Отзвуки перламутра

      Она пошла на звук окарины.       Дверь посреди восточной стены спальни почти сливалась с мелкими поблёкшими цветками на обоях. Прежде Дейзи не помнила её в доме. И одновременно не удивилась ей — скорее обрадовалась, как тому, чего всегда не хватало.       Маленькая, чуть утопленная в землю комната была обшита шёлком поверх досок. Откуда же падал сероватый, пасмурный свет? Дейзи огляделась в поисках лампы или люстры. Три других стены, как и потолок, были пустыми и гладкими, а когда она, разочаровавшись, вернулась взглядом к двери…       Нет, она не захотела закричать от испуга. Но почувствовала, что должна — словно так было предписано в какой-то книге.       Комната мгновенно представилась до того тесной, что лёгким перестало хватать воздуха. Захотелось метаться и скрести ногтями стены, лишённые выхода.       Тут голос, пришедший ниоткуда среди глуховатых дуновений однообразной музыки, отчётливо произнёс: «Левконоя». Дейзи вздрогнула, вспоминая, где могла слышать это слово — или видеть его — раньше. Обернуться вновь она боялась, но пересилила себя.       За спиной поднималась старая винтовая лестница в кляксах чаячьего помёта. Оказывается, свет падал сверху — потолка не было. Почему-то с каждым шагом ступени казались всё более шаткими, ненадёжными. Дейзи вцепилась в перила, на которых давно не обновляли краску.       Невидимая окарина продолжала петь, её голос двоился и троился, и не понять было, долетает ли с морского берега, из толщи стены, с вершины маяка или отовсюду сразу. Повторяющаяся, почти заунывная музыка звучала то тише, то громче, и казалось, что ей подчинены все действия: от пружинящих ступеней до собственных мыслей. В ней было что-то необъяснимо зловещее.       — Не слушайте этих з-звуков, мисс Ривер. И не смотрите под ноги, так лучше. П-поверьте, там уже мало что осталось…       Долговязый незнакомец в потёртом коричневом костюме лез рядом по верёвочной лестнице. Уголки его глаз и рта были наклонены вниз, отчего лицо казалось смешным и печальным. Дейзи узнала его, хотя почти не помнила по фотографиям.       — Здравствуйте, мистер… — она замешкалась, сомневаясь, уместно прозвучало ли это «здравствуйте», обычно предназначенное живым.       — Вы правы, — кивнул спутник. — Всё это лишь б-большая, но, к несчастью, убедительная гл-лупость… Поторопитесь, прошу. Через полсолнца придёт шторм.       На верхнем ярусе маяка и в самом деле гулял ветер. Дейзи на миг отвернулась поправить волосы, оглянулась — и рядом уже не было никого.       Только лилась и лилась мелодия, от которой стыл позвоночник.       Играющий стоял на площадке у самых перил. Верхнюю половину его лица скрывала маска, желтоватая, как кость от времени, и расписанная пышными розами вокруг глазниц. В тот момент, как лестница осталась позади, человек прекратил игру. Губы под маской изогнулись, и Дейзи узнала его.       Это был отец Натаниэль.       — Видите? — спокойно изрёк он, протягивая руку над пропастью. — То, чего можно было бы избежать.       К югу, на холме Ноллэя, хорошо различимый отсюда, лежал город. И в нём не горело ни единого огня.       «Этого можно было избежать, — одними губами повторила Дейзи. В груди нарастала пустота — которая всякий раз зарождается там, где ничего уже не станет, как раньше. — Почему же он говорит так, словно в этом виновата я, и больше никто?..»       — Даже самая тяжкая вина всегда ложится на кого-то одного, — ответил пастор Раунд, не снимая маски и неспешно двигаясь навстречу. — Нельзя же её разделить по крошке, как праздничный пирог. Тогда её просто не станет, и можно будет простить что угодно, любые грехи…       Внизу было море. Древнее, неукротимое, искрящееся всей тёмной глубиной. И, в общем-то, равнодушное к людским правдам и неправдам.       