Отзвуки перламутра

      Газетка называлась «Перемены». Это всякий раз невольно забавляло.       Откуда вообще раз в месяц исправно набиралось материалов на два листа, сложенных вчетверо? Вездесущая реклама. Редкие объявления о браках или кончинах, — всегда с одними и теми же рамками. Ещё более редкие — о съёме или сдаче жилья. Перепечатки из крупных зданий. Новости большого мира, далёкого, как земля обетованная. Всё… Ну, почти всё.       Типографская краска отличалась ещё и отчаянно резким химическим запахом. Кинуть газету на клавиши пианино, само собой, не поднялась рука. Дурнопахнущие мелкие перемены — поверх музыки, которая вечна…       Надо будет вымыть руки с мылом.       Плод трудов Конрада У. Забриски располагался, конечно, не на первой полосе. Многовато чести. А ведь молодой человек явно грезил сенсацией, с таким-то названием.       «БЕЗУМИЕ ПУЧИН ИЛИ ПУЧИНА БЕЗУМИЯ?». Нет, это от фамилии можно отказаться, а кровь никуда не денешь…       Подзаголовок мелким, каким-то стыдливым кеглем слегка портил картину: «Как извлекают прибыль из того и другого». Топорная безвкусица. Она лишний раз доказывала, что приезжий искусствовед так и не разобрался ровным счётом ни в чём…       Пастор Раунд брезгливо пробежал статью глазами. Тезисы, изложенные в ней, были чуть менее тривиальны, чем школьное сочинение. Мистер Забриски разоблачал в пух и прах легенду о подводной цивилизации, едва не захлёбываясь от собственной гениальности. Приплетал зачем-то миф об Атлантиде (как пример схожего заблуждения), а также коренных жителей диких южных островов с их каменными истуканами (как противопример). Выхватывал верхушки отовсюду, лишь бы оказаться правым.       Забавно. Этакий Дон Кихот в сияющем ореоле архивной пыли…       Вот только он всерьёз полагает, будто перед ним ветряная мельница. Точнее, — как бы сказать, — водяная?       Пастор Раунд даже чуть улыбнулся собственным мыслям. Задержал взгляд на сегодняшней дате, жирно оттиснутой в обрамлении наивных виньеток: 19 июля.       Уже месяц с небольшим. Месяц, за который удалось пусть и предельно аккуратно, но немало выяснить. Сколь же о многом ты не подозреваешь, Конрад У. Забриски… Мальчишка. А ведь была, ведь мелькала вначале шальная мысль… нет, Конрад для подобной цели не годен. Умничающий дурак в условиях ответственности — хуже врага. В конце концов он, насколько удалось понять, лично заинтересован…       Забавно. Ни дать ни взять готовый сюжет предка.       Пианино, пожившее, благородное, отблёскивало чёрным лаком боков. Тихо посвечивало клавишами, словно жемчужинами, вдетыми в петли фрачной сорочки. Напоминало, что сиюминутным вещам следует уделять ровно столько, сколько они заслуживают. Где и как этот величайший муж, чьи ноты на пюпитре норовят захлопнуться, брал такую музыку, что, слушая её, кажется: вот-вот, и постигнешь законы мироздания и человеческой души? Что вообще такое музыка?.. Он много сочинял для церковных служб. В его времена та же опера считалась лёгким жанром.       Да, недаром клавиши отделывают перламутром. Ему подобны и музыка, и душа. То и другое надобно шлифовать постепенно, медленно, чувствуя каждую неровность, как собственную провинность…       Заглянув на кухню, — экономка ещё не вернулась, — пастор Раунд отправил газету в мусорное ведро и открыл кран.       В конце концов, у него оставался некий документ поинтереснее. И несомненно ценнее. Который, в отличие от статьи, тянуло перечитать на свежую голову.

