Отзвуки перламутра

      Внутри церковь выглядела ещё более ветхой, чем снаружи.       Треугольный свод низко нависал над головой; пыльно-белые, ясно различимые в полумраке лучи дня просачивались в узкие окна. Печалью веяло от всего: от рядов одинаковых скамей без спинок, от сухой пальмовой ветви под стеклом, от пустых хоров и потускневших труб небольшого органа. Всё представляло собой углы разной остроты.       Дейзи отчего-то захотелось ступать как можно тише. Она отказывалась поверить, что каждое воскресенье в этой церкви проходит служба, на которую является чуть ли не весь Пристин-Энд.       Здесь было заметно холоднее, чем в старых домах у набережной. Если где-то ещё Дейзи и помнила такой стылый воздух, щипающий волоски на коже, — так это в уборной пансиона. Мысль была богохульной, но ощущение упрямо не пропадало.       На кафедре лежала раскрытая книга. Вокруг никого не было, — ни в самой церкви, ни даже поблизости, — однако Дейзи, подходя, всё равно два раза оглянулась через плечо. Строчки были густые, набранные жирным, чуть-чуть расплывшимся шрифтом в две колонки. Так случилось, что первым бросилось в глаза слово «Левиафан». Ветхий Завет?..       Спустя несколько секунд Дейзи поняла, что ошиблась. Книга вообще не была библейской!       «Некогда орла и волка искала ты, грифона и левиафана искала ты. Но волк оцарапал тебя зубом своим, орёл разодрал тебя когтями своими. И возрадовалась ты, что левиафан не встретится тебе в водах твоих, и что грифон не преградит путь твой. И перестала искать их».       Дейзи захотелось ущипнуть себя под локоть. Она медленно перечитала строки — чёрные буквы не расплылись и не поменяли значения, как бывает во сне.       Ей и прежде не раз доводилось слышать, к примеру, о тайных обществах. О загадочных ересях глухих уголков; о какой-нибудь статуе святого с лишними руками или звериной головой… Может, если вглядеться в этот угловатый полумрак, то здесь окажутся и другие странности?       Две небольших фигуры нашлись у алтаря в глубине церкви. Когда-то раскрашенные, теперь — желтеющие тусклым деревом. Одна изображала человека в старинном монашеском капюшоне, скрывшем лицо. Что-то казалось неправильным, как на детском рисунке. Присмотревшись, Дейзи поняла: обе его ладони, что выглядывали из-под складок одеяния, были… правыми. Развёрнутыми в одну сторону.       Что бы это значило? Предположить она не успела — в алтаре послышались шаги. Взгляд Дейзи заметался по церкви, и она не нашла ничего лучшего, чем спрятаться на хорах. Как маленькая.       Совсем рядом проплыл тёмный силуэт. Это был местный пастор — кажется, его звали отец Натаниэль. До сих пор его удавалось видеть лишь мельком и нечасто. Высокий, сухопарый, лет сорока, он неторопливо — проклятье, как же медленно! — прохаживался по скрипучему полу и даже что-то мурлыкал.       Минуя орган, пастор вынул платок и аккуратно смахнул пыль с раскрытых клавиш — неярко забелел фальшивый перламутр. Затем он остановился перед книгой. Перелистнул её, покачал головой.       — И перестала искать их, — с каким-то назидательным нажимом сказал он вдруг, не обращаясь ни к кому. — М-да… И возрадовалась…       Голос у него был определённо приятный. Самый подходящий для проповедника и трибуна. Дейзи наконец разобрала мелодию, которую отец Натаниэль то и дело принимался напевать под нос.       Это была «Цветочная улица», одна из солдатских песенок Эвелин Гёльди.       Почему-то по спине поползли мурашки — куда холоднее, чем от вида причудливых деревянных истуканов.

