Отзвуки перламутра

      Статья была готова на две трети. Конраду она всё ещё не нравилась.       «…Таким образом, мы можем сделать вывод: о любой цивилизации, живой или исчезнувшей, великой или крошечной, прежде всего судят по оставленным ею памятникам. В первую очередь к ним относятся образцы сохранившейся письменности, рисунки, а также предметы культа…»       Он перечитал. Страдальчески поморщился, протёр очки. Мысленно вымарал половину слов, приписанных для объёма. Теперь труд выглядел совсем жалким. Затеряется на страницах газеты, если вообще примут в печать… Вконец раздосадованный, Конрад выдернул лист из машинки. Один чёрт — переделывать.       Книги, большей частью пожившие, пушились по желтоватому краю лопнувших от времени обложек. Кипа на столе громоздилась чуть не до потолка мансарды. Единственная местная библиотека давно не помнила таких набегов. Пахло пылью, казённым кабинетом, табаком и жидким кофе.       — Но ведь всё верно! — сердито воскликнул Конрад, как будто заранее оправдываясь перед невидимым читателем. — Даже самые примитивные дикари оставляют наскальные изображения или жертвенные камни!.. Следовательно, в море нет никакой разумной жизни, и пора покончить с этим… суеверием.       Он сорвал колпачок с авторучки и приписал на полях: «…лишь усложняющим жизнь». Вполне уместно и разумно.       Уместно!.. Кто в этих краях способен оценить красоту слога и научный подход? Те, что горазды распускать всякий бред, — умеют ли они вообще читать? Несомненным было одно: никаких следов пресловутых «таласси» не находил даже этот старый… оригинал, Пембрук-Сократ. А уж он, кажется, тащит домой любой хлам, выброшенный на берег.       Также не лишним будет упомянуть скульптуры в местной церкви. Провинция всегда тяготеет к язычеству. Но почему эта тяга выглядит настолько… Конрад затруднился подобрать слово. Нелепо? Безвкусно?       Металлические литеры вновь сухо защёлкали по бумаге. Так усердно, что мелко задрожал пришпиленный к обоям журнальный листок с красоткой. Полосатый купальник, чёлка и леденец. Фу, как пошло! Будто он, Конрад, какой-нибудь морячок или солдат… Но созерцать в этой обшарпанной треугольной комнатке, скажем, репродукцию Вермеера было бы оскорбительно для художника. А голая стена выглядела чересчур безжизненной.       Отчего ему вспомнился Вермеер?       Она, Дейзи, была похожа на девушку с великого полотна. Только без серёжки. А так — та же белая, фарфоровая кожа, те же голубые глаза, слишком большие на тонком лице, те же золотистые волосы… Конрад рассеянно побарабанил пальцами: нет, он что-то напутал. Конечно, волосы девушки на портрете были спрятаны под повязку. Интересно, почему эта мысль в первую секунду не вызвала у него никаких сомнений?.. Да, почти копия. Правда, лицо чуть острее, но…       Конрад сам покривился от последней мысли. Не ляпнуть бы чего-нибудь подобного при встрече! И всё впечатление насмарку. А про картину сказать стоит, определённо стоит. Он, наконец, единственный здесь, кто понимает в высокой живописи…       Пора было найти новый предлог для визита. Близорукий взгляд Конрада спотыкался об углы пустоватого холостяцкого жилища.       Долго искать не пришлось. Предлог реял, как парус, над пишущей машинкой.

