Отзвуки перламутра

      «Убери от меня это, убери, мне и без того больно! А-а-а!..»       Ледяной острый клюв, прижавшийся к шее.       Дрожащая рука…       Город — это скверна. Так ему когда-то сказали.       Он был готов с этим согласиться, особенно когда замечал на дне колтуны ржавой шипастой проволоки и отбитые горлышки бутылок. Бывало, такая бутылка с громким всплеском летела в воду с берега или корабля, — это значило, что надо какое-то время держаться подальше. В неё могли начать кидать камни или стрелять, чтобы утопить. А на донце порой плавали остатки какой-то жидкости с ужасным вкусом — как трижды протухшая вода…       Да, люди странно развлекаются. Он привык.       Яро… Это даже не совсем имя. Так когда-то себя звали все они, весь народ моря.       Собственного имени у него ещё никогда не было — да и откуда бы оно взялось? Восемь холодов назад он едва успел дорасти до первых чешуек, когда всё племя ушло к южным заливам. Не за теплом, конечно. Просто этот городок… он уже тогда был подобен грязной луже масла на поверхности воды.       Его оставили. Одного-единственного. Зачем?       Наверное, всё-таки стоило бы приучиться жить как человек. Пока ты юн, это возможно. Дети моря способны дышать на суше, ходить по ней — правда, не слишком долго… Человеческую речь, быструю и сухую, как катящаяся галька, Яро немного знал. Наслышался, хотя понимал далеко не все обороты — хорошо, если одно слово на три незнакомых. Ещё он нашёл пустую хижину на берегу в рыбацкой деревне. Запах людей выветрился из неё начисто, зато влага не успевала испариться между приливами.       К счастью, никто особо не любопытствовал.       А вот недавно…       От неё пахло не кровью, как в первый раз, а только испугом. И боль не терзала больше её ноги. Должно быть, от обуви с иголками под пяткой она выбросила и вторую половину.       Найти, где она живёт, оказалось легче лёгкого — в доме у воды с морским коньком на крыше. Показываться на глаза Яро не собирался. Однако пришлось.       Он сам не понял, как ухитрился запутаться в этой дурацкой нитке с крючком. Не иначе, из-за проклятых тряпок. Ни разорвать, ни раскусить, хотя зубы у него довольно острые.       Когда ножницы коснулись его горла, Яро в первый миг чуть не отпрянул. Зачем люди так любят железные предметы, если сами же о них ранятся?! Но страх, исходивший от неё, был куда сильнее.       Он не знал, как по-людски показать, что его не стоит бояться. Люди и то, кажется, не всегда это умеют. Поэтому Яро выбрал самое простое: не прикасаться и лишний раз не двигаться. Если надо, он задержал бы и дыхание.       …Золотые волосы, будто солнечные лучи, проникающие сквозь толщу воды. Кожа, белая с розовым, как перламутр — и почти прозрачная. Кажется, что в ней насквозь видны косточки.       Дело, конечно, не в том, что она испугалась… И не в том, что сумела помочь ему, несмотря на страх.       Он почти утратил связь со своим племенем. Но почему тогда упорно чудится — она чем-то удивительно похожа на детей моря?..       — Ты.       Легко, одним выдохом, почти как ветерок над водой.       — Не-е бо-ойся… Я.       А вот это пока плохо. Хуже некуда, в собственных зубах застрял, как в камнях. Надо пробовать ещё.