* * *

      — У нас рассказывают, что таласси иногда… похищали человеческих девушек. — Сказать по правде, Дейзи вовсе не хотелось упоминать такие откровенные бредни, но любопытство пересилило. — Выходит, и это неправда?       — О-о, я не верю, — Яро внимательно смотрел, как вода из горстей сочится на песок струйкой толщиной со спичку. — Люди ведь не могут дышать в воде. Ну и… Просто это не было бы добром.       Он сидел вполоборота, знакомо поджав ноги, но в этот раз без рубашки. По человеческим меркам таласси был неимоверно худым — рёбра можно пересчитать. И кожа казалась не то полупрозрачной, не то на ней еле заметно проступал своего рода рисунок, плавно повторяющий скелет.       Волосков, свойственных людям (хоть и не слишком ими любимых), не замечалось вообще. Даже против солнца. Зато под ключицами и на предплечьях виднелись мелкие, как слюда, проблески. Дейзи слегка смутилась, осознав, что оглядывает его неприлично долго и пристально, в подробностях. С другой стороны — ей ли стесняться теперь?       …Весь месяц, вплоть с того вечера в парковом кино, Яро ничего от неё не требовал. Иногда это пугало. Впрочем, человеческим прикосновениям он учился быстрее, чем некоторым речевым оборотам. Дейзи изумляла необыкновенная способность таласси остро чувствовать как своё, так и чужое тело. Но всё же Яро вёл себя, пожалуй, чересчур осторожно. Это казалось робостью. Такой, какая возникает вблизи дорогих хрупких предметов.       А виделись они теперь чаще, чем когда-либо, — через день. «Получается, мы встречаемся? Как любые влюблённые?» Мысль эта не укладывалась в голове, казалась слишком огромной и… незыблемо спокойной. Будто кит. Неужели могло так случиться: никакой мелодрамы, никаких признаний в слезах?..       Правда, порой уже дома на Дейзи откуда-то накатывал жгучий страх. Смутный, неуместный, уродливый призрак совести.       — …Разве это хорошо — заставлять человека быть там, где он не может дышать? — Яро неуверенно помедлил, словно вникая в тонкости чужеплеменных законов. Чиркнул тёмным ногтем по губам. — Если на нём нет вины?       — Люди сами так поступают с другими людьми, — горько вздохнула Дейзи.       Её вдруг молнией ударила страшная мысль о пойманных или убитых таласси. «Вредный народец… сети портят… гарпуны на судах остаются праздными…»       — Однажды кого-то из нас пытались заманить в сеть, — Яро будто уловил её мысли. — Опустив в море огонь. Два рода назад. Старшая Ллурлуим уже жила и это видела… Она сказала, что люди как большие мальки.       «Два рода назад, — повторила про себя Дейзи. Вспомнила о так и не дочитанных записях Лонгфейра, куда-то исчезнувших. — Сколько же ему лет?»       — Мне было шесть холодов, — продолжал таласси. — Я не понял до конца… Она говорила — не следует держать зло на людей, они всё ещё не научились жить… Вряд ли они смогут понимать, как мы.       — Когда ты родился?       — Весной, конечно, — круглые глаза Яро удивлённо застыли. Губы беззвучно, ритмично пошевелились. — Двадцать холодов назад.       — А я — двадцать три, — Дейзи, ойкнув, подобрала ноги от набежавшей волны: та лизнула шёлковый края платья. — В январе, в середине зимы. А вы… Разве вы всегда рождаетесь весной?       — О, у людей не так?       Яро сделал белые глаза, как всякий раз в глубоком затруднении. Затем внезапно быстрым, скользящим движением сплёл пальцы рук.       — Мы и рыбы со зверями устроены… по-разному. Вполовину. Мы можем, — он сделал долгую паузу, подбирая слово, — искать друг друга весь год. Но начать новую жизнь — только осенью.       «Начать новую жизнь? А-а…»       — Что с тобой? — Яро подался вперёд. — Горя… жарко?       — Ах, нет, нет, — Дейзи отняла ладони от неудержимо затеплевших щёк. И попробуй объясни таласси, не знающему смущения, что среди людей не только говорить о таких вещах — даже думать бывает неловко. Тем более всё, что он произносил, звучало на редкость естественно. — Скажи, а у вас бывало так? Чтобы человек пришёл к вам сам, по своей воле? Чтобы это нравилось… обоим?       Яро длинно и, кажется, печально вздохнул.       — Я знаю совсем немного… Жило какое-то людское племя. На севере, но не здесь, а у другой стороны моря. Там был день, один в году, когда женщины искали себе таких, как я.       — И дальше?       — Дальше старшая Ллурлуим не знала… — Теперь Яро казался каким-то древним, как рисунки в гробницах фараонов. Или на ступенчатых пирамидах южного континента. — Этот день всегда наставал летом, а не осенью. Неизвестно, были ли у них… полудети.       — Дети-полукровки, — рассеянно поправила Дейзи. Новость порядком её огорошила. — Подожди! Значит, мужчины никогда… не пробовали искать?       — Их был немного, и каждый хотел лишь забавы для себя, — помолчав, ответил Яро. Добавил тем же голосом, страшновато-ровным: — Те не жили.       …Солнечная.       