* * *

      «Р-р-робин».       Во Фьесте май. Солнце уже лупит так, что страшно выйти на улицу, но оставаться дома в такой денёк — величайшая глупость. Обедают на веранде.       «Р-робин?»       Этот белый попугай то и дело как бы невзначай вклинивается в разговор. У двоюродной сестры мальчишеское имя — Робин. Она щеголяет в ковбойских штанишках с кожаными аппликациями (чего, разумеется, никогда не позволят Дейзи), с чавканьем грызёт яблоки (а не нарезает дольками) и к тому же катается на роликах, что не приснится и в страшном сне. Поэтому в парке Дейзи еле поспевает за кузиной.       Там, на горячих асфальтовых дорожках, выясняется ещё одна, самая невероятная вещь: Робин и её Язык.       — Уроки? У соседки, серьёзно? А, понимаю: ты хочешь поехать в Сен-Фавор?       — Да нет же, я учу другой!       — Ну хорошо. Как, например, сказать… как сказать: «Меня зовут Дейзи?» А «мне двенадцать лет»?       Ответы, надо заметить, разочаровывают. Фразы на этом языке кажутся трескучими, даже грубоватыми.       — Ну это же совсем не то! Может… нет, давай я лучше стихи почитаю?       Удивительно, но в стихах назойливая трескотня сглаживается и звучит почти мелодично. Или просто Робин читает нараспев. Слегка завывая и закатив глаза, — явно кому-то подражает.       Две близняшки в форменных скаутских белых шляпках оглядываются. Одна громко хихикает. Дейзи неловко, Робин и ухом не ведёт.       — А что эта строчка значит?       С полминуты Робин сосредоточенно хмурится.       — М-м… «Ты грустно закуталась в синий плащ», — отвечает она, правда, не слишком уверенно.       — Да кто она, эта твоя соседка?       — Эм… Бывшая актриса. А с виду и не скажешь, такая старушенция…       Домой их отвозит тётя Мейбл на своей сверкающей жёлтой «аппалузе». Вечером девочки чинно (хоть и снисходительно) просматривают её альбом. Почему-то запоминается только фото на первой странице: маленькая, лет пяти, рассерженная Мэй под огромным бантом-бабочкой.       Взгляд порой сбивается на стену, откуда зияют жутковато-весёлые глазницы раскрашенной деревянной маски.       Пейзаж в Лёссе опять напоминал старую фотографию. Тёмно-красная глянцевитая округлость на чужой, напряжённо раскрытой ладони выглядела по-новому. Почти чужеродно, инопланетно.       — Яблоко, — на всякий случай уточнил Яро.       Он разгрыз хрусткую мякоть, на миг показав заметно острые клыки. На его лице проявилось то, что следовало, наверное, считать глубочайшим изумлением. Косые углы скул обострились, щёки вытянулись. Глаза, большие, круглые, сине-серые и нечеловечески широко расставленные, выросли в половину лица.       — Дей Зи… — беспомощно повернулся Яро. — Как это назвать?       — Что — это?..       Дейзи вдруг испугалась. Кто знает, какая людская пища годится для таласси, а от какой им лучше держаться подальше!       — В море такого нет. Оно… — Яро растянул уголки тонкого рта, забыв их приподнять. Похоже, он неумело пытался отразить виденную когда-то улыбку.       По острому подбородку стекал прозрачный сок.       — А! Сладкое? — догадалась Дейзи с облегчением.       Он кивнул. Значит, успел запомнить про кивки.       «Словно кот, впервые увидевший снег», — неожиданно пришло в голову Дейзи. Действительно, откуда в море возьмутся сладости? А она привыкла с детства, и ничего сверхъестественного…       Дейзи восседала на деревянном ящике: песчаный пол в хибаре был, как и в прошлый раз, залит водой.       — Получается, ты здесь живёшь?       — Да и нет, — помолчав, серьёзно ответил Яро. Поджав под себя ноги, он раскладывал на ладони яблочные семечки.       — Иногда?       — Вот. И-но-гда… живу. Покажи?       Он осторожным взглядом исследовал раскрытые записи Лонгфейра. Когда Дейзи протянула клеёнчатую книжку ему — не стал брать в руки, но глаза медленно, неуверенно заскользили вправо-влево.       — Значит, у людей два языка? — внезапно спросил он.       — Ты что, — рассмеялась Дейзи. — Гораздо больше!       — Н-н-нет, — Яро счёл нужным повторить за ней смех, но пока это не удалось ему толком. — Я про не то… Один, который слушают, и другой, который… на который смотрят. — Он перелистнул книжку пальцем. Деликатность его делалась какой-то трогательной. — О!       На следующей странице вовсе не было записей, зато чернела фигурка, набросанная пером. Тонкая, гибкая, с некой странностью — почти без женских или мужских черт…       — Это одна из нас, — уверенно произнёс Яро. — Твой человек видел таких, как я. Ты не знаешь… — Он замолк, но в неоконченной фразе повис вопрос.       Дейзи с беспокойством подняла на него глаза.       — Сейчас, — таласси пропустил чёрные, успевшие подсохнуть волосы меж пальцев. — Дей Зи… Если так — почему он просто никому не рассказал? Людям?       Действительно, почему. «Здравствуйте, мисс Этвуд! Подумать только, я вчера повстречал таласси и даже, посмотрите, зарисовал его… её!» Дейзи представила это и невольно вздохнула. Нет, Конрад Лонгфейр, наделённый если не мудростью, так благоразумием, предпочёл писать жуткие сонеты. А потом — романы… Лучше прослыть полусумасшедшим писакой с богатым воображением, чем кротким агнцем без лобной доли. Но, с другой стороны, могли же у него водиться друзья, которые…       — Может быть, он собирался, — Дейзи задумчиво разглаживала уголок страницы, намертво загнутый, наверное, ещё самим Лонгфейром. — Решался… Но не успел…       Яро потянулся за другим яблоком из корзинки. Секунды три держал его в пальцах. Разломил надвое, уставился внутрь, будто ожидал там что-то обнаружить. Пахнуло свежей, терпковатой мякотью.       — У людей два языка, — негромко проговорил Яро; кажется, это удручало его. — Но почему? — Рука плавно указала на чернильный рисунок рядом с неровными строчками.       — Может, потому, — пожала плечами Дейзи, — что иногда мы не хотим говорить вслух… Или боимся что-нибудь забыть… Получается, из вас никто не рисует? То есть не делает вот… таких вещей?       — Да. — Яро протянул Дейзи половинку яблока на раскрытой ладони. — Я понял… Мы ничего не забываем.