Отец Натаниэль всё близился к ней.       Тогда, обдирая руки о ржавчину, Дейзи с трудом, но развела прутья перил. И шагнула вниз, в пение шторма.       Она открыла глаза. Ещё не рассвело. За окном скрипели деревья, точно кто-то бродил среди них в потёмках, не разбирая дороги. Когда-то маленькая Дейзи боялась вот таких шумных порывов ночного ветра, — они грозили высадить стёкла и унести неведомо куда.       Наступало воскресенье. Только сегодня она так пронзительно ощутила разлуку.       «Все корни скоро заснут, — сказал Яро. — И у деревьев, и у трав. Разве ты когда-нибудь боялась, что они не проснутся?»       Дейзи откликнулась не сразу.       «Однажды, в детстве… я нечаянно услышала, как взрослые говорят об осаждённом городе, — призналась она наконец. — Это было на самом деле, не в книге. Но мне почему-то казалось: все эти три года в том городе вообще не наступало лето… Я как будто не могла его там вообразить. — Она замолчала. Потом поспешно добавила: — Но это же… просто так? Не всерьёз…»       «Да, Дей Зи, — кивнул Яро. — Теперь ты видишь? Весна не может не прийти, это верно… И мы всегда просыпаемся вовремя. Как дети земли».       Он имел в виду цветы и деревья. Ему казалась весьма причудливой человеческая идея разделять существа на разумные и не обладающие разумом. Сам Яро скорее считал, что всё живое говорит на своих языках, которые далеко не всегда понятны другим…       С тех пор минуло три недели.       Поздняя осень по утрам пахла заморозками, а на окраинах — кострами. Чем выше взбирался Пристин-Энд по склону, тем реже и мельче становились дома. В чертах жителей этих мест, низкорослых и низколобых, одетых в залатанные комбинезоны, проглядывало что-то подземное, даже гномье.       Дейзи сама не могла понять, отчего теперь её тянуло в это дикое безлюдье. Уже темнело. Здесь некоторые жилища выглядели и вовсе заброшенными. Деревья росли вдоль тропы неровно — какие-то сбивались в кучку, будто напуганные овцы, а иные одиноко возвышались среди пустого пространства, покрытого жухлой травой.       По старинному суеверию, прочитанному ещё в детской книжке, именно под таким деревом легче всего наткнуться на неупокоенную душу. Особенно в последние осенние дни, когда сухие листья вместе с сором сами собой кружатся и на тротуаре, и посреди поля; когда даже встречные огни домов не прогоняют холод; когда страшно оглянуться в сумерках, ибо каждое лицо может обернуться уродливой маской, гримом тролля, избыточным даже для осеннего праздника.       Фонарь, по крайней мере, грел руки. Стойкое пламя колебалось в стекле.       Ветер не унимался, но теперь он бесчинствовал в каких-то неизмеримо более высоких сферах. Звёзды катились по небу, как обрывки серебряной бумаги.       Но тут был только поросший мёрзлой травой склон — достаточно крутой, чтобы ноги устали подниматься, — и один из полуразвалившихся домишек, покинутых хозяевами бог весть когда. Дейзи даже вспомнилась хибарка на берегу в Лёссе, где иногда ночевал Яро. Но там, у моря, пусть часто унылого или беспокойного, в каждой песчинке была жизнь. Здесь — только тень чего-то давнего, угасшего.       Шагах в десяти от дома врос в землю гигантский валун странного вида. Казалось, какой-то великаний ребёнок некогда лепил его в форме куба, но бросил, едва наметив очертания.       На камне светлели будто бы царапины…       Стебли хрустели под ногами от инея. С бьющимся сердцем Дейзи поднесла фонарь к валуну и различила грубовато высеченный рисунок: крест, пересечённый кольцом, и слова.

«Майгред. Дальше — тишина».

