Отзвуки перламутра

      Прежде чем нырнуть в невесомый, струящийся шёлк цвета морской волны, Дейзи помедлила. Выпрямилась в рост перед зеркалом.       Шторы, конечно, были задёрнуты, но всё-таки её неумолимо потянуло оглянуться.       Рука машинально отбросила рассыпавшиеся пряди за спину.       Нет, не «песочные часы». Нечто белое и вытянутое, с едва намеченными изгибами. Казалось бы, ничуть не полное — а всё равно видится неуклюжим, громоздким. Острые ключицы, острые локти, углы колен, лодыжек… Белый цвет тоже обманывал. Обнаруживал какие-то лиловатые прожилки, красные точки. Скользя ладонями по коже, как в ванной, Дейзи рассеянными движениями — на самом деле очень внимательно — обрисовала грудь, бёдра. Пожала плечами. Повернулась в профиль…       «О чёрт, довольно, не уговаривай себя».       Предплечья покрылись гусиной кожей. Неистребимый холод всюду.       Как бы возражая чему-то, она опустила взгляд вслед собственным касаниям. Потом — ещё на четыре ладони ниже. И внезапно плотно заслонилась, обняв себя и чуть сгорбившись. Хотелось сжаться в комок на полу. Как вообще кому-то может нравиться голое тело? Особенно при ярком свете, где оно выглядит предельно нелепо во всех местах?       И, конечно же, смехотворнее всего — нарочно открывать именно эти места перед другими, как какую-то драгоценность… Ничего не скажешь, святая святых.       Дейзи вспомнила ночные супружеские сорочки прошлого века, отличавшиеся от обычных многозначительной прорезью. Смех её, разразившийся секундой позже, прозвучал довольно едко.       А вот дребезжащая трель дверного звонка — ещё и совсем некстати.       Она влезла в новое платье (позже изумилась, до чего естественно это вышло) и поспешила вниз.       — Я тут наконец кое-что… э-э, произвёл на свет, — взволнованно докладывал из-за двери Конрад после сбивчивых приветствий. — Причём это заняло не одну неделю… (Прошуршали какие-то падающие бумаги и, следом, сдавленное ругательство). А, виноват! Так вот, откровенно говоря… мне бы очень хотелось, чтобы ты взглянула…       «Именно сейчас, когда на мне нет нижнего белья», — фыркнула про себя Дейзи.       Эта мысль её одновременно взбесила и позабавила.

* * *

      — Поверьте, вам не о чем беспокоиться. Вы делаете благое дело.       Голос звучал мягко, безмятежно. Искренне. Это умиротворяло, вселяло доверие, как и приглушённый полупрозрачными шторами свет. Как и пучок мохнатых диких орхидей, невинно светящихся в вазе.       Под столом, однако, нервно постукивал каблук.       — Я… я понимаю. Вы правы, да… Только… знаете, я всё ещё не представляю… Как нам с ней потом разговаривать? Зная, что…?       — Как обычно, разумеется, — брови собеседника даже слегка удивлённо приподнялись. — Вы ведь не желаете ей ни капли зла, правильно? Вы и не причиняете его — ни в малейшей степени. Всё, что вы делаете, исключительно для её же пользы. Сознание этого — уже награда, не так ли?       Тень неуверенно кивнула.       — Знаете, кто во все века не требует наград? Похвал, почестей?       Поодаль блестели раскрытые клавиши. Казалось, из полумрака проступает широкая улыбка.       — Вы видите их имена ежедневно. У детей своих знакомых, на страницах газет, в названиях церквей, больниц… Думаете, они никогда не сомневались в верности своих поступков? Или, может, не совершали тяжкого греха в чужих глазах? Многие из них были гонимы, многих безвинно проклинали… Но высшая справедливость оставалась неизменной. И поэтому я вправе вам сказать…       Упала пауза. Стало слышно, как звенит лампочка — тоненько, будто насекомое.       — Помните о главном. Вы помогаете Городу, — это слово прозвучало с большой буквы, — и Город вам за это благодарен. Так же, как им…       Через некоторое время каблуки процокали за порог.