* * *

      — Подумаешь, разок ноги стёрла… — Рут чувствовала лёгкую обиду, не пойми почему. Мимо проплыла вывеска пекарни, запах от которой начался за два квартала. — Ещё пару раз, и разносились бы понемногу…       — Ни за что, — прорычала Дейзи. — Лучше уж резиновые сапоги, честное слово. Да и какая здесь разница, в чём ходить?       Отчётливое отчаяние набежало внезапно, как туча среди полудня. И голос подруги от него дрогнул.       — Но… идёшь ведь ты сейчас за платьем?       — А об этом платье я мечтала с десяти лет, — Дейзи снова яростно тряхнула головой, сдувая упрямую прядь с глаз. — И его я надела бы даже на необитаемом острове.       — Как у Эвелин?       — Как у Эвелин.       Рут кивнула. Она уже знала: в пансионе Дейзи бредила актрисой Эвелин Гёльди, которой поклонники дали прозвище Колибри. Та родилась за океаном и успела прославиться ещё в пору юности их родителей. Эти узкие губы бабочкой, впадинки под скулами и голубые глаза, взиравшие с каждой тумбы… Что уж говорить о каких-то платьях! Не Гёльди следовала моде — это сама мода почтительно ей внимала.       — Мне больше нравится Мона Роуз, — осмелилась заметить Рут. — Она такая миленькая…       Дейзи фыркнула. Мона Роуз возникла недавно, поражала своей прямо-таки кукольной красотой и играла глуповатых блондинок. Этого было достаточно, чтобы блистать.       — Но всё равно воображаю, какое лицо будет у Конрада, когда он увидит тебя в этом платье… — Рут мечтательно закатила густо подведённые глаза. — О, кстати! Вчера он, когда заходил обедать, спрашивал о тебе. Значит, вы действительно встречаетесь?       — Он, что ли, тебе это сказал?! — неожиданно возмутилась Дейзи.       — Ну, а разве это секрет? Да наверняка уже все говорят… — Она рассеянно зацепила взглядом вывеску ателье. На ржавом уголке просвечивали две сквозные дырки. — Так ты выйдешь за него замуж?       Дейзи издала звук, похожий на трубу испорченного граммофона.       — Ага, сейчас разбегусь и выйду. Нет, правда, Рут, с какой стати?       — А почему нет-то? — Рут искренне удивилась. — Ты ведь ему нравишься! Не дурак, даже вроде не пьяница… Потом ведь эти, которые с промысла, они двух слов связать не могут…       — Ты когда-нибудь говорила с приёмником?       — Нет… Что? Каким приёмником?       — Включи радио. И попробуй с ним побеседовать. Знаешь, ему плевать, что говоришь ты, — Дейзи стукнула в дверь железным кольцом. — Ты скажешь, что тебе нравятся песни Гёльди — оно скажет, что сейчас популярна Мона. Ты не желаешь слушать ни о какой династии Хин — а радио закатывает тебе лекцию на сорок минут. Только приёмник, в отличие от Конрада, можно выключить.       — Не понимаю… Он что, скучный? Со всеми этими династиями?       — Он меня не слушает, Рут. Вот и всё, — Дейзи проскользнула за занавеску примерочной. — Он совсем как мой отец.