      Впрочем, последнее слово можно было истолковать и как «молчание».       Это не было похоже на могилу. Скорее — на память о ком-то. Причём явно различалось, что над надписью трудился кто-то, не слишком к этому привычный. Пускай и очень давно.       В середине креста, в каменной ямке, стояла низкая погасшая свеча, приклеенная к нему собственным оплывшим воском.       Выходит, Лонгфейр был не единственным в этих местах, упокоившимся неизвестно где и как… Следуя внезапному порыву, уже второму за день, Дейзи осторожно забрала свечу, решив зажечь её заново от фонарного огня и вернуть на место, но тотчас забыла о своём намерении.       Воск был мягким. Считанные минуты назад свеча горела.       Теперь Дейзи различала примятую, лишённую морозного налёта траву вокруг камня — кто-то ходил здесь, и довольно долго, словно нарочно вытаптывал круг. И обугленную спичку, брошенную на приметном месте.       Укрытие поблизости было лишь одно. Она перевела взгляд на домик. Почудилось — в щелях меж грубых досок, косо забивших окна, мелькнул огонёк… Ещё и ещё.       В призраков Дейзи не верила, тем более что никакие привидения не стали бы раскидывать потухших спичек. Но во рту мгновенно пересохло. Опасность чувствовалась, и она была из плоти и крови.       Надо было уходить. Возможно, гораздо раньше. Но Дейзи, как прикованная, всматривалась в камень. Будто надеялась прочитать там что-нибудь ещё, что прояснит загадку этого места — как древнюю, так и сегодняшнюю.       — Не трудитесь, мисс Ривер, — раздался мягкий голос над самым ухом, точнее, за правым плечом. — Тот, кто когда-то здесь работал, явно брал резец в первый и последний раз… Он занимался другим.       Дейзи вскрикнула и отшатнулась от говорящего как можно дальше.       Глаза пастора Раунда были голубыми и безмятежными.       — Вы? Здесь?.. — выдохнула она, бессмысленно и хрипло от испуга.       — Как видите, — кивнул он. — Вижу, вам было бы интересно узнать историю этого памятника? Она весьма… занятна. И даже в каком-то смысле, можно сказать, поучительна… Пройдёмте со мной, — он махнул рукой на рассохшуюся дверь заброшенного дома.       — Я не пойду, — как можно твёрже сказала Дейзи. — И вы не подходите ко мне, — добавила она, но с малой надеждой на успех.       — Ах, мисс Ривер, — поморщился отец Натаниэль. — Бросьте, я не злодей с тесаком из этих новомодных фильмов. Я не заманиваю одиноких девушек в берлогу… Впрочем, как вам будет угодно. Давайте говорить здесь.       — О чём нам… — Дейза почему-то решила поправить себя, — мне с вами говорить?       — Поверьте, есть о чём. Прошлая наша беседа оказалась несколько незавершённой. Но, сказать по правде, я рад, что вы ведёте себя благоразумно.       «Лжёт, — подумала Дейзи. — Он всё знает. Ему точно что-то нужно, и он будет стараться усыпить меня очередными сказками».       — Откуда вы знаете? — глухо спросила она. — Что я веду себя благоразумно?       — Видите ли, когда заботишься о душах целого города, — ответ пастора прозвучал многозначительно, но не оставил сомнений, — иногда необходимо быть… осведомлённым.       Некоторое время Дейзи молчала.       — Что это за камень?       В конце концов, к историям отца Натаниэля она была готова больше, чем к его шпионам среди друзей. А может, просто малодушно захотелось оттянуть время.       — О, это последняя память о том юном создании, — священник скорбно покачал головой, — которое столь рано оплакал святой Ньялл.       — Майгред, — машинально проговорила Дейзи, глядя на неправильные, скруглённые углы валуна. — Выходит, это была девушка?       — Да, его кузина. Ходили слухи, что… — пастор Раунд замялся. — Хм, полагаю, нам не стоит их повторять. Среди нас всегда есть такие, которые рады очернить ближнего, не так ли?.. Словом, она решилась посвятить жизнь брату, сделаться его помощницей во всём. Правой рукой… Да, звучит это неуклюже, учитывая, какое странное у Ньялла было увечье… К тому же сама Майгред была не совсем здорова, и рассчитывать на брак и детей ей не приходилось…       — Бедняжка, — вздохнула Дейзи. Если бы рассказчиком был не отец Натаниэль, это прозвучало бы с куда большим чувством.       — К несчастью, как помним, она прожила недолго… Ньялл сам установил здесь этот камень. А ещё — учредил особый обычай в память о ней. Мы неуклонно соблюдаем его раз в год, незадолго до рождества, — священник усмехнулся как будто виновато, — хотя и стараемся не вспоминать о нём всё остальное время…       — «Мы?»       — Горожане. Жители Пристин-Энда. Да, это отдаёт язычеством — но, с другой стороны, что такое вера в глубинке? Вы ведь сами, мисс Ривер, убеждались в засилье местных суеверий… Что значит «в познании Господа душа омоется, и град спасётся»? Для большинства — туман. А вот если, скажем, не душа, а тело омывается в ледяной воде, это как-то более наглядно…       — Это связано с обычаем? — поняла Дейзи. — Кто-то окунается в воду?       — Совершенно верно. Один человек, избранный из добровольцев, принимает на себя грехи города — и смывает их в море. Ну, а море в ответ весь год не приводит к берегам никакой нечистой или враждебной… силы. — Отец Натаниэль тонко улыбнулся. — Что ж, возможно, в прошлом году грехи наши и перехлестнули меру… Ещё не поздно всё исправить.       Он замолк и взглянул на неё с выразительным намёком.       Дейзи хмурилась.       — Пожалуйста… не могли бы вы говорить яснее? Я пока не вполне…       На самом деле она попросту не до конца верила. Слишком чудовищным и абсурдным казалось положение.       Пастор неожиданно снял шляпу. Стоя на ветру, он выглядел усталым, даже измождённым. В нём мерещилась уязвимость и оттого — безопасность.       — Вы образованная девушка, мисс Ривер, — сказал он, как когда-то. — Вы должны понимать, кто такой чужак. Для всякого тесного общества это человек с той стороны, фактически из другого мира… Да, часто он требует и наблюдений, и других… не особенно благовидных действий. Но в то же время ему многое позволено, ведь он обладает тем, чего не дано другим, «своим». Чужак не ведает законов — а с ними и запретов, и страха… Вы так храбро отправились тогда на этот жуткий причал…       От спокойного цинизма его рассуждений Дейзи пробрал мороз.       — И поэтому я прошу именно вас. Об услуге, которую, быть может, способны оказать только вы. Не мне, о нет, — Городу. Вы ведь привязались к здешним местам…       — О какой услуге? — Дейзи уже догадалась, и сердце её упало.       — Поверьте, я бы в жизни не стал просить у вас что-то для себя. До святости мне далеко, но это было бы низко… Станьте избранной. Помогите городу омыться от скверны. Обнадёжить жителей.       — Вы хотите сказать — окунуться в ледяную воду?       — Это совершенно безопасно. Несколько секунд — и дело сделано, а горожане благодарны ещё целый год…       Дейзи облизнула закушенную губу.       — А если я откажусь… от такой чести? — она ещё пыталась играть. — Не думаю, что я это заслужила — быть избранной…       — Знаете, церковная кафедра — скромный и не такой уж высокий пьедестал, — неторопливо заговорил отец Натаниэль. — Но порой именно с неё виднее, кто чего заслуживает… Каждое воскресенье я вижу сотни лиц. Кто-то приходит чаще, кто-то менее прилежен. Наконец, грехи и пороки у всех людей весьма похожи…       Теперь он глядел не в лицо Дейзи, а почти под ноги. И во взгляде его сгущалась темнота.       — Я знаю одного молодого человека, который смог бы принести куда больше пользы в городе, который покинул. В любом другом… Но он предпочитает плодить химеры — и с ними же сражаться. Хотя мог бы заняться наукой, или по крайней мере научиться недурно писать. А из-за своих фантазий он рискует лишиться работы. Также мне известна одна девушка. Полезно мягкосердечное, не слишком острое создание, но, к несчастью, злоупотребляет помадой и порою вульгарно одевается… Боюсь, её репутация весьма шатка. Один-два слуха, какая-нибудь нелепая интрижка — и порядочные люди, которые так гордятся своей порядочностью, начнут переходить от неё на другую сторону улицы… А кафе и вовсе растеряет клиентов.       Сердце Дейзи пропустило удар. Так спотыкаются на мосту через пропасть.       — И ещё есть один пожилой и весьма эксцентричный джентльмен, радушный хозяин… — продолжал пастор. — Всё бы хорошо, вот только местные жители сетуют, что его причуды с годами приобрели характер мании. Здоровый человек не станет устраивать у себя дома музей всякого мусора, к тому же в последнее время он часто прикладывается к бутылке… Это не доводит до добра и людей помоложе. Ему не помешали бы, скажем так, кое-какая забота и присмотр… которые могут ему обеспечить совсем недалеко отсюда. Вы порадовались бы за него, мисс Ривер?..       — Я… я поняла вас, — отозвалась Дейзи, чувствуя себя отвратительно, позорно слабой. Горло превратилось в наждак. — Я согласна.       — Я подозревал, что чужое благополучие тронет вас сильнее, нежели своё собственное, — кивнул священник. — Вы ведь из той же породы, что и несчастная Майгред… И всё же я, поверьте, не хотел бы для вас похожей судьбы.       — Что с ней произошло? — прервала Дейзи. — Как она погибла? Вы не всё сказали мне тогда… в прошлый раз.       — Подробности тут излишни, — отец Натаниэль опёрся о камень левой рукой. Нахмурился, сменил на правую. — Но, надеюсь, вам никогда не придётся узнать, что это такое — разъярённая толпа…       Дейзи не могла видеть своё лицо. Наверное, оно стало совсем восковым, будто у куклы.       — Ради неё, — тихо добавил пастор. — В память о ней. Чтобы подобного больше не случалось в нашем городе. Вы — сумеете…       «Ради Яро, — подумала Дейзи. — Он и в этот раз не сказал главного. Хотя точно знает».       — Простите… Что у вас с левой рукой?       На миг показалось, что отец Натаниэль вот-вот сбросит свою благостную личину. Ответил он не сразу.       — Вы, однако, наблюдательны… Пустяк, каприз природы. Правда, в детстве он стоил мне нескольких операций. И, к сожалению, не только их… Всего хорошего, мисс Ривер. Будьте осторожны, уже темно…       «Это всего лишь холодная вода», — сказала Дейзи себе.       Она снова была одна на дороге. Сухие жестяные листья продолжали свою погоню. Оглянувшись на заброшенный дом, она заметила какую-то смутную, незначительную неправильность — не столько увидела глазами, сколько почувствовала, как лёгкую царапину. Но раздумывать над этим уже было выше сил.       «Каких-то несколько секунд. Вздор, ничего не случится. В пансионе никогда не было горячей воды…»

* * *