* * *

      С парома Дейзи возвращалась в настроении, смешанном, как никогда. Определённо требовалось время на раздумья. Но уже в полуквартале от дома навстречу выкатился Сократ. Он приветственно размахивал увесистым коричневым пакетом.       — А, мисс Ривер! Что за удача! Я, как нарочно, только что из пекарни… решил вот немного побаловать себя… но, может быть, вы не погнушаетесь… Отличная погода, не так ли? Кстати, дорогуша, вас не оскорбит, если я закурю?       — Нет, нет, что вы, мистер Пембрук, — встрепенулась Дейзи. Она до того была погружена в свои мысли, что не сразу нашлась с ответом на этот поток слов. — Зайдёте в гости?       Дома Сократ распаковал своё приношение — горячие булочки с корицей. «Три», — отметила Дейзи.       — Многолетняя привычка, уж увольте, отучаться поздно, — извиняющимся тоном заметил аптекарь, пряча погасшую трубку в карман пиджака. — А при моей профессии так вообще форменное безобразие, хе-хе… Ничего не поделаешь, дом водопроводчика всегда протекает, дом плотника вечно разваливается!.. Или, скажем, дети учителей… У вас ведь нет пока детей, верно?       — А… нет, конечно. Увы… — Дейзи покраснела. Зимой ей исполнилось двадцать три года.       — Не такое уж это и «увы», доложу я вам, — сардонически пробормотал Пембрук. — Иной раз видишь мамашу с целым выводком карапузов, как сейчас водится… посмотреть со стороны — просто картинка с выставки! Святое семейство! А приглядишься… жаль их, жаль. И детишек, и мадонну. Издёргались… Не торопитесь с семейной жизнью, голубушка. Особенно вот такой, для плакатов…       Дейзи с трудом проглотила новый кусок булки, ставший вдруг колючим и солоноватым.       — А ведь я заметил, — прищурился Сократ, покачивая в корявых пальцах чашку кофе, — что-то зачастили вы на набережную в последнее время… Рисуете этюды? Я угадал?       Ей понадобилась вся выдержка, чтобы не вздрогнуть за короткую паузу перед «этюдами».       — Почти. Я там… я играю на окарине. — Взгляд нашарил корзинку; из-под крышки поблёскивала, успокаивая, глиняная дудочка.       — О, какая прелесть! — оживился неугомонный сосед. — Могу я послушать, не слишком ли это нагло с моей стороны?..       — Ах… нет. Правда, я ужасно играю, — Дейзи окончательно смутилась, но уже знала, что дальше особенно врать не придётся. — Тут дело в другом. У матери была астма, и доктора опасались, что она передастся по наследству. А окарина… Мне как-то раз говорили, это полезно для лёгких.       — Вот оно что… Тогда простите, — Сократ сокрушённо помолчал. — А я, старый дурак, при вас дымил, как паровоз…       Однако Дейзи показалось, что аптекаря не слишком удовлетворило объяснение.       На коричневой бумажной обёртке желтели крошки.       — Знаете, многие в юности мечтают плавать по морям, — маленькие, спрятанные в морщинах карие глаза смотрели поверх чашки куда-то в пустоту. — А вот я, верите ли, хотел стать смотрителем маяка…       — Маяка? Здесь, в Лёссе?       Вспомнились неизменные сосны и чаячьи круги над островом, виденные сегодня.       — Где же ещё, — вздохнул Сократ. — Только я совершенно для этого не подходил. Тогда я был больше всего похож… угадаете, на кого? На нашего приятеля, Конрада Забриски.       — Да ну? Не может быть! — вырвалось у Дейзи.       — Ещё как может, поверьте. Я был точно таким же несносным занудой! Да и… Честно говоря, и порядочным трусом тоже.       Она подумала, — слегка устыдившись литературности своей мысли, — как многого не знает об этом смешном человечке с седыми баками.       — А Лонгфейр? — На язык внезапно прыгнул совсем не тот вопрос, что она собиралась задать. Потому что в глазах возникла чёрная записная книжка. — Как по-вашему, он был трусом?       