* * *

      Утро не то чтобы растворило вчерашние страхи без следа. Но, по крайней мере, придало им сколько-то познаваемые очертания.       Никто, разумеется, и не подумал похищать Дейзи ночью прямо из постели. Таласси, — как ни крути, следовало признать, что они существуют, — были не призраками, не «нечистью» и не порождениями чьего-то больного сознания, а существами из плоти и крови. Да, странного, непривычного, пугающего вида… Но ведь Дейзи видела, как владелец бакалейной лавки захлопнул дверь перед носом кроткого мистера Фао из прачечной — хотя уж он-то несомненно человек, пусть и с глазами-щёлками, как многие в «синем» квартале. И не то чтобы это кого-нибудь тогда удивило…       А ещё, как оказалось, таласси могут совершенно по-глупому запутаться в рыболовных снастях. Это было уже почти смешным.       Если бы не крючок в ране…       Но, право, лучше бы одной этой встречей и ограничились неприятности. Утром Дейзи выбросила в стирку третий по счёту носовой платок и полюбовалась в зеркале красным носом. Лицо цвело пятнами и болело.       В «аптечном» ящике буфета на кухне пылились лишь какие-то подозрительные пилюли, наверняка оставшиеся от старых хозяев. И резиновая грелка.       Душ привычно капризничал: вода из рожка лилась еле тёплая. Да и то, честно говоря, вчера он ещё мог бы помочь, а сегодня…       Вконец расстроившись, Дейзи выпила одну за другой три чашки чаю, — горячего, едва терпимого, каким угощал её Сократ, — и завернулась в колючий плед. Не хотелось идти даже в аптеку, хотя и аптекарь неожиданно стал добрым знакомым. В детстве болеть считалось не тем занятием, которое одобряли, — что дома, что в пансионе. В этом было что-то от хитрости, лени или вредности.       Все книги давно были прочитаны. От безысходности она взялась терзать окарину, найденную во время сражения с чердаком.       Та, избавившись от пыли, пела глуховато, будто шершаво, но чисто. Поверхность её была покрыта глянцевито-синим лаком. Ни на чём подобном Дейзи отродясь не играла. Когда-то, много лет назад, её чуть не силком засаживали за пианино; примерно в то же время все возможные дудочки, свистульки и флейты были объявлены «негигиеничными»… Ещё Дейзи воображала, что для игры на духовых нужны лёгкие по меньшей мере с акваланг. И это оказалось обманом — уставать начали отчего-то не щёки и не грудь, а пальцы.       Но мелодия мало-помалу стала нащупываться. Удивительно, даже дышать сделалось будто легче…       На столе тихо светился зелёно-жёлтый стеклянный колпак лампы с мозаичным бамбуком. Занавески были задёрнуты. Всё равно день выдался хмурым, и вскоре город окончательно накрыло плотной тканью ранних сумерек.       Иногда Дейзи казалось, что звуки за окном — ветер, плеск, поскрипывания рамы — ложатся на голос окарины почти точь-в-точь. Но чего не померещится, когда болит голова и клонит в сон…