      Безмятежное, лишённое мыслей блаженство не заканчивалось. Казалось, начала у него тоже не было — Яро погрузился в него так давно, что перестал ощущать время. Он словно висел в плотном коконе, покоясь вниз головой. И в то же время непрерывно плыл сквозь какую-то толщу, потому что неподвижно на месте здесь тоже ничто не стояло.       Так, наверное, воспринимают мир цветы по ночам.       Зрения и слуха не было. Лишь иногда что-то гораздо более чуткое, чем они, ныряло в глубины разума — или того, что снаружи? — и приносило неясные образы. Как будто видимые чужими глазами. Им он не удивлялся, ведь во сне всё кажется естественным и правильным. Просто наблюдал.       …А ведь сегодня даже не столь холодно, как вчера. И снега — ни здесь, ни в городе. Это так непривычно: ведь скоро рождество. Кстати, надо будет потом отправить открытку Робин…       Вереница людей движется, нестройно распевая. Человек впереди громко произносит строку — остальные хором её повторяют. Красиво. В Тессертоне так не делали, но что-то в этом есть.       …Да, хотя бы ей. И, может, двум-трём подругам, с которыми мы познакомились в пансионе. Интересно, сколько у них уже детей?..       Четверо в середине процессии почтительно, как живого человека, несут деревянную статую.       Заглушая мягкие двойные удары, его окутывал шум моря или собственной крови. И этот шум, какого бы он ни был происхождения, — начал непонятно нарастать. Так не должно быть.       …Старый причал длинной дорожкой вдаётся в море, одолевая мелководье. Вот и она, купальня. Небольшая, шириной в два ярда; с трёх сторон её ограждает подобие клетки, наскоро сколоченной из досок. На бортиках растянута парусина. И это — всё?..       Ах да. Короткая лесенка вниз.       Толпа ползёт по причалу и предусмотрительно замирает — он довольно ветхий. Но петь эти люди не прекращают. Наоборот, главное воодушевление наступает именно здесь. Несколько человек даже начинают раскачиваться в такт от усердия.       Что там — уже расступаются надвое? Так скоро?..       То, что чувствовал — или видел? — Яро, нравилось ему всё меньше и меньше. Он с ужасающей ясностью понял, что надо проснуться. Как можно скорее, прямо сейчас. Иначе он перестанет существовать. И, главное, не один.       Он беззвучно закричал — это, по его чутью, должно было помочь, — и с великим трудом начал просачиваться сквозь многослойные пласты сна. Увязая в них, как в масляной плёнке. Густая тёмная толща не отпускала. В ней ведь было так уютно никуда не стремиться, ни о чём не переживать…       …Странно, в первый миг не кажется слишком уж холодно… Глаза крепко зажмурены, а вот в уши точно набралась вода. Сорочка поднялась и надулась парусом вокруг тела, а снаружи наверняка почудится тяжёлой, как латы. Раз, два, три… всё?! Пора выходить.       Неудачно: похоже, нога за что-то зацепилась. Чёрт, как выбраться… И как подать знак? О нет, нет, только не это!       НЕ-Е-Е-ЕТ!..       Чужой крик, которому не было выхода, тонкий, как леска, резал Яро пополам. Хуже: теперь он точно знал, кто кричит, и от этого осознания переворачивалось нутро. Ну же? Ещё немного?! Ты всегда был сильным, дети моря сильнее детей суши, ты с малых лет сумел выжить здесь в одиночку, и старшая Ллурлуим говорила: тебя можно оставить, чтобы…       Она говорила…       Говорила…       Огромная вода обняла и навалилась на него со всех сторон, не дав дослушать голос памяти, подступивший близко, как никогда. Открыть глаза оказалось сродни крепкому удару — Яро пробудился окончательно. И, не мешкая, рванулся под водой туда, откуда его беззвучно, исступлённо звали.       Теперь уже точно — его.