Сократ посерьёзнел ещё больше.       — Хм, хм… Да как вам сказать? Если можно трусом назвать человека, который будет дрожать, обливаться холодным потом, проситься к маме, но потом всё равно… к примеру… полезет на корабельные ванты? Вот это и есть Лонгфейр.       «8 октября. Похоже, это существо не настроено злонамеренно — или, во всяком случае, ничем не выказывает своего нрава. Я рискнул его зарисовать, стоя — не могу поверить! — всего в пяти ярдах. В течение четверти часа оно оставалось абсолютно, нечеловечески неподвижным, как бы высеченным из камня. Работая карандашом, я успел взмокнуть, как от дурного сна. Потом существо снялось с камня и, кажется, сделало шаг по направлению ко мне; тут уж я решил не испытывать судьбу долее и обратился в бегство. Возможно, оно было постыдным или даже напрасным, но кто способен это предвидеть?       Между прочим, теперь, в воспоминаниях, мне отчётливо видится, что это создание — женщина. Если, конечно, у морских существ есть понятие пола…       Закрепив рисунок пером, я утвердился в верности своей нечаянной догадки.       Господь, помоги моему малодушию!»       В сумерках, когда Дейзи вышла проводить Сократа, начало моросить. Пришлось накинуть свой всегдашний синий дождевик — кажется, ещё со времён пансиона.       — Ишь, кости разнылись, будто ждали эту сырость… — аптекарь тыльной стороной руки потёр поясницу. — А всё же маловато в нашем городе таких, с кем можно поговорить по-настоящему. Спасибо вам, юная леди, душой с вами отдыхаешь…       — Вам спасибо, — тихо ответила Дейзи. И насторожилась, ещё не поняв, отчего.       Мимо двигалась прямая, сухопарая фигура в тёмном плаще, под зонтом. Нет, не Конрад.       — Пастор Раунд! — Сократ приподнял шляпу, видавшую лучшие дни. — Доброго вечера от нас, грешных! Какова погодка, а? Скоро, поди, совсем зальёт…       — А, это вы, мистер Пембрук, — выдержав довольно длительную паузу, отозвался отец Натаниэль. — Рад видеть вас в добром здравии.       В его манерах Дейзи померещилось сходство с заводным манекеном. Ни одного лишнего жеста. Приветливости — отмерено, как на весах, ровно столько, сколько заслуживал один из незначительных прихожан. И лицо, какое не запомнишь с первого, да и со второго раза. Вроде бы правильное, удлинённое, с прямым коротковатым носом, даже с подобием улыбки… и всё. Больше ничего о нём не скажешь.       — Вашими молитвами, — крякнул Сократ. На этот раз почудилась спрятанная досада.       — Мисс Ривер, — священник явно медлил уйти. — Давно не встречал вас.       «Надо будет ходить в церковь чаще, — при этой мысли Дейзи машинально поправила поясок плаща. — Хотя бы для вида…» К вечеру от реки тянуло ощутимым холодком.       — Впрочем, не обращайте внимания. Я старею… Действительно, что в этом мрачном ветхом святилище может понадобиться такой, как вы? Кровли домов ваших — кедры, потолки ваши — кипарисы… и дыхание ваше, как аромат яблок…       Отец Натаниэль вежливо, вполголоса посмеялся, слегка развёл руками, как бы заранее отпуская грехи молодёжи в её лице.       — И тем не менее, всегда рад вас видеть. Хорошего вечера, мисс Ривер.       Он развернулся и зашагал прочь.       — Яблоки — это иногда всего лишь яблоки, — твёрдо сказала себе Дейзи, проводив Пембрука и глядя в запертую дверь. Вышло как-то неубедительно. Уличная зябкость не исчезала, словно пролезла под платье.       Даже в Лёссе сегодня днём было теплее. Хотя почему «даже», ведь…       — Просто яблоки. А вы, мисс Ривер… — Она зажмурилась и вдохнула. — Вы просто чокнутая. Вам надо к экзорцисту.       Смех получился нервным. Но глыба льда на душе подтаяла, сдвинулась и ухнула в море.