* * *

      Ровно через сутки случилось то, чего Дейзи никак не могла предвидеть: явился с визитом Конрад Забриски. В городке определённо было невозможно что-либо скрыть, даже лёгкую простуду. Он принёс галлон мутной дождевой воды на чёрном зонте и полфунта консервированных грейпфрутов в жестяной банке. Понятно: свежих фруктов в этот богом забытый угол почти не завозили.       А вот почему Конрад счёл своим долгом навестить её, объяснить было не так просто.       В конце концов, Дейзи попросту не была готова к гостям. Сидела в пижаме, с неуложенными волосами и всё ещё распухшим носом. Было досадно, что «малыш Забриски» видит её такой, хотя показываться сейчас она не хотела бы ни перед кем. Вообще было неловко за свою комнату — с Магелланом в кресле и афишей Эвелин Гёльди на стене…       Конрад не смутился домашней обстановкой. А может, ему просто недоставало такта поздороваться перекинуться двумя словами и уйти.       — Позволишь?       — Проходи, конечно, — Дейзи тихонько пожала плечами, втайне надеясь, что надолго он не задержится.       — Я тут принёс, так сказать, кое-какое чтиво, — Конрад сгрузил на тумбочку оба тома «Бремени потомков». — Помогает… э-э… отвлечься. Я сам всегда читаю в таких случаях. О, забавная вещица, — он заметил окарину. Повертел в руках, посмотрел на свет. — Ну-ка, что это у нас… Наивная подделка под синские флейты. Не слишком качественная, к тому же их не выполняли в виде всех этих рыбок-птичек… Да и звук наверняка…— Он сложил губы трубочкой, собираясь подуть.       — Подделка или нет, — Дейзи прибавила в голос столько яда, сколько могла, — только мог бы ты не тащить её в рот? Я играла на ней, ты можешь заразиться…       Конрад отдёрнул руку. Стало смешно. Сегодня голова не болела, хотелось только лечь и проспать до завтра, а от его болтовни словно муравьи мелькали перед глазами.       — Правда, что ты внук Лонгфейра? — наконец спросила Дейзи напрямую. Чтобы прервать его словесный поток — и слегка в отместку.       — Ты всё-таки узнала, — упавшим голосом пробормотал Конрад после долгой паузы. Поправил очки большим пальцем. — Откровенно говоря, мне очень не хотелось бы об этом распространяться…       — Но почему? — хотя Дейзи и порядком бесилась, она была искренне удивлена. — Не каждый же рождается внуком гения!       — Ах, ты не поймёшь… Хотя хорошо, — Конрад сосредоточенно барабанил пальцами по банке грейпфрута. — Мне бы не хотелось, чтобы меня постоянно с ним сравнивали. И дело тут даже не в таланте или известности, нет… Дело в том, что мы с моим дедом… слишком разные люди. У тебя нет консервного ножа?       — Что?..       — Ножа, — Конрад виновато кивнул на банку. — Не открывается…       — На кухне должен быть.       — Так вот, — вернувшись через некоторое время с «открывашкой», он продолжил. — Мой дед… Такое впечатление, что в своё время он не просто сочинял про всех этих хтонических тварей, а сам в них искренне поверил. И это… всем нам вышло боком.       — То есть? — Дейзи хмурилась, не понимая.       — Ну возьмём хотя бы наш город. Или Лёссе. Та-ак… о, получилось! Все свято убеждены, что в море водится какая-то иная форма жизни. Рассказывают эти страшилки не первое поколение, боятся ходить мимо причала… У Лонгфейра это хотя бы было… художественно! А здесь — старушечьи сплетни, и всё. Дикость… Ты приезжая — каково тебе всё это слушать?..       У Дейзи внутри во всю глотку завопил кто-то маленький и весьма ехидный. «Давай, расскажи! Расскажи ему! Хотя нет, не стоит, ещё решит, что у тебя жар…» Она обречённо приготовилась слушать дальше.       — Если кратко — мне хотелось бы что-то сделать с этим… вопиющим невежеством. Доказать, что никаких тварей, таласси или как их там, не существует, и можно спать спокойно. А то наш городок успел стать кошмаром всего штата и ещё нескольких рядом…       — Сюда едут из-за этих кошмаров. На твои же экскурсии, между прочим, — не удержалась Дейзи.       — Откровенно говоря, лучше я бы зарабатывал на жизнь чем-то более достойным, — Конрад сокрушённо изогнул губы подковой. Подцепил пальцами кружок грейпфрута и отправил в рот. — Но кому здесь нужен преподаватель искусствоведения?.. Должен же у людей быть какой-то здравый смысл, а мне приходится вместо этого выслушивать о рыболюдях! Можно подвести научную базу, в конце…       Электричество мигнуло, и свет погас.       Раздался слабый возглас Конрада. Что-то шлёпнулось на пол.       Дейзи поёжилась, но вспомнила о фонаре, найденном на чердаке. Возиться с ним пришлось на ощупь. Хорошо, что она уже как-то раз собиралась его зажечь! Бегала на кухню, чиркала спички, поминутно шипящие и гаснущие, зажимала их чуть не в зубах. Конрад не пытался помочь. С другой стороны, знал ли он вообще, как это делать?       Долгожданный масляный огонёк осветил комнату сквозь неровное стекло.       — Я… пожалуй, пойду, — сообщила темнота голосом Конрада Забриски.       — Что ж, рада была видеть, — Дейзи поднялась с дивана.       «Надеюсь, как и Лонгфейр, я вру хотя бы убедительно».       — Извини, — бормотал Конрад в тесноте прихожей, — откровенно говоря, я не слишком хорошо умею развлекать леди…       «Ну так и твой предок, поговаривают, не слишком ладил со своей Зоей Грюн…» Это Дейзи, конечно, оставила при себе.       Свет мигнул и загорелся. Наверное, случились какие-то перебои из-за дождя. Дейзи растерянно оглядела комнату, убрала с полу пару упавших грейпфрутовых долек, затёрла мокрые следы. Тщательно вымыла окарину. Неприязненным взглядом одарила тома на тумбочке.       Все известные ей произведения Лонгфейра заканчивались одним и тем же: как кто-то или сходит с ума, или оказывается поглощён тварью из глубин. Она решила сразу заглянуть в конец книги, чтобы убедиться.       Том выглядел старым, но страницы слежались плотно, почти в сплошную массу — похоже, книгу давно не раскрывали. Корешок хрустнул, и на пол выпал чёрный клеёнчатый прямоугольник. Тонкая записная книжка.       Страницы в ней оказались тронуты временем гораздо больше, чем в томах, — словно вымоченные в кофе.       Дейзи раскрыла её на середине. Чернила кое-где расплылись, но можно было разобрать мелкий почерк, уходящий на концах строчек вниз.       «17 сентября. Прогуливался вдоль набережной и едва удержался, чтобы не спастись бегством. То, что я так и не решился описать в прошлой заметке, опять сидело на камне в полумиле от берега, но, заметив мой взгляд, нырнуло в воду и исчезло. Его черты слишком похожи на человеческие, но в этом зловещем, неполном сходстве и кроется дьявол. Боже, оно определённо следит за мной!»