* * *

      С каждой секундой Конрад умирал заново. Или убеждался, что теперь уж точно сойдёт с ума.       Дейзи всё не появлялась из купальни. Что с ней? Провалилось ненадёжно, второпях собранное дно? Нога угодила в щель меж досок? С непривычки остановилось сердце в ледяной воде?.. Над толпой начал перебегать тревожный гул. Некоторые горожане качнулись вперёд, а кое-кто и нерешительно двинулся по старому причалу.       А совсем удивительным, до неприязни, было то, что пастор Раунд и бровью не повёл. Как стоял во главе процессии, так и остался.       Сколько прошло времени — минута, две или больше — Конрад не почувствовал. Уже размашисто шагая на край причала, он толком не знал, как поступить: в самом деле, не бросаться же в воду с головой в пальто и шляпе… Он принялся дёргать пуговицы на ходу, те упрямились, потому что Конрад, растерявшись, забыл снять перчатки — и не понимал, в чём дело. С горем пополам он справился, начал выдирать руки из рукавов.       Но тут из купальни, окропив ближайших, поднялся фонтан брызг. Раз, другой…       Над водой, ярдах в десяти от причала, показалась голова Дейзи. Ведь её же?.. Лицо сплошь облепили мокрые волосы, и было не ясно, в сознании она или нет. Отчего Конраду взбрела на ум такая глупость, ведь, лишившись чувств, пловец идёт ко дну?..       Голова вновь исчезла и через малое время вынырнула. Теперь — вдвое дальше, и… Сомнений не осталось: Дейзи была не одна, ей помогали плыть. Тот, кто спасал её, держался по большей части под водой.       Но дальнейшее увиденное Конраду было не суждено забыть никогда. На берег выбрался кто-то совершенно голый, с кожей крайне бледного, мертвенного серо-пятнистого цвета. Дейзи мешком висела у него через плечо. Живая ли, нет ли — не разобрать. Не сбавляя скорости, человек — если то был человек, в чём усомнился даже Конрад, — словом, это… существо странными скачками понеслось со своей ношей дальше.       Мимо морского квартала, мимо набережной. Прямиком в город.       Конрад успел заметить, что глаза у существа расставлены почти до висков, и это почему-то ужаснуло его более всего.       Он запоздало услышал сразу несколько разноголосых воплей в толпе. Увидел белое лицо с пятном разомкнутого рта — Рут, официантка из кафе. Какого-то мужчину, подползшего к воде и растерянно шарящего в купальне руками, вымоченными до локтей. Пожилую леди в обмороке, которую обмахивали платками прямо на причале. Начались метания, кого-то уже нечаянно столкнули в воду.       — Что это?!       — Твари вернулись!..       — Таласси! В городе снова таласси!       — Ты пьян, Фред? Какие ещё твари?       — Они это, они! Из-за ко… которых с-старый Рой… того!       — Да киньте ему хоть верёвку, эй!..       — Знала я, что покоя нам тут не будет…       — Вон этот молодчик ещё и в газету писал, что мы дурни и врём, — кто-то, к ужасу Конрада, указывал жирным пальцем прямо на него. — Дескать, по науке! Умник хренов! Теперь твоей писаниной что, зад подтереть?!       Конрад попятился.       — Эта приезжая фифа тоже хороша. Если не она тварюгу приманила, так кто же?!       — А писака небось её покрывал! Статейкой своей дерьмовой!..       Все доводы, которые торопливо готовил Конрад, ухнули в живот и пятки. К несомненному счастью для него. Позабыв об остатках достоинства, он ринулся с причала прочь.

* * *

      Огонь. Надо было оживить огонь.       Честно говоря, решаться на это было не легче, чем яростно сражаться со щупальцами долгого и крепкого сна. Это люди дружны с пламенем, по крайней мере, умеют с ним столковаться…       Яро и так уже десять или двадцать раз успел пробежаться по дому. Стаскивал всё, что казалось ему тёплым: запас сухих полотенец, два одеяла — в том числе полосатое, буро-облезлое и немилосердно кусачее, — какую-то тяжёлую толстую одежду, определённо принадлежавшую прежним хозяевам… Он словно вил гнездо.       Дей Зи была в сознании, но её страшно трясло среди груды вещей. Останься у Яро лишнее время, он взахлёб бы выл оттого, что не может согреть её — со своей никчёмной, рыбьей кровью. Мало тряпок, мало! Если бы только разжечь огонь… а как это сделать?       