* * *

      К счастью, успело стемнеть. Двойное везение — шёл дождь.       Редкий прохожий, пригибаясь и ёжась под зонтом, как гном под грибом, лишь мельком оглядывался на двоих, которым вздумалось гулять в такую сырость. Синий, стянутый в талии дождевик, рыжая от времени брезентовая куртка… Впрочем, их обладатели сами старались держаться в тени, которая надёжно стирала даже цвет одежды.       Один из них преспокойно шёл по лужам босиком. Но это тем более ускользало от внимания прохожих.       — Слишком много всего, — глубокомысленно изрёк из-под глубокого капюшона тот, кто обходился без обуви. — Про-ис-ходит. Поэтому люди и забывают.       …Куртку Яро накануне оглядел весьма заинтересованно и обстоятельно. Изнутри, снаружи, чуть ли не по швам.       — Она была в доме, — это он произнёс, как утверждение. — Но не твоя. Кажется, ничья…       — Ага, на чердаке, — кивнула Дейзи смущённо. В конце концов, она постаралась как можно тщательнее вычистить находку от пыли. — Наверное, старые хозяева бросили…       Яро вгляделся в горизонт. Для верности потянул носом воздух и заявил:       — Дождь придёт через солнце и полсолнца, — он помедлил. Знакомо накрыл ладонь ладонью.       — Я буду ждать, Дей Зи.       «Через полтора дня, — перевела она в уме. — То есть завтра вечером. Солнце и полсолнца… Но как красиво звучит…» Дейзи даже забыла поправить его речь на человеческий манер, о чём он обычно сам, без всяких обид, просил.       Яро не ошибся.       Добираясь до Дома с Морским Коньком, чудесным образом удалось остаться незамеченными. Но, конечно, трудно было не ожидать какой-нибудь обязательной неловкости.       Едва заглянув в комнату, откуда тянуло водой, Яро первым делом наткнулся на… своего соплеменника.       Тот смотрел на него из ровного круглого люка в стене. Приоткрыл рот, вытаращил глаза, распахнувшиеся от испуга. От неожиданности Яро отшатнулся — и крепко захлопнул дверь снаружи. Как ему померещилось в последний миг, двойник тоже кинулся наутёк.       Дар внятной речи он обрёл не сразу. Непроизвольно вырывалось шипение.       — Там… ес-с-сть…       Ещё одна беда: Яро не знал, как на людском наречии называются такие, как он.       — Паук? Тысяченожка?.. — встревожилась Дей Зи. — Ну не грабители же?!       Словом, несчастную дверь она решилась открыть, только вооружившись длинной щёткой. Нахмурилась, о чём-то догадываясь…       — Боже… Яро! Это!.. Не бойся…       Вцепившись обеими руками в швабру, Дей Зи сползла на жёсткий плетёный коврик. Её трясло, и она смеялась.       — Это просто зеркало. Зер-ка-ло. Чтобы смотреть на себя. Понимаешь?       Яро почувствовал лёгкую вину. Особенно за её подрагивающие лопатки под платьем. Стекло, похожее на застывшую воду, но не лёд, а как бы замершую в движении… Смотреть на себя… Нет, он не понимал. Зачем, если каждый миг тебя окружают ещё тысячи и тысячи вещей? А чтобы смотреть на тебя, всегда есть другие.       …Разве что человек совершенно, вселенски одинок. Но для этого нужно, чтобы твоё племя вовсе от тебя отказалось, — а у людей, кажется, такого не принято.       Он осторожно тронул ладонь Дей Зи с тыльной стороны, чтобы привлечь внимание. Будь у Яро сейчас больше времени на размышления, он связал бы это ещё с мыслью о странном, непостижимом человеческом одиночестве посреди целого города. Ведь прикосновение к руке, наверное, допустимо среди людей? Как-никак, рука находится дальше всего от сердца и головы, от внутренней сути.       — Так ты любишь смотреть на себя?