Дей Зи, День-над-Морем. На её языке, который постепенно сделался покорнее.       Зачем племя ушло так рано, уверовав, что успело всему его научить…       Люди совершенно другие. Они не умеют жить в воде — но могут рождаться зимой и, главное, зачем-то зачинать детей так, чтобы дать им жизнь в самые лютые холода… Они почти не способны чувствовать ни воздух, ни воду, ни собственное нутро, а когда им удаётся — боятся этого и называют болезнью. Они каждый день имеют дело с огнём — и, может быть, именно в обмен на это он время от времени съедает их жилища.       И ещё одно для Яро пока оставалось непостижимым. Отчего Дей Зи вдруг может ярко порозоветь, как сейчас, посреди разговора о самых обычных вещах. Тогда она похожа на рассвет. Но при этом чуть-чуть теряет сходство с детьми моря.       Должно быть, умение краснеть — такое же непременное человеческое отличие, как и одежда.       Передвинувшись одним гибким, слитным движением всего тела, Яро вопросительно подвёл ладонь под тонкую руку Дей Зи. Та немедленно отозвалась. Это осознание порадовало его до тугого всплеска в груди и горячего узла ниже.       Если бы он знал, как… Яро вновь стал неторопливо переплетать пальцы — на этот раз с её собственными, подрагивающими не то от влаги, не то от непривычности. Крошечные треугольные перепонки кожи меж разведённых пальцев были нежными до боязни. Напоминали о чём-то, что, скорее всего, ещё предстояло испытать. Это укрепляло ту же тревогу. Люди слабее, они не знают своих пределов…       Тряпки стали казаться помехой. Тесными, грубыми. Несмотря на то, что по человечьим меркам Яро вообще сегодня оделся крайне скудно. Дей Зи… она была вся тёплая, как нагретый солнцем воздух, и такой же тёплой была её ладонь, и лёгкая, скользкая ткань платья, и губы. И другая рука, пробравшаяся ему за спину…       — Ой! — Она отдёрнула руку, как от углей. — Что это?!       …Стоило смириться и походить в неудобной рубашке. И почему его угораздило родиться с этим излишком…       — Мне показалось, — брови Дей Зи сложились горкой, — я сделала тебе больно…       — Нет, — он повернулся спиной, приподнял лопатки. Делать всё равно теперь нечего.       Ещё один удивлённый возглас.       — Это… чтобы плавать?       Яро покачал головой. Нет, толку от них немного, вреда и вовсе никакого, но такая отметина не проходит даром. Она обязательно на что-то указывает. Например, что ты не подходишь… да, пожалуй, ни одному племени. Нелепая рыба вниз головой.       А ведь некогда, если верить Старшей, ими обладали все…       — Значит, это для красоты?       — О, — Яро долго собирался с ответом, но все выученные слова куда-то разлетелись. И опять она, Дей Зи, одним словом играючи снесла огромную плотину. Как многое, оказывается, порой умеет прояснить человеческая речь. — Ты хорошо сказала. Пусть будет так.

* * *

      Из синего ящика выпал небольшой белый прямоугольник. С таким же эффектом из него мог бы выскочить, скажем, пасхальный заяц. Слово «открытка» вспомнилось с трудом.       Меж тем она выглядела весьма старомодной: подкрашенная сепия с кукольным малышом. По правде сказать, больше он был похож на куклу, чем на живого ребёнка.       Три с половиной строки. Почерк — тщательный, округлый, будто школьные прописи…       «Мисс Ривер, заранее прошу прощения за беспокойство. Но волею судьбы я располагаю сведениями, которые могут оказаться для вас небесполезными. Жду завтра в 19.00 в Сенет-клубе. Разумеется, никаких претензий, если у вас другие планы.       Искренне ваш, Натаниэль Х. Раунд».       Дейзи медленно вдохнула и выдохнула — вспомнив, как это делается. Вернулось ощущение мелкой, душной водяной взвеси, неподвижно висящей в воздухе посреди жары.       Сенет-клуб был чист, малолюден и эталонно скучен. Раньше Дейзи не приходилось его посещать: настольные игры она не особенно любила. Да и всех её близких знакомых в городе можно было пересчитать по пальцам.       Стояла тишина; редкие слова выпадали из неё, как нечаянные шорохи. Немногочисленные посетители клуба годились Дейзи по меньшей мере в отцы. Молочно-белые окружности ламп, полированные чёрно-коричневые столы, согбенные над досками фигуры тут и там, запах дерева и старых костюмов — на всём этом лежала отчётливая печать угасания, едва ли не тления.       Никакого азарта. Казалось, здесь не играют, а выполняют какой-то смиренный, угрюмый, методичный ритуал по убийству времени. И он — единственное, что поддерживает во всех этих игроках жизнь. Воображение Дейзи невольно заставило её содрогнуться.       — О, понимаю вас, — раздался знакомый невозмутимый голос. — Не самое лучезарное место, зато крайне спокойное… Добрый вечер, мисс Ривер.       Пастор Раунд словно вырос откуда-то из стены. Как обычно: в аккуратной чёрной паре с белоснежным воротничком. В руках — диковинного вида продолговатая доска.       — Это лишь некоторая конспирация, — он улыбнулся. — Во всяком доме следует соблюдать его правила.       Правое крыло зала было почти безлюдно. Они расположились у стены, под полкой с деревянными фигурками. Дейзи пригляделась: сфинкс, ибис, шакал.       — Я знал, что вы придёте.       — Почему? — вырвалось у Дейзи. Возможно, она просто устала молчать. И внимать покровительственному тону.       — Вы любознательны и храбры, а этого достаточно. Впрочем, чтобы поселиться в нашем городе, уже требуется, гм, храбрость… — Отец Натаниэль кашлянул. — Теперь к делу, мисс Ривер. Вы ещё не догадались, о чём пойдёт речь?       Дейзи добросовестно перебрала в уме все считанные встречи со священником. Никаких грехов она за собой не помнила, но в животе скрутился комок.       — О вашем друге.       В уши изнутри мягко и глухо ударило нечто, как мешок с песком.       — Что с вами? Вам нехорошо?       Наверное, она резко побледнела. Когда прояснилось в глазах, пастор Раунд успокаивающе махал ладонью сверху вниз, будто похлопывал воздух.       — Ну что вы, что вы, не стоит так волноваться! Поверьте, ваши личные отношения — исключительно ваше дело. Я тоже был молодым… Мне лишь хочется, чтобы и вы, и мистер Забриски допустили меньше ошибок.       Потребовалось ещё несколько секунд, чтобы осознать сказанное. От сердца отлегло столь же стремительно. Дейзи выровняла дыхание: сил, чтобы это скрыть, уже не хватило.       — Мистер Забриски… — Она вернула голосу твёрдость. — Вы ошибаетесь. Никаких отношений у меня с ним нет.       — Пусть так, — спокойно кивнул пастор Раунд. — Я подразумеваю, вы имеете на него… определённое влияние. Вы читали его новую статью?       Газетный лист развернулся поверх доски. Знакомые строки замельтешили чёрными значками.       — Что вы о ней думаете?       — О, опять эти местные страшилки?.. — Дейзи как можно непринуждённее пожала плечами. — Не знаю. Кажется, Конрад считает горожан слишком суеверными…       — И ключевое слово тут — «считает». — Собеседник понизил голос, остаток улыбки испарился с лица. — Так вот, считают обычно те, кто не желает знать правду.       — Какую правду?.. О чём вы?       — Мистер Забриски — приезжий, и этим всё сказано. Будь он местным жителем, он бы не был столь категоричен в своём… срыве покровов. Он бы вообще, скорее всего, не стал бы писать подобных вещей. Потому что только трусы так упорствуют в отрицании очевидного, а кому же охота прослыть трусом? Как ребёнок, закрывающий глаза: раз ничего не вижу — значит, всё вокруг исчезло… Кстати, о детях.       Священник задумчиво снял с полки резную фигурку сфинкса.       — К примеру, один славный малыш недавно порывался рассказать взрослым любопытную историю. Будто он своими глазами видел в городе… судя по описанию, одного из так называемых таласси. — Он внимательно проследил за испугом на её лице. — Как вы думаете: ему никто не верил? Или, может, его просто боялись послушать повнимательнее?..       — Простите, я что-то не пойму… — Дейзи в самом деле окончательно потерялась. — К чему вы клоните?       — К тому, что ваш приятель знает куда меньше, чем в гордыне своей успел вообразить. — Пастор Раунд сделался суровей, но оставался непроницаем. — Вы ведь образованная девушка. Наверняка вы знаете, отчего люди всегда именовали смерть, болезнь, дьявола другими именами? Или старались совсем не упоминать?       — Чтобы не привлечь зло, — отозвалась Дейзи. Уж в этом она была уверена.       — Именно. Чтобы нечаянно его не призвать. Но разве приходило кому-то из них в голову, скажем, отрицать существование зла? Говорить, что оно чья-то глупая выдумка, насмехаться над ним?       Отец Натаниэль нажал на голову сфинкса — деревянная нижняя челюсть задвигалась.       — «Никакой разумной жизни в море нет! — передразнил он кого-то писклявого. — Спите спокойно!» — Фигурка встала на место. — Вот такого рода трусость, мисс Ривер, порой весьма вредна… Не меньше, чем чья-то излишняя смелость. Обычаи следует уважать, как я сегодня уже говорил. Пришлому ли знать, сколь глубоко таятся их корни…       Его голос, размеренный, словно нисходящий по клавишам, погружал в некую сонливость. Гармонично, неспешно, как музыка в умеренном темпе. Дейзи едва удалось очнуться.       — Постойте, вы… — Она решила играть до конца. — Вы хотите сказать, что таласси всё-таки существуют?       Пастор скользнул взглядом поверх её головы. Допустил полуулыбку.       — Господь свидетель, я предпочёл бы не сообщать вам эту новость. И, поверьте, сплетни из морского квартала — не тот источник, коим я располагаю.       «О чёрт возьми, будет он говорить про Яро или нет?» Лак стола под ладонью Дейзи успел запотеть, прежде чем отец Натаниэль продолжил беседу.       — Догадываюсь: недавно вы заметили в церкви нечто необычное.       