Почему не звонил?

На улице вовсю лил яростный осенний дождь, благодаря которому светила медицины и не думали расходиться по домам и отелям. На фуршете была добрая обстановка, на которой даже врачи, казалось бы, враждебных друг другу стран, мило общались и пожимали друг другу руки. То ли алкоголь на них так подействовал, то ли организаторам действительно удалось достичь своей цели — помирить весь мир. Лучшие дипломаты позавидовали бы такому успеху. Вот за одним из столиков сидит российская компания из НИИ Склифосовского, а вместе с ними — врач одной из известнейших клиник Израиля. Они мило беседуют, смеются, обсуждают прошлое, но и не думают затрагивать тему будущего. — Геннадий Ильич, а помните того парня со стрелой? Вот шуму то навели, — смеялся Куликов. — Ой, это точно. Это же была моя первая операция в качестве официального хирурга вашей больницы. Не самое лучшее начало. — Геннадий посмотрел на Ирину, которая только пожимала плечами, мол «ну было и было», — меня тогда Ирина Алексеевна очень поругала. Я даже как-то растерялся. — Да кто тебя ругал. Я всего лишь хотела, чтобы все было по протоколу, чтобы никто ни к чему не мог придраться, — она говорила это спокойно, поедая очередную порцию салата. — Ирина Алексеевна, но этот пациент действительно находился в каком-то неадекватном состоянии, на него просто не действовала анестезия, — в разговор вступила Марина, чтобы уравновесить шансы Геннадия на победу. Заведующая на заведующую, получается. — Вот за это Константин, которого вы, Геннадий Ильич, между прочим, и сдали, и получил. А вы так, отделались легким испугом, — оторвавшись от салата, Павлова начала отстаивать свою позицию, следя за реакцией Кривицкого. — Да никого я не сдавал, мы с ним вообще только тогда и познакомились. Да ты бы и сама узнала, кто был анестезиологом…из отчета. — Не нужно, Геннадий Ильич, прикрывать отчётом свою еврейскую натуру, — Ирина улыбнулась, похлопала Геннадия по плечу и вернулась к салату. — А вот сейчас было обидно. Вот все то вы, Ирина Алексеевна, пытаетесь объяснить тем, что я еврей. — А что же нельзя этим обьяснить? — она отложила вилку и посмотрела в его сторону. Их взгляды встретились. Над некогда шумным столом повисла гробовая тишина. Они смотрели друг на друга, понимая каждое слово, которое хотели бы сейчас друг другу сказать, и они говорили — молча. Их связь настолько сильна, что слова им не нужны, они объяснялись друг перед другом глазами. Свидетели этой сцены не понимали ничего. Они переводили взгляд с мужчины на женщину и обратно, ожидая хоть каких-то слов, но слышали только тишину. Долго ли это продолжалось? Нет. Поняли ли они друг друга? Да. Знали ли они, что делать дальше? Нет. Они не знали. Он в любом случае уедет. Надолго или нет, никто не знал. Но он уедет. И вдруг женщина нарушила тишину. — Почему не звонил? — именно этот вопрос волновал ее все это время. Она ждала. Ждала, пока он позвонит. Позвонит, когда приедет в аэропорт, позвонит, когда сядет в самолёт, позвонит, когда прилетит, позвонит, когда приедет домой, позвонит, когда найдёт работу, позвонит…просто позвонит, чтобы сказать, что у него все хорошо. Но он не звонил. И она не звонила. -Я…не мог, — он не знал, что ей сказать. Он хотел звонить ей по каждому пустяку, который случался в его жизни, каждую секунду он крутил телефон в руке, и каждый раз он убивал эту мысль в своей голове. У неё другая жизнь, в которой ему нет места. — Так и скажи, что тебе денег жалко было, ты ж еврей, — она улыбалась. — Ой, Егорова, ну не язви, — от обиды или просто от нервов, но ему очень захотелось выпить. Все равно чего, лишь бы обжечь язык алкоголем. — может выпьем? — Я за! — выкликнули хором Куликов и Брагин, которые не понимали уже ничего, что творилось между этими двумя загадочными людьми. Никто не знал про их прошлое, и никто не понимал, как за столь короткое время эти два человека могли стать настолько близки. — Отставить, — грозно, но-начальски сказала Павлова, — у тебя сердце, — она ткнула Геннадию пальцем в грудь, — а у вас, — она перевела взгляд на двух уже поддатых друзей, — завтра дежурство. — Вот так жизнь и проходит…- голова Брагина тихо опустилась, а глаза чуть ли не наполнились слезами. — Брагин, ну действительно завязывайте, — Марина была так же непреклонна, — пойдёмте лучше к походим среди иностранцев, послушаем, что они там про нас говорят, — Марина понимала, что они мешают двум людям поговорить, поэтому похлопала мужчин по плечу, давай команду «