* * *

      Будучи дома, отец редко высовывает нос из-за газеты. Так и проводит часы в кресле, водрузив ноги на мягкий табурет и ни на что, кажется, не обращая ни малейшего внимания. Газетная краска пахнет горечью сильнее, чем табак.       Мать зовёт к столу, бесконечно укладывает волосы и глотает какие-то пилюли. Временами она терзается приступами астмы, но пилюли не от неё.       — Я очень устаю, — объясняет она, держась за виски. — Надо быть в форме. И, пожалуйста, не бегай ко мне с пустяками! Ты всё равно не поймёшь.       Няня Батшеба, огромная, в клетчатой юбке, поспешно уводит Дейзи в детскую. В утешение она как-то раз сшила для неё пингвина из чёрных и белых лоскутов. Этот пингвин, толстый и нелепый, с заметными швами, отчего-то нравится Дейзи больше обеих кукол.       — Пап, сказать, как я его назвала? Па-ап!       — Хм… Что у нас нынче? Беженцы, падение курсов… доклад… и вновь беженцы… М-м?       — Его зовут Магеллан, папа! А знаешь, кто такой Магеллан?       — Позже, милая. Кстати, иди поиграй с Питом и Фрэнки, что-то они опять расшумелись…       Братья втихомолку составили в гостиной тоннель из стульев и теперь ползают под ними на скорость. На полу уже красуются осколки кашпо. Впрочем, всерьёз их не накажут.       — Мама, а почему у нас чай всегда холодный? Вот, например, миссис Ковалевски…       — О, дорогой, я уверена, это всё ненадолго. Слава господу, кризис позади, и теперь… Дейзи, нам некогда пить кипяток! Вот пусть миссис Ковалевски его и пьёт, если у них так принято… А что за доклад?       Дейзи ковыряется вилкой в десерте. Опять пирог с ревенём, и он не лезет в горло. Может, если добавить немного…       — Смотрите, какое красивое платье! Я хочу себе такое!       — Ешь и не отвлекайся. О, снова Гёльди по радио. Подумать только, ей скоро сорок, а она…       — Она пела для врага. Это все знают.       — А теперь поёт для наших солдат. И это тоже все знают. Де-ей-зи! Дейзи Дженьюари Ривер!! Немедленно поставь сироп на место, ты залила им всю тарелку! И ни в какой Фьест мы не поедем! Это не ребёнок, а бедствие!..       — Умная ты слишком, — озабоченно заключила Рут. — Уж я-то знаю. Когда много думаешь, обязательно додумаешься до того, что потом завыть охота… Легче надо быть.       Дейзи пожала плечами. Признаться, считать себя чересчур умной ей было абсолютно не за что. Она же не какая-нибудь знаменитость вроде той женщины-химика, открывшей радий… И потом, умный человек прежде всего желает умных вещей. Принести пользу, создать новое, оставить след в мире. А не лимонную граниту и шёлковое платье — пускай единственное на весь гардероб.       Рут просматривала журнал на ходу, раскрыв его на рекламе белья.       — Смотри! — она торжествующе ткнула в одно из объявлений. — Вот кто настоящий гений!       Дейзи даже остановилась.       — Ты серьёзно?       — Ну, а что?       — Рут, они правда предлагают их надувать?!       На рисунке белокурая девица, напоминающая Мону, демонстрировала бюстгальтер. Казалось, в руке она держит стакан лимонада с соломинкой, но самого стакана почему-то не наблюдалось.       Тяжело вздохнув, Дейзи украдкой опустила взгляд. Зрелище было не то чтобы совсем плачевным, но, во всяком случае, далеко не как у девицы с объявления. В пансионе она ещё страдала по этому поводу. Теперь, может, и не взбесилась бы так. Но соломинка, господь всемогущий…       — Я подумаю. Слушай, Рут, кто такой отец Натаниэль?       — А мне почём зна… Что?       — Священник, — Дейзи заметила, что подруга сегодня, похоже, особенно ярко нарумянилась. Будто клюквой с местных болотистых полей. — Не знаешь, что он за человек?       Глаза Рут метнулись вправо-влево — отскочившими от стен чёрными мячами. А рот она и вовсе забыла закрыть.       — А, Натаниэль Раунд? К-как тебе сказать… — Её пальцы скручивали угол страницы, словно папиросу. — Дейзи… В общем… Не связывайся с ним, ладно? Он, конечно, умный и всё такое, но… Понимаешь, я не могу, Дейзи! Не могу… Прости.       Дейзи ничего не поняла. Только то, что Рут испугалась вопроса. И что разговор о деревянных статуях, скорее всего, начинать бесполезно.