В уме возникли деревянные статуи, отчищенные временем от краски. И книга на кафедре.       — Вам знакомо такое имя — святой Ньялл Двудесный?       Дейзи покачала головой. От имени неизвестного святого пахнуло будто бы туманом и солью.       — Верно, почти никто на больших землях его и не знает… Видите ли, три с половиной века назад, когда на месте Пристин-Энда ещё стоял голый холм, этот человек держал скромный приход в рыбацкой деревушке неподалёку отсюда. Родители его были переселенцами издалека, здешние края — гораздо пустыннее, нежели сейчас. Таким образом, всю свою паству отец Ньялл знал в лицо. Правда, некоторые гордецы сторонились его: уж больно неприглядным им казалось его врождённое увечье… Местные же племена, которым он вначале надеялся принести слово Божие, к тому времени были частью истреблены, частью отброшены далеко за озёра.       Дейзи вспомнила смуглое, чуть скуластое лицо Робин. Опустила взгляд.       — Вскоре он наткнулся на чудных созданий, живущих в море. В отличие от дикарей, населявших эти земли до нас, они вовсе не принадлежали к людской крови, но казались вполне разумными. И тогда он решился на невиданный по дерзости шаг — проповедовать им…       Сгорбленные силуэты за отдалёнными столами жили своей жизнью.       — Человеческой речью эти существа, конечно, не владели. Поэтому у Ньялла был… — пастор едва уловимо поколебался, — был помощник. Которому каким-то чудом удавалось объясняться с тварями. Но, к несчастью, им больше двигало любопытство. А чужеродные создания меж тем отвергали все доводы святого отца. Разжечь в них веру оказалось невозможно, и Ньялл убедился, что ими владеет скорее сатана, нежели Господь…       Пастор Раунд непонятно усмехнулся, вспоминая деяния своего далёкого предшественника.       — И вскоре, по молитве его, морские создания более не показывались ни у берегов деревни, ни в водах. Ибо Ньялл проклял нечистое племя… — Он откинулся на спинку стула, и на лице его было написано не больше, чем при пересказе прошлогодней комедии. — А вместе с ним — и любого, кто нарочно станет искать с ними встречи.       Дейзи чувствовала, как по спине ручейком текут мурашки. Было ясно, что отец Натаниэль многое недоговаривал. Вот только…       — А его помощник? Что случилось с ним?       — Погиб, — спокойно, с умеренной нотой сожаления, ответил священник. — Причём раньше сказали бы: хуже, чем погиб. Он… не послушал наставлений и продолжал свои гибельные вылазки, и итог был печален. После Ньялл в своих воспоминаниях горько сокрушался о пропавшей… гм… о пропавшей юной душе… Вот почему наша церковь построена во имя святого Ньялла. Ему молятся, дабы твари не вернулись. Да, мисс Ривер, по сей день! И разубеждать людей в их вере — опасно и бессмысленно… Ну, а книги нашего великого земляка, равно как и его история, — он опять усмехнулся, — только подтверждают это. Не следует заигрывать с неизвестным, если уж оно по какой-то причине поселилось у человечества под носом. Кстати…       Он полез в карман пиджака.       — Возвращаю вашу пропажу. Каюсь, нашёл давно, не было случая отдать. Любопытная вещь, верно?       Чёрная клеёнчатая записная книжка легла на стол. Дейзи уставилась на неё, как на говорящего осьминога.       — Что на самом деле произошло с Лонгфейром? Утонул — скучная версия, удобная для обывателей… Хотя покойный Рой Блау мог бы с ним потягаться по части слухов, не так ли?       Глаза у отца Натаниэля были светло-голубые. Усталые, даже слегка отёкшие — и как будто странным образом успокаивающие. Он не грозил, не укорял. Он исполнял свой долг.       — Итак, вашим другом Конрадом движут благие намерения. Похвально. Но вряд ли его старания здесь вознаградятся — намекните ему при случае. Только и всего. И не тревожьтесь так, прошу! В конце концов, от вашего благоразумия зависит будущее наших, увы, немногочисленных детей…       Поднимался он всё с той же мягкой улыбкой. Взял доску левой рукой, поморщился, перехватил правой.       — Рад был увидеться. И… не забывайте слова святого Ньялла, коль скоро уж прочли их в церкви. Хорошего дня, мисс Ривер.       Выйдя из Сенет-клуба, Дейзи замедлила шаг. Остановилась посреди дощатого тротуара и некоторое время растерянно оглядывалась, тёрла рукой лицо. Гипноз чужого голоса постепенно отпускал. Впервые возвращаться домой не тянуло: упорно представлялось, что знакомые вещи перетроганы чьими-то чужими руками. Хотя кому, рассуждая здраво, могло это понадобиться?..       Несколько мгновений Дейзи отчаянно хотелось спрятаться. Уехать. Замести след. Потом — поделиться с кем-нибудь своим страхом.       Перед глазами поочерёдно вставали лица Конрада, Рут и Сократа. Размывались, как плавающие в ванне акварели. Нет, никому из них она не осмелилась бы рассказать правду. Оттого слово «друзья» будто бы обрело чуть заметную щербину — и винить было некого, кроме себя.