* * *

      В этот день Дейзи узнала определённо много нового.       Например, что хлеб таласси всё-таки не по вкусу (Яро не рискнул к нему притронуться). А салат из морской капусты, нарочно купленный ею, — в некоторой безысходности отчаяния, но не без юмора, — способен порядком удивить. Или вот молоко…       — Это знакомое, — удивлённо отметил Яро, отпив небольшой глоток. — Похоже… Но не совсем.       Дейзи поглощала свои оладьи с черникой, и мысли в голову лезли, надо сказать, довольно непрошеные.       «Неужели у них всё… почти как у людей?»       Вспомнился тихий, но оживлённый спор в спальне пансиона — о русалках. Грейс и Флора беззастенчиво покатывались. Доказывали, что рыбий хвост был бы скорее помехой радостям жизни, нежели привилегией.       «А если почти, то насколько таласси отличаются?»       Яро брал черничины с блюдца — аккуратно, по одной ягодке. Узкие губы стали фиолетово-чёрными, и это не портило его, наоборот — словно довершило картину. Всю его явственно инородную внешность: острое лицо, длинную шею, яркие белки глаз, бледную кожу с голубоватым подтоном. Конечно, слово «мужественный», так обожаемое в журналах и рекламе, не подходило ему ни в каком ключе. Но если взять, скажем, «изящный»… Нет, всё равно не то.       — Дей Зи… Я пока не понимаю людей… много, — Яро подобрал языком чернильную струйку сока с подбородка. — Люди очень хотят быть красивыми? Да?       В его речи снова мелькнула какая-то любопытная примета, что давно озадачивала Дейзи. Ускользающая, едва уловимая.       — Конечно, — подтвердила Дейзи. Вопрос отчего-то царапнул её до лёгкой внутренней досады. — Все хотят, и все стараются… А что?       — И для этого люди покупают разную одежду?       — Ну да… Яро, что тебя удивляет?       «Вот! Он всегда говорит — люди. Но никогда…»       — То, что она может быть злой… — Яро тут же помахал длинной кистью перед ртом, как бы стирая слово. — Неудобной.       Ноги Дейзи заново очутились в тисках злополучных красных туфель. Стёртыми и мокрыми.       — Что поделаешь, — со смешком вздохнула она. — Красота требует жертв. Многим она важнее.       — Это так странно, — Яро казался огорчённым. Он опять завёл глаза до белков, словно выстраивая в уме сложный вывод. — Выходит, люди считают красивыми вещи, а не людей.       «И страдают от тесных талий и высоких шпилек, — болезненно отозвалось в голове Дейзи. — И носят то, что модно, но при этом ужасно сидит или старит лицо. И отдают последние деньги за тряпку от какого-нибудь Виора… Люди… То есть мы…»       — Яро, — она слегка взволновалась от неожиданного открытия. Перевела дыхание. — Можно тебя тоже кое о чём спросить?       — Спроси, Дей Зи.       — Почему ты всегда говоришь «люди»? И никогда — «вы»?       Часы тикали в пятый или шестой раз. Яро сосредоточенно молчал, оперев треугольный подбородок человеческим жестом на сложенные пальцы.       — Потому что ты — одна.

