднем плане появляется улыбающееся лицо с белой косой и завораживающе очаровательным шрамиком на глазу. И Фёдор, честно, не понимал, почему замечал такие детали и почему считал красивыми. Новые неизведанные чувства несколько настораживали и заставляли продуманную картинку ближайшего будущего беспощадно перестраивается без твоего разрешения. Сложно принять, что теперь имеются неподвластные тебе обстоятельства и эмоции. Также изменения могут приходить в виде неожиданной новости об остановке сердца дедушки. Достоевский глянул на пасмурное небо, затянутое хмурыми тучами, и зашагал прочь от кладбища к внезапно опустевшей квартире. От неё раньше пахло домом, уютом и свежезаваренным чаем. Сейчас оттуда с каждого угла сочиться смрад одиночества, отчаяния и чёртовой смерти. Пожалуй, когда-нибудь это должно было случиться. Просто никогда не можешь быть полностью готовым к такому заранее. Фёдор прошёл дальше, скинув ботинки в прихожей. В глаза бросилась мебель, заполненная таблетками от сердца и всякие медикаменты, на которые по приезде в на тот момент живую квартиру внимание толком не обратилось. Теперь же осознание вырезало чёткие образы и складывало пазлик в голове. В холодильнике осталась одна полупустая банка яблочного варенья. Нигде нет больше. Ни в морозилке, ни в дальнем углу того же холодильника, ни на полках, нигде. Дедушка всегда делал с запасом и старался есть варенье в меру, чтобы не потратить слишком много и не навредить зубам. В тот раз он съел все предложенные тосты. Иногда бывает, что ты не замечаешь очевидных деталей и вещей, когда счастлив. Люди под действием подобных феромонов действительно часто пропускают детали мимо себя. Да что уж там, в обычной жизни множество раз они упускают самое очевидное прямо под носом, даже не обратившись к помощи алкоголя, никотина или счастья. Все три в одной колонке, ибо помогают забыться и уйти от мрачности окружающего мира. Разница лишь в том, что два первых пункта негативно сказываются на психическом и физическом состоянии тела. Принято в таких ситуациях плакать. Выпустить накопленные страдания и вылить их в качестве солёных дорожек, спадающих с ресниц и щёк. Но Достоевский отличался и он не лил слёзы с самого детства. С того самого момента, когда отец в последний раз выбрал расслабление в качестве никотина, нежели своего сына, и ребята из старших классов сбросили пухлые тетрадки из рюкзака прямо в мутную лужу, ибо Фёдор «и так на трупа похож, терять нечего». Маленький мальчик не плакал и на следующий день показал девушке главного паренька фотки, как тот целовался с другой за углом. Жаль, что во взрослой жизни с мрачным миром фотографии целующихся подростков недостаточно, чтобы решить свои проблемы. Внешне Фёдор оставался безразличным и флегматичным, пока внутри расползалась всепоглощающая пустота и гниль, заполняющая собой все органы, перекрывающая возможность нормально дышать. А потом он опять появился. Разговор длился непривычно коротко, совсем без тени улыбки, весёлого смеха и вяло, однако его голос заставил сердце пропустить слабый удар. Достоевский никогда не думал, что появится парень, способный моментально сорваться ради него в другую страну, лишь бы быть рядом, когда это так необходимо. Фёдор хмыкнул, вымученно улыбнувшись краешками уст. Сходить купить зарядку с утра пораньше выдалось неплохим решением. На город опустилась тёмная пелена вечера, застилающая собой всё вокруг. И он вновь появился в самый нужный момент, только уже физически и на пороге квартиры. Усталый, потрёпанный вид, наспех собранные в кривой хвост длинные локоны и обеспокоенное выражение лица. Но всё равно такой же прекрасный и неповторимый, как и всегда. — Федь... — голос Гоголя дрогнул. Руки развелись в стороны, окольцовывая любимое худощавое тело. И Достоевскому ничего не оставалось, как послушно упасть в объятия и уткнуться лбом в плечо, несильно сжимая в пальцах чужой свитер на спине. Квартира выигрывала раньше комфортом, уютом и тёплыми оттенками, замечаемыми даже сквозь пиксельный экран видеосвязи. Разница в первые секунды привела в некий шок. Серо, безжизненно и тускло. Вечно работающий телевизор стоял выключенным с тонким слоем пыли. Занавески плотно заслоняли окна, скрывая комнату от внешнего мира. Массивная виолончель находилась в углу на специальной подставке и выглядела одиноко и нетронуто. — Сыграешь? — Гоголь кивнул на музыкальный инструмент. — Зачем? — Тебе это нужно. И Фёдор сыграл. Перехватил смычок, крепко взял виолончель и сразу начал с резкой, рваной мелодии в быстром темпе. Тёмные локоны соответствующе трепались в разные стороны, а ресницы едва заметно подрагивали. Достоевский предпочёл бы сыграть на чём угодно, лишь бы заполнить тишину и пустоту этой квартиры, которую раньше смело называл своим домом. Без дедушки всё тут казалось неестественным и странным. Непривычным. А виолончель помогала вылить бурлящий внутри вулкан наружу. Без разговоров, лишних проявлений эмоций и ненужных разбирательств. Только музыка, сопровождающая его всю жизнь. Смычок легко и быстро скользил по натянутым струнам, заставляя превратиться профессиональные движения руки в звуки. Гоголь слушал с трепетом каждой клеточки души, стараясь не делать лишних телодвижений. В последний раз он слушал игру Достоевского на том роковом концерте. Бывало получал обрывки в виде голосовых сообщений и по видео, однако вживую и полностью — нет. И если в прошлый раз мелодия была чарующая, завораживающая, привлекающая, такая прекрасная, что словами не описать, то сейчас она выплетала нитями узоры боли, тоски и меланхолии. Николай прижимал Фёдора к своей груди на кровати, не желая выпускать ни на мгновение, и поглаживал ладонью по животу, периодически целуя в висок и шепча что-то ободряющее. Достоевский совсем вяло усмехнулся, подумав, что Гоголь впервые говорит на таких тонах, а не на повышенных, как всегда. — У тебя... У тебя ведь нет больше родственников? — Коля форсированно выдохнул, перебирая тонкие, изящные и длинные пальцы возлюбленного, с лёгкими потёртостями и мозолями на подушечках. Затем поднёс к своему лицу, целуя каждую фалангу, касаясь тёплыми губами костяшек и ведя по тыльной стороне ладони. — Нет, — Фёдор настороженно покосился в сторону Гоголя, после чего хмыкнул, склонив голову на плечо того. Намёк был понят. — Мать ушла, когда я был совсем мелким, а отец умер от рака лёгких. Мне было восемнадцать, кажется. Я в любом случае с пятнадцати жил на постоянной основе с дедушкой. Отец приходил, разве что, дабы попросить денег взаймы и тому подобное. — От рака лёгких? — Николай удивлённо посмотрел на безразличное лицо Достоевского, сжав его ладони в своих. — Ага. После ухода матери курил много. Вот и скончался рано. — Так это из-за курения... — задумчиво повторил Гоголь сам себе, наклоняясь для мягкого поцелуя в темноволосую макушку. — Мг. Внимание деда мне достаточно, поэтому я не зацикливался на отсутствии родителей. И... Боже, я не думал, что он умрёт, не был готов и не мог просчитать заранее... У меня просто не получилось... — Достоевский поджал губы, зарывшись лицом в изгиб шеи и плеча Коли, будто хотел скрыться отсюда подальше. Обнажать себя в подобном ключе перед другими до невозможного тяжко и проблематично. Куда легче закрыться и огородить себя стеной хладнокровности. Фёдор почувствовал, как на его макушку начали падать какие-то влажные капли. Он немного изумлённо поднял голову, заглядывая в глаза Гоголя совсем рядом. Такие родные, тёплые и светлые, наполненные лёгкими слезинками. — Ты... Почему ты плачешь? — Достоевский обхватил ладонями горячие щёки Николая, прижимаясь своим лбом ко лбу того. — Почему? Потому что мне грустно, Федь. Мне, блять, просто грустно от того, что тебе пришлось всё это тянуть самому. Мне... Мне ещё никто никогда так не нравился, как ты, и я больше всего хочу, чтобы ты просто был счастливым и не переживал кучу дерьма из-за ебучей вселенной, которая явно напутала карты для партии... — ответил Гоголь, чуть прикрывая веки. Его пальцы на талии Фёдора немного подрагивали, притягивая как можно ближе к себе, словно с целью слиться воедино и накрепко склеиться. — Я буду рядом, в любом случае, слышишь? Пусть эта сука подкидывает проблем сколько захочет, я буду рядом, чтобы надрать за тебя зад даже судьбе. — Ты такой дурачок... — Достоевский припал сухими губами к переносице своего парня, обвивая шею руками. Открываться кому-то по-настоящему оказалось непосильным трудом. Фёдор с малых лет понял одну закономерную вещь: всем на тебя плевать. На твои проблемы, слёзы и состояние. Отец тушил сигареты о подоконник, плевался едкой слюной и говорил, чтобы мелкий не мешался под ногами. Никогда руку не поднимал, матом не крыл, однако смотрел, как на пыль. Будто собственный сын был назойливой мухой, о которой забудешь через пару секунд, переключив взгляд на телевизор. Полное безразличие. Сверстники вот воспринимали его не как мошку, а больше как чудаковатое существо. Нелюдимый закрытый школьник, любящий непонятные книжки, говорящий на странные темы и смотрящий на окружающих глазами, полными нескрываемого флегматизма. Мало кому понравится такое. Вот брать предметом для насмешек, издевательств, или обсуждения за спиной — идеально. Общество считало, что отгородилось от Фёдора, не подозревая, что это Фёдор по собственному желанию отвернулся от общества. Не нуждался. Достоевский очень быстро осознал, что доверять людям — гиблое дело. Те легко продадут твой самый сокровенный секрет за пять баксов и презерватив, в лучшем случае. Доверие вызывал лишь дедушка — единственный, кто смотрел на Фёдора, как на обычного ребёнка, нуждающегося во внимании и заботе. Возможно, он и не подозревал, что это распространялось только на него. С остальными Достоевский вёл себя одинаково. И сейчас, когда дед умер и рядом больше не окажется, Фёдор прекрасно понимал, что отгораживаться не получиться ни в каком виде. Гоголь остался единственным по-настоящему близким ему человеком. Признания любви не были пустым звуком и Достоевский не способен более противиться своим чувствам. Осталось окончательно принять и смириться, насчёт того, что выбраться из пут Коли не получилось бы, даже если бы Фёдор очень захотел. А Фёдор определённо не хотел терять его. Слова ценны лишь тогда, когда за ними стоят доказательства. Разве то, что Николай последовал за ним в другую страну, желая поддержать, не являлось достаточным доказательством? И Достоевский решил приоткрыть ширму.