* * *

      «29 сентября. То, о чём я пишу, видели ещё двое: старый Джошуа с острова и мисс Этвуд из морского квартала. По городу ползут самые фантастичные слухи; одни говорят о пророчествах святой Хильдегарды, другие — об ужасных научных экспериментах… Многие укрепились в мнении, что именно эти твари уволокли под воду несчастную Долли Питерс, утонувшую в начале августа. Была объявлена охота якобы на кровожадную акулу близ берегов; все, однако, прекрасно поняли, на кого. Но гарпуны на судах остаются праздными — существа так и не показались, должно быть, каким-то образом пронюхали об облаве.       Тревожно. Без нужды стараюсь не спускаться даже в морской квартал…»       Пахло водорослями, и этот беспокойный запах странно сочетался с огоньком масляного фонаря. Словно не подходил к нему. Яро снова полулежал на горбу отмели, по пояс в воде.       — Нет, — изрёк он. Как и в прошлый раз — с заметным трудом, словно вытягивая слова из вязкого ила. — Мы н-не… не едим людей. И не убиваем.       Самым непривычным было, пожалуй, то, что таласси не сопровождал свою речь никакими человеческими жестами. Кивок, взмах рукой, выражение лица… Вернее, у него были свои особые привычки, вроде закатывания глаз до белков, но их пока трудно было истолковать.       «Ну да, мы же люди». Поморщившись своей мысли и запоздало — вопросу, Дейзи убрала записную книжку Лонгфейра поглубже в сумку. Таласси проследил за ней с отчётливым интересом. «Конечно, всё, что нам чуждо, непременно хочет нас съесть. Или убить… или ещё что-нибудь в этом роде».       Яро долго молчал. Горло его двигалось, видимо, отдыхая от чужой речи. Затем таким же ровным тоном добавил:       — Люди слабее нас. Поэтому нет.       — Люди говорят разное о тала… о вас, — поправила себя Дейзи, отчего-то сильно волнуясь. Щёки и уши отчего-то щипало, как натёртые перцем. — Больше, конечно, глупости всякие… наверное, не стоит им верить?       — Говорят? — таласси насторожённо приподнялся на ладонях. Теперь в его позе, пожалуй, читалось крайнее изумление. — Что? Так люди… знают нас?       — Не знают, в том-то и дело! Ну… ну, например… — от стыда ей хотелось зарыться в песок, но любопытство пересилило, — Яро, у тебя есть хвост?       Всё. Дейзи зажмурилась. Теперь он совершенно точно нырнёт и скроется под водой. И правильно, если рассудить, сделает… В лучшем случае. Словом, что угодно, только не…       — Чей?       Секунду она, прикрыв губы ладонью, осознавала сказанное. А затем прыснула и, не удержавшись, к собственному ужасу, рассмеялась в полный голос. Так и не могла остановиться, — даже огонёк фонаря вздрагивал. Хорошо хоть место было привычно безлюдным…       — Чей хвост? — Яро оглядывался и, как показалось, был чем-то заметно расстроен. — Я ловил рыбу, съел… а хвост… Тебе он нужен?       — Да я про твой хвост! — Дейзи тряхнула волосами, в изнеможении села на песок, подобрав ноги. Утирала слёзы и обмахивалась.       — О-о-о, — таласси неторопливо поднялся из воды, чего раньше не делал. — Мы живём без них. У тех, кто… кого… — Он замолк, подбирая слова, опять напряжённо показались белки глаз. — У моих не было хвостов.       Кроме знакомой чёрной изодранной рубашки, на нём оказались штаны грубой ткани, похожие на те, которые носят рабочие в морском квартале. Только эти были изрядно разлохмачены по концам. Подвязывал их обрывок обыкновенной верёвки. Дейзи подавила новое желание ойкнуть: никакого хвоста и вправду не было, во всяком случае, он вряд ли уместился бы под одеждой. Зато стопы походили на человеческие ещё меньше, чем руки. На мокром песке оставались отпечатки непомерно длинных и каких-то заострённых пальцев ног. Те самые, что напугали экскурсовода на маяке.       