Кто-то, покряхтывая, торопливо топал вверх по ступеням. Они тоже кряхтели. Яро немедленно вскочил.       Низенький немолодой человек со щеками, заросшими седым волосом, уставился на него довольно оторопело. Однако не шарахнулся, как те на берегу. Поставил на пол угловатую кожаную сумку.       Кажется, Яро вспомнил, как Дей Зи его называла.       — Сократ?.. — осторожно спросил он, стараясь, чтобы прозвучало не шипение.       Пришелец заново оглядел его. Помотал головой, хмыкнул.       — Ну, хоть по-человечьи ты умеешь… Как она там? Худо?       — Ей холодно, — в отчаянии выдохнул Яро. — Зажжёте огонь?..       — Прямо сейчас и зажжём, отчего не зажечь, — Сократ прошаркал на кухню и загремел сперва чем-то железным, потом хлопнул деревянным. — Хорошо ещё, нынче не мороз, а то вот бывало разок в Пента-Айлс… на лету всё застывало… Эй, парень! С краном управишься? Или ты…       — Я знаю, — кивнул Яро. Ему случалось видеть, как Дей Зи открывала в ванной воду. Правда, сам он пока не пробовал.       Старик протянул ему плоский, похожий на безголовую рыбу резиновый пузырь.       — Поди набери горячей. Надо бы ещё, конечно… Бутылок не найдётся? Молоко? Чёрт с ним, выливай!..       Через малое время Дей Зи, всё ещё закутанная, полулежала в постели и стучала зубами о чашку. Отходила уже больше от испуга, чем от холода.       — Яр-ро… Как ты… понял… Ми… мистер… Пембрук? Вы ведь н-не?.. — Она снова беспомощно перевела взгляд на Яро.       — И повезло же вам, мисс Ривер, — теперь Сократ сидел на табурете, сложив руки на животе, и цокал языком. — С такими дружками… А я-то, старый дурак…       — Но откуда… как вы оказались здесь?       — Да уж понимал, что этот сукин… то есть святоша что-то умыслил, — нахмурился сосед. — Стал бы он караулить вас за городом, как же…       — В за… заброшенном доме? — Дей Зи, как подброшенная, села на кровати.       — Лежите, лежите… Не было его в том домишке. Вот его-то как раз, — ухмыльнулся Сократ, — там не было. И преотлично…       — Это всё он, — горько повторила Дей Зи. — Он ненавидит меня. И… и вас, наверное, тоже. А за что, скажите, за что?!       Яро взял её руку, выпростанную из тёплого гнезда. Тянуло не выдержать, скорчиться, уткнуться в неё лбом. Сократ озадаченно почесал баки. Покачал головой.       — Молодцом, парень. Не знаю, с хвостом ты там или как… вишь, до сих пор не разглядел… — Он замолчал, махнул рукой. — А! Утро вечера мудренее. Потом помозгуем, как жить. Хм, хм… мда-а, вот это дела…       Он немного бессвязно поворчал, повздыхал и ушёл вниз, предупредив, что на всякий случай пока останется.       — Я вспомнил, — сказал Яро. Следовало бы начинать этот разговор в иной обстановке, но медлить дольше не было сил. — Теперь вспомнил.       Дей Зи подняла глаза в мокрых тёмных кругах.       — Меня тогда оставили, чтобы море дало уйти другим. И сказали… — Яро закатил зрачки, стараясь точь-в-точь воспроизвести слова. — Пусть этот город живёт, сколько сможет. В нём больше нет ничего, кроме скверны. Если ты сумеешь найти что-то ещё…       Он перевёл дыхание. Горло, неизвестно почему, теснило.       — Ты — одна. Твой город… Он должен тебя благодарить за то, что пока стоит.       Снова высвободив руки из-под одеял, Дей Зи молча обняла его за шею.       «Но срок подошёл. Море идёт, и скоро оно будет в гневе». Всё это Яро остерёгся произносить вслух, дабы не волновать Дей Зи сверх меры. Потом, когда опасность минует.       «Тогда я уйду отсюда. И ты уходи… Однажды я найду тебя».       Вокруг дома собиралась стена глухого, клубящегося страха и злобы. Она была различимее, чем голоса и шаги. Яро потрясающе зримо представил лиловую, со слепяще-белым краем тучу града. В ней будто бы ворочается схожая тугая ненависть, но она способна помочь… Хоть раз в жизни, в миг наивысшего напряжения, когда это нужнее всего… Да, сегодня он отдал почти всё, что мог — но не всё же, не всё!..       В стекло на нижнем этаже ударил первый камень.