* * *

      Голый берег пестрел галькой и всяким сором, который вездесущие чайки не столько подбирали, сколько разносили. Здесь набережная обрывалась.       Повинуясь дыханию и пальцам, окарина пела мягко, грустно, хоть и слегка однообразно. В восемь отверстий не уместить сложную мелодию. С другой стороны, сыграть что-то изысканное Дейзи и не сумела бы… Без того приходилось часто переводить дух. Она сидела на краю дощатого настила, спиной к большом миру — даже если назвать так городок было затруднительно.       Хорошо, что этот край набережной пустовал. Значит, никто не мог слышать это убожество под именем музыки, и тем более видеть красные, шелушащиеся пятна на носу и щеках Дейзи. Насморк прошёл, но следы от него не спешили исчезнуть. И пудра только выделила их, заставив бросаться в глаза.       К счастью, вокруг не было ни единой человеческой души.       Так думала Дейзи — и была в какой-то мере права. Потому что некто полулежал на горбатой отмели в двадцати ярдах, причём в очень человеческой позе, — подбородком в ладони, но по пояс в воде, — и слушал, казалось, весьма внимательно.       Когда он успел… прийти? И как она не заметила его?       Сердце стукнуло громче нужного. Усилием воли Дейзи заставила себя не прекращать игру, пусть и спотыкливую, и отчаянно врущую. И круглыми глазами уставилось на существо, с которым отчасти уже была знакома. Таласси. Оживший дурманный сон полусумасшедшего писателя…       «Яро», — вдруг вспомнила Дейзи. Так он назвал себя в прошлую встречу. А с чего она вообще взяла, что это имя?..       Похоже, таласси заметил её замешательство. Он не двинулся с места. Просто упёрся ладонями в песок, как тогда — в доски. Эта поза должна была быть неудобной, как у легавой собаки в стойке, но морское создание, видимо, считало иначе.       С чёрных слипшихся волос капала вода. Глаза не мигали.       Дейзи сыграла почти без перехода всё, что уже умела. В основном припевы из песенок Эвелин Гёльди, тех, которые укладывались в небольшой размах окарины. Рот пересох, а пальцы заныли. Ей казалось, что она заклинает змей.       Таласси слушал и… молчал. Если бы он был человеком, Дейзи бы решила, что это подросток. Он вновь, как в прошлый раз, соединил горсти, словно боялся что-то выпустить. И стал медленно отступать — если можно так сказать — в воду.       — Яро… — не выдержав, позвала Дейзи; голос плохо слушался, осип не то от игры, не то от волнения. — Яро! — повторила она громче, вскочив на ноги.       «Да кто тебе вообще сказал, что они знают человеческий язык?!»       Таласси вздрогнул, поднял голову и остановился.       Дейзи подошла к самой кромке воды, рискуя промочить туфли. Отмель была дальше — вытянутый овальный остров недалеко от берега, напоминающий спину кита.       — Яро-о, — он медленно перекатил звуки, пробуя звучание. — Да.       — Тебя так зовут? — Дейзи присела на корточки у воды, чуть подобрав платье. Всё же любопытство пересилило.       — Зови, — кивнул он. — А… как… мне?       Дейзи не поняла.       — И-имя, — лицо Яро сделалось потерянным, во всяком случае, он некоторое время беззвучно шевелил узкими губами. Взял пригоршней воду, и та стекала, струясь в мокрый рукав той самой чёрной рубашки-не-рубашки. — Твоё.       — Дейзи. — Для верности она коснулась пальцем своего подбородка, как бы показывая на себя.       — Дей-и-зи… — человеческая речь явно давалась таласси с трудом: говорил он неуверенно, врастяжку. К тому же произносил слова как будто на определённую мелодию. — Твой… маленький… мир — откуда?       — Что-о?.. — от удивления она стала тянуть звуки, в точности как сам собеседник.       — Мир, — повторил Яро. — Ты. Поёт. Мир — такой. — Он поднёс руки ко рту, обхватив длинными пальцами что-то невидимое и округлое. Прозвучал свист, недлинный, низкий и глуховатый.       О боже, да он говорит об окарине! Но при чём тут мир? Или таласси считают, что…       — Разве мир так выглядит, Яро? — осторожно, мягко спросила Дейзи, держа глиняного «кита» на ладони. — Это просто дудочка… Игрушка.       Вспомнился глобус, который она выловила из воды, голубой подмокший шар с оторванным клочком океана.       — Мир не вы… выглядит. Он просто такой… — Яро на секунду, непонятно почему, закатил глаза до самых белков. Стало жутковато, в точности как тогда, на мостках, где он зализывал рану. — Игрушка? А что — игрушка?       Дейзи всерьёз задумалась. Вопрос застал её врасплох.       — Ну смотри… — она зачем-то изобразила, будто укачивает младенца. — Я — человек. А кукла может быть похожей на меня, но это всё равно игрушка… Ты знаешь, что такое кукла?       Яро сосредоточенно замер.       — Они есть на дне. Я понял, — задумчиво заключил он. — Маленькое и ненастоящее… А почему?