А в целом Яро, пожалуй, и в самом деле можно было издалека принять за человека…       Что и говорить, наряд был забавен. Хотя скорее забавна была некая его неуместность — всё равно что свитер, натянутый на морского льва. Сравнение, всплывшее в голове, покоробило Дейзи: ведь таласси, как ни крути, всё-таки не животные…       — Вы носите одежду? — Всё равно язык не унимался, лез вперёд мыслей. — Как люди?       — Мы? Нет, — Яро осторожно качнул головой из стороны в сторону, будто пробуя повторить её недавний жест. — Люди носят. Если я и люди… — он запнулся, поправился, — если я с людьми… Надо быть, как они.       — Вот как, — Дейзи рассеянно оглядывала берег. — Но где ты всё это взял?       — Тот человек… — Длинные костлявые пальцы легонько оттянули ворот. Подёргали, как будто он, распоротый до середины груди, всё ещё мешал дышать. — Она была ему не нужна.       Фонарь беспокоил его. Едва удавалось сдерживать себя, чтобы не зашипеть на колеблющееся пламя. Однажды, несколько лет назад, Яро из любопытства схватил ладонью угли, тлеющие в брошенном кострище на берегу. Странно, как люди не набежали на его вой. С тех пор, с детства, его тревожило и пугало всё, что способно гореть слишком ярко — и по эту сторону воды.       Сама Дей Зи светилась еле заметно.       Кажется, она даже почти понимала его ужасный выговор, корявый, как наросты глубоководных рыб. Про себя Яро клял свой язык, длинный, неповоротливый, почему-то именно сейчас оказавшийся ни на что не годным.       «Надо быть, как они…» Сумеет ли он вообще научиться человеческой речи? Или поздно, и он не приспособлен к этому, как люди не способны дышать под водой? Говорят, чем ближе ко дну обитают дети моря, — а ведь есть такие, что всю жизнь не всплывают на поверхность, — тем меньше у них делается сходства с людьми. Сам Яро не встречал глубинных жителей. Не помнил, чтобы его племя уходило далеко от берегов. Когда-то…       Огонь дрожал, рассыпаясь крупинками слюды в неровном стекле. От этого он казался не таким страшным. Людям нужен огонь. Наверное, в этом и есть главное их отличие.       Ах да: ещё одежда. Примерно половина городских жителей носит одну одежду, а другая половина — совсем непохожую, такую, как у Дей Зи. Сначала, когда Яро был маленьким, ему казалось: те, кто у людей называется «женщинами» и «мужчинами», только так и могут друг друга отличать. Но нет, ведь между детьми моря, если разобраться, куда больше сходства… Разве может один, например, только и делать, что охотиться, а другой — всю жизнь не вылезать из какого-нибудь грота? Добровольно стать наполовину беспомощным?       Всё это стоило слов. Их, наверное, уже требовалось в тысячу раз больше, чем Яро знал — и с горем пополам умел произносить.       Дей Зи была похожа на детей моря. Но ведь дело тут вовсе не в её узком лице, или маленькой груди, или белой прозрачной коже. А как выразить нужное и точное чужими словами, в которых ещё найдётся ли подходящий смысл?..       Решиться. Попросить.       Это будет не легче, чем распутать ту проклятую леску.       Яро выбрался на берег, подумав, что так будет правильней. Слегка наклонил голову. В застывшей человечьей позе, в этих драных тряпках… Нелепость, ни одно, ни другое. Рыба, плывущая вниз головой.       Должно быть, он уже не совсем принадлежит морю. Своему племени, которое, почувствовав неладное, ушло теми самыми путями. Украло, унесло кусок его памяти.       Он никогда не сумеет их догнать.       — Учи меня говорить, как человек.       Яро произнёс это тщательно, медленно, всё так же нараспев. И снова накрыл одну ладонь другой. Наверное, это у него означало любое почтение: и благодарность, и извинения, и просьбу.