* * *

      Эвелин Гёльди низко, хрипловато пела о чьём-то свидании под фонарём. Казалось, она нарочно поёт слегка лениво, вполсилы — чтобы не дрогнул голос, потому что встреча, вне сомнения, станет для героя последней. Изредка пластинка то шуршала, то потрескивала, но оставалась единственным, что приносило в комнату немного жизни.       Дейзи сидела с ногами в кресле. Старательно обходила взглядом тени в углах. Незаправленная с утра постель белела чуждо, необжито. На окне, обещая грозу, трепалась занавеска. Бродили сквозняки.       Чего она ждала? Вероятно, разрешения дневной тревоги. Чтобы её сбить, стоило что-нибудь предпринять: пометаться по дому в тщетных попытках уборки, потрясти беспомощно руками, наконец, расплакаться. Но для этого необходимо было бы зажечь свет. А искать в темноте выключатель и тем более выпускать Магеллана из рук не хотелось.       Голос Эвелин на последней строке отчего-то плавно раздвоился — такое уже бывало? — и игла, щёлкнув, соскользнула с диска.       Стало совсем неуютно.       Захотелось живого огня. Наверное, что-то вовремя отозвалось из глубин крови, потому что он исстари был призван прогонять всякую нечисть и страхи. Чиркая пятую спичку и пытаясь умилостивить масляный фонарь, Дейзи босыми ногами нащупала мокрые следы на полу. Туфли она сбросила ещё в прихожей, да и вернуться успела до дождя…       — Кто здесь? — Тени отшатнулись то ли от рыжего пламени, то ли от её голоса. Вмиг севшего, хоть и требовательного.       Тёмная угловатая фигура, поджав ноги и воздев лицо, сидела у кухонной стены. Поскрипывала, качаясь, рама — так вот откуда заползал сквозняк…       Обессилевшая Дейзи осела комочком на пол. За окном сверкнуло. Длинные прохладные руки обвили её осторожно, одна за другой, не нарушая этой испуганной позы.       — Ты?..       — Я, — певуче откликнулся Яро над головой. — Я пришёл из воды, близко к дому, но как человек. Дей Зи, я чуял, что ты… Твоё сердце не хочет оставаться там, где есть.       В углу рядом с жестяным ведром, под бесформенным ворохом промокшей брезентовой куртки, расплывалась лужа.       — Прости. Ждал, когда ты зажжёшь огонь. Тебе он нужен, я знаю.       Дейзи молча вытерла глаза о чужое плечо, голое и острое. Хотя «вытерла» тут не совсем верное слово, — оно всё ещё было влажным. Яро глядел на огонь и, похоже, опасался его гораздо меньше, чем прежде. Золотой свет почти металлически чеканил его лицо, вычерчивая скулы и подбородок сильнее, чем всегда.       — Как хорошо, что ты пришёл.       Когда сердце не хочет оставаться там, где есть — это значит, оно не может даже вытечь через сухие глаза. Это не тоска, не горе и не страх, хотя и может с ними перекликаться. Это много хуже — и вряд ли для такого найдётся человеческое слово. Так корчится воздух перед грозой.       Именно это нехорошее исходило от Дей Зи, пока она, каменея и ёжась, всматривалась в темноту. Пусть лучше уж плачет. Или сердится на него за окно, отпертое без спросу снаружи.       Она не сердилась. Не пробовала вывернуться из объятий Яро — лишь устроилась на полу поудобнее, неловко вытянув ноги в сторону. Какая же хрупкая… Кожа холодная, в этой её короткой рубашке на двух ленточках. Значит, на самом деле ледяная. Пламя плясало в круглом стекле. Согреть бы её… но чем, со своей медлительной кровью, он может тут помочь?       — Яро, скажи… тебя точно никто не видел?       — Ни один. Ты боишься?       — Понимаешь… — Дей Зи вдруг зябко передёрнула плечами, прижалась к нему крепче. — Мне кажется, нас выследили.       Яро не спешил отвечать. Мир людей оставался таким же запутанным и многослойным, но одно почему-то было ясней ясного: труднее придётся не ему.       Огромные валуны слов не шли на язык, упирались острыми гранями. Что ж, если Дей Зи станет от этого легче, он завтра же… Нет, нет, теперь такое невозможно предложить. Даже в шутку, даже зная, что она немедленно откажется. Потому что в городе на холме она поистине чудовищно одна.       Одна — и весь этот город её не стоит.       — Я здесь. Я с тобой… Мне остаться до утра?       Снова вздрогнула. Задержала дыхание.       — Останься.       С такими отчаянными глазами ныряют зимой в прорубь. Разве он, Яро, сказал что-то важное? Неужели кому-то пришло бы в голову сейчас её покинуть?       — Дей Зи, ты дрожишь. Тебе нужно тепло.       Она живо кивнула, словно что-то вспомнив. Уловив начало движения, Яро поднял её с пола — не потому, что она в этом нуждалась, просто держать её было легко и приятно. Дей Зи мягко отстранила его руки, одёрнула рубашку.       — Ничего, я скоро… Пойду, и правда… немного погреюсь, — она сильно потёрла плечи скрещёнными руками и проскользнула в ванную. Там возник бледно-жёлтый свет, ровнее, чем от огня.       Ушла сидеть в тёплой воде. Люди причудливы со своей страстью ко всему горячему, но порой понимают, что вода может спасти. И даже обнять, когда нужно.       Яро терпеливо ждал. Некоторое время ему казалось, что Дей Зи не то прерывисто вздыхает, не то тихонько всхлипывает. По стёклам барабанили струи, перебивая шум воды за дверью — будто в маленькой комнате с жёлтым светом шёл свой собственный дождь.       Гром прокатился по самой крыше. Почти одновременно за дверью раздался вскрик, и что-то с маху бултыхнулось в воду. Рукотворный свет проявил дурной, трусливый нрав — погас от удара молнии.       Яро немедленно захотел проверить, в порядке ли Дей Зи. Поколебался. Люди обычно не моются вместе с одеждой, а у них, как назло, много обычаев, касающихся тела… И тех, кому можно — или нельзя — его видеть.       Смех был негромким, коротким. Так смеются, когда краснеют.       — Яро, — точно, голос звучал смущённо. — Слушай… ты не мог бы принести фонарь? А то не увижу, куда выходить…       Надеясь, что ручной огонь поведёт себя смирно, Яро не без трепета взял его жилище за дужку и открыл дверь.       На плитках пола поблёскивала тёмная расплескавшаяся вода. Дей Зи стояла в полупустой ванне с неловко сколотым узлом волос на затылке. Бесчисленные капли сбегали по её телу вниз и с еле слышным плеском падали в воду. Она растерянно сомкнула колени, заслонив низ живота раскрытой ладонью, а локтем — грудь. И… светилась. Намного ярче обычного. Быть может, оттого, что одежды наконец перестали скрывать этот свет?       Дейзи терпеть не могла оставаться нагишом перед кем бы то ни было. Да и перед зеркалом. Это неизменно отдавало какой-то нелепостью, словно она — грудной младенец. И беспомощностью, наверное, по той же причине.       Нагота — удел дикарей и скульптур. В остальном она связана со стыдом или преступлением.       Во взгляде Яро не было ни того, ни другого. Поставив фонарь, он смотрел на неё открыто, без какого-либо смущения или хищного грязноватого голода. Но и глаз не отводил. Как будто впитывал, запечатлевал её отражение в собственных зрачках. Дейзи подумала мгновение — и уронила руки.       Тихо щёлкнула выпавшая шпилька: волосы рассыпались, тяжело и тепло ударив по спине.       Яро приблизился на шаг — ближе некуда в тесной ванной, — и она, колеблясь с полминуты, положила ладони ему на плечи. Решила выйти, но, как только перенесла ногу через бортик, Яро гибким движением подхватил её и сам вынул из воды. Подержал на руках, видимо, привыкая к её весу. Так и понёс в комнату.       Прикосновение кожи к коже, впервые настолько полное, радовало до крика внутри. До странного подобия чистой ярости — только без гнева. Вопреки всему низкому, что Дейзи волей-неволей измышляла о себе ещё каких-то пять минут назад.       Простыня, конечно, мгновенно промокла. Пришлось её, сбитую жгутом, столкнуть на пол.       Больше Дейзи не пыталась прикрыться. А ведь пришлось выставить напоказ всё то, чего она всегда так стеснялась… Маленькую грудь. Бледную незагорелую кожу. Волоски на теле, которые следует прятать и за которые стыдно и смешно, — особенно под нижним бельём, словно именно на эту часть ты всё ещё животное. Глаза — чужие и собственные — вечно видят всё в худшем свете.       Человеческие глаза.       