* * *

      Герой в смокинге и героиня в чёрных перьях одновременно потянулись друг к другу. Именно в этот момент на загоревшиеся было глаза Джонаса Уэйла мягко опустилась ладонь, пахнущая духами.       — Ма-ам! — Он попытался вывернуться.       — Это пока не для тебя, — шёпотом вразумила она. — И сядь, пожалуйста, ровно.       Усиленно жуя, Джонас засопел от обиды. Можно подумать, он совсем сосунок, наподобие Харви, оставшегося с нянькой, и не имеет ни о чём понятия! Мало того, что они чуть не опоздали и уселись после всех, на самом верхнем ряду… В отместку он решил выпустить огромный розовый пузырь из жвачки. Овладев недавно этим трудным искусством, он очень гордился собой.       От усердия он скосил глаза на нос. Пузырь покачался, стал мутно-прозрачным и лопнул со звучным хлопком. Видимо, это совпало с чем-то на экране, — совсем рядом засмеялись целых двое зрителей. Джонас победно оглянулся.       Теперь материнские пальцы (с длинными, отполированными малиновыми ногтями) прихватили его за ухо. Он зашипел и поклялся про себя, что в кино больше не пойдёт ни за какие орехи, даже если его будут умолять всем семейством. Даже если попросит крёстная!       Кстати, пресвятые леденцы, кто это сидит впереди через ряд? Неужели мисс Ривер, учительница? Её всегда легко узнать со спины. Ни у кого нет таких волос — светло-жёлтых, как цыплёнок.       А кто это рядом с ней? Она ведь «мисс», а не «миссис»?..       Джонас Уэйл тихонько приоткрыл рот. В жизни намечалось нечто куда интереснее экранных телячьих нежностей.       Осторожно, чтобы не увидела мать, он закинул в рот ещё одну резинку, а старую приклеил под сиденье. И, конечно же, не избежал наказания за свою жадность, выронив всю пачку. Та закатилась далеко под переднюю скамью. Джонас одними губами произнёс слово из числа тех, которым точно не обучали в школе, и стал размышлять, как спасти ценную вещь.       Наконец мать отвернулась достать из своей бездонной сумочки носовой платок, как обычно, заваленный чем-то сверху. Джонас глубоко вдохнул, как перед прыжком в воду, и полез под скамейку.       Счастливо нащупав жвачку почти сразу — хоть и запачкав ладони, как без этого — он уже хотел, пятясь задом, вернуться. Но…       Во-первых, тот, кого он уже успел мысленно назвать «ухажёр мисс Ривер», отчего-то не носил никакой обуви. Сам Джонас оказывался босым пару раз в день — в ванной да ещё в кровати. Ходить босиком по улице было так же немыслимо, как разгуливать голым.       Чужие ноги были странноватыми. Пугающе непривычного вида. Узкие, с чересчур вытянутыми пальцами… и местами на них виднелось что-то тускло-блестящее, словно налипшие рыбьи чешуйки…       У Джонаса пересохло во рту. Он решил обязательно поделиться открытием с матерью. Но терпеть до конца фильма казалось слишком невыносимым.       Он даже обтёр, как мог, грязные ладони о брюки сзади.       — Мам!       Миссис Уэйл была всецело поглощена происходящим на экране.       — Мам! — повторил он, придушенно от ужаса и восторга, потянув её за рукав. — Смотри, видишь вон того? Ну мама же!.. Это правда чешуя у него на ногах? С ума сойти!..       — Джо, милый… Джонас Сидни Уэйл, ты НЕВЫНОСИМ! Дашь ты мне сегодня отдохнуть или нет?..       Сидеть бок о бок в маленьком, неосвещённом, но всё-таки людном месте — в этом было нечто острое. Захватывающее почище картины. Правда, Яро помнил об осмотрительности и не снимал капюшон. Сама же Дейзи, забывшись, скинула свой и потом долго не решалась поправить.       «Узнают, пойдут слухи…»       Остаток мороженого на палочке превратился в плавный овал, как обтаявшая ледышка. Многие тревоги этого вечера искупало то, что Яро оно действительно понравилось. Пожалуй, больше всего остального.       Не зря забежала за двумя порциями по пути к Рут. Единственное, что перекинуться парой слов с подругой уже было некогда… да и не так хотелось, честно говоря.       На последнем ряду вдруг капризно заканючил ребёнок. Послышался чей-то яростный шёпот и удаляющиеся шаги. Яро не обращал внимания, напряжённо следя за киногероями, и в распахнутых глазах рождалась мысль.       — Дей Зи… Что это они сделали? Сейчас?       Он приподнял перед грудью руки. Осторожно соприкоснулся ими, как бы изображая две головы, две тени.       — Ты… — Дейзи замерла. — Яро… Ты правда совсем об этом не знаешь?..       — Не-ет, — он казался растерянным и, если её не обманывало чутьё, глубоко затронутым. — Люди… делают так?       — А тал… — Дейзи осеклась, осознав, что вцепилась пальцами в скамейку. Наверное, до шелушинок краски под ногтями.— А такие, как ты, получается, нет?!       — Нет. Но я… Кажется, я понимаю. — Яро быстро поднёс ко лбу тыльную сторону ладони, словно проверяя у себя температуру, положил её на шею и зажмурился. — Мы делаем то же, но по-другому.       — Как? — Дейзи спросила это. Тут же раскаялась и устыдилась своего раскаяния.       — Здесь нет воды… — Неподвижный, тёмный из-за глубокой тени капюшона, он с беспокойным сомнением глядел куда-то под подбородок Дейзи. — Но есть ты. И поэтому… это хорошо.       Тонкие губы беззвучно двигались: Яро, похоже, тщательно подбирал каждое слово.       — Я могу дать это только тебе.       Он опять, как на берегу, говорил слегка нараспев.       — И я, — неожиданно для себя твёрдо ответила Дейзи.       Яро медленно, будто бы решаясь, стащил капюшон.       Это мало чем напоминало привычные… да, впрочем, и непривычные объятия тоже. Если только можно обнимать шеей. Открытым горлом. Самим дыханием. Чувствовать чужой пульс собственной кожей, жилами и гортанью. Отражать, как зеркало. Так уязвимо. Так нежно…       Всё это было настолько тесным, легче лёгкого перетекающим из чужого в своё, что на трезвый ум могло сравниться лишь с величайшей, по мнению многих, непристойностью. С тем, что заставляет гореть лицо без всякого упоминания вслух, и даже в ближайшем кругу немыслимо для обсуждения, но всегда оставляет тень постыдного любопытства: а так действительно кто-то делает?.. По крайней мере, Дейзи бы вспомнилось именно это. В другом случае.       …Кровь в ушах, накатывание закипающей волны на берег. Растерянное, размытое, как сквозь толщу воды, отстранённое лицо.       — Яро… Почему ты даёшь… это… мне?       Все четыре слова после «почему» упали одинаково — весомо, как целых четыре разных вопроса.       Он заново ощутил себя неудачливой водомеркой в вязком янтаре. Ну и что тебе ответить, Дей Зи? Потому что больше никому другому — ни человеку, ни себе подобному! — Яро не смог бы этого дать? Потому что слова «она» и «люди» для него давным-давно разделены? Потому что дети моря, наконец, никогда не догадывались об этом занятном жесте — соприкасаться губами?..       «Я отдал бы тебе весь мой воздух». Неудобная, зловредная человеческая речь, никак не желающая ему помочь.       А большие слова, должно быть, людей ещё и страшат. Если ты убьёшь для кого-то косатку — тебя наверняка начнут бояться больше, чем эту тварь.       — Я бы дал тебе то, что дают люди, — просто сказал Яро. — Если бы я знал.       «Пусть так, я не трону тебя, я сегодня же уйду путями Музыки, разыщу своих, научусь жить по-правильному. Но благодаря тебе я начал вспоминать… Дело в том, что этот город…»       — Тогда… Слушай, Яро… Может, я тебя и этому научу?       …Дома Дейзи сразу, сбросив туфли, рухнула на кровать от пережитых потрясений. Она то истерически хохотала, то бралась за голову.       «Милая, ты понимаешь, что Джей из тессертонской волейбольной команды просто помер бы на месте, узнав, кого ему предпочли?»       Новое платье висело на плечиках, подвешенных к дверце шкафа. Казалось, что в противоположном конце комнаты кто-то стоит. На столе белели скомканные черновики недавнего гостя, любезно им забытые. В углу одного была нарисована авторучкой маргаритка. Намёк?       «Не говоря уж о Конраде». Она немного успокоилась, отдышалась, села разбирать сумку, — давняя привычка приводить что-то в порядок.       В сумке нашлись надорванные билеты, окарина, несколько мелких монет, маникюрные ножницы, носовой платок, два мятных леденца и палочка от мороженого, завёрнутая в бумажку.       Всё, кроме записной книжки Лонгфейра.