* * *

      Значит, всё-таки имя.       Что ж, Яро — звучит отлично, не хуже, чем любое другое… Поверить трудно, его впервые не испугались, его наконец-то назвали…       Дей Зи ушла, потому что у неё начала промокать обувь на сыром песке. Эти туфли были без иголок, но всё же тонкие, боящиеся влаги. Про свою ручную музыку она, кажется, пока не поняла всего, что он неумело пытался объяснить на скудном людском наречии. Полузнакомые слова, казавшиеся со стороны простыми, как камни, мучили горло и выговаривались втрое дольше нужного.       Он, Яро, видит мир как безграничную толщу воды — и иногда, урывками, берег. Люди утверждают, что мир — голубой шар с зелёными разводами и белыми вихрями. Наверное, в чём-то они правы; в конце концов, люди уже научились летать, а детям моря это недоступно… Но как рассказать, что мир кишит невидимыми ходами, коридорами, червоточинами, сквозь которые струится непрерывная, как время, песня? Как объяснить, что именно эта мелодия заставляет моря колебаться, по волоску сдвигает горы, а иногда способна за миг вынести тебя на другой край света? И что таласси, живя в многообразии приливов и течений, стоят к этой музыке ближе всего?..       Когда-нибудь он сможет всё это выразить чужими словами.       «Я не знаю языка людей, — сказал ей Яро. — Надо жить, как человек».       «Зачем?» — Дей Зи, похоже, удивилась.       «Люди больше, чем я». Так он и ответил; наверное, по-человечьи прозвучало неуклюже. Правильней было бы, кажется, «людей здесь больше, чем меня». А говорить «нас» давным-давно было не о ком.       Почему, уходя, оставили его одного? Яро не мог вспомнить. Стёрлось напрочь. Это удивительно: дети моря ничего не забывают. Значит ли это, что он понемногу утрачивает своё естество?..       До хижины на острове он добрался, как обычно, плывя под водой. Плотно притворил разбухшую дверь, стянул рубашку — она не слишком нравилась Яро, но хотя бы не сильно стесняла движения. И скрестил руки, заведя их за спину.       Он был гораздо гибче человека, но того, что он привычно нащупал между лопаток, у людей не водилось. Более того, далеко не все дети моря этим обладали.       Два смешных, крошечных — с ладонь, похожих на рыбьи плавники. И каждый раз они так трудно привыкают к одежде… Может, всё началось из-за них?