Яро стоял у кровати на коленях. Снова изучал Дейзи взглядом, подавшись вперёд — внимательно и как бы удивлённо. Силился к чему-то прислушаться, как умеют таласси. Обеими руками взял её запястье, медленно переместил касание к сгибу локтя. Пальцы были прохладными и лёгкими.       — Дей Зи… — шелест его голоса падал в ямку между ключицами. — Ты как море.       Она обняла Яро за шею. Дотянулась до странного, нежного подобия крыльев между лопатками, чуть больше её ладоней. Чувствовать их было пугающе непривычно. Он — не человек, пусть, может, и стоил всех людей. Привыкнуть к обеим этим мыслям казалось невозможным.       «Во времена святого Ньялла меня сожгли бы на костре».       Сам же Яро вёл себя по-прежнему. То есть совершенно непредставимо. Ни глаза его, ни вдумчиво исследующие руки не знали многовековых приличий, что сковывают людей даже наедине. Зато Дейзи, наверное, полыхала до ушей. И хотела зажмуриться, несмотря на полумрак.       — Ты светишься…       Что-то прошуршало, спадая на пол. Должно быть, теперь они сравнялись. В темноте было не различить всего, — правда, Дейзи и не старалась, лишь подвинулась, когда Яро плавно перетёк ближе к ней.       Гибкий, как ивовый прут над ночной водой. Как сама вода.       Губы его были, как всегда, узкими и чуткими, отзывались на каждое движение навстречу. «Искать друг друга…» — вспомнила Дейзи. Пожалуй, она как раз искала в эти минуты: руками, коленями, животом угадывая чужие очертания. С чем-то приходилось знакомиться впервые. Особенно удивительными казались вдруг ряды еле ощутимых мелких чешуек — заранее не угадать, где.       «Ты не одинока. Подумай: а разве ему привычно видеть тебя такой, как сейчас?..»       Она заглушала неизбежное волнение. Ночь шла к тому, чтобы… Дейзи оборвала эту мысль. Всё ведь уже свершалось. Может, начавшись с немого момента в ванной. Может — с поцелуя, которому было уже несколько недель… Или раньше?       — Дей Зи… — Яро приподнялся на локтях. — Я хочу знать… Есть места, куда люди не целуют? Куда… нельзя?       — О… да? — Вопрос был внезапный, к тому же думать сейчас, с внимательными руками на бёдрах, было очень непросто. — Не знаю… Просто лучше не целоваться при других людях… А если одни, то…       В следующий миг Дейзи запрокинула голову и схватила ртом воздух. Дёрнулась свести ноги. Боже!.. Да, Яро, дитя стихии в мире людей, был свободен от условностей, но чтобы настолько… Об этом ни разу не говорили в спальнях пансиона, хотя порой и мерещились шепотки. Возможно, этого просто не существовало. Потому что такой род ласк могли только выдумать. В самом деле, неужели найдутся те, кто пожелает делать вот так, даже не пальцами, а…       — Яро, что ты творишь… что это… Это же…       — Это очень красиво, — эхом отозвался Яро чуть погодя. Тихо и совершенно убеждённо. — Здесь… как жемчужная раковина. — Дальше он был вынужден замолчать.       Зато Дейзи уже не могла. Она закрыла глаза, чувствуя, как помимо воли вздрагивают разведённые колени.       …Комната раздалась, и она плыла куда-то по тёмным водам. Ей казалось, что Яро плывёт вместе с ней, одновременно — по ней, в ней; голос ощущений сменялся почти незаметно, как волна переходит в волну. Вот море мягко и сильно толкается в излучину берега; и вот уже она сама — поющая перламутровая бездна, которая колышется и обволакивает, ласкает и жаждет, рождает и скрывает навеки.       Она сияла, как драгоценность.       Она светилась всё ярче. Яро видел быстрые дорожки, вспыхивающие на коже Дей Зи под его пальцами, ртом, после — под ним самим; он словно рисовал её заново. Но главное сияние возгоралось всё же внутри. Так же точно, совсем недавно, просвечивал красным огонёк спички в лодочке её полупрозрачных ладоней.       Двигаясь и познавая, Яро беззвучно благодарил кого-то высшего за свою нечеловечески медленную кровь. Верно, Дей Зи и сама отличалась подобным свойством — разгораться неспешно, почти нехотя… И теперь его тело дарило ему лишние минуты, чтобы её сияние не померкло как можно дольше.       Пока он сам не вынырнул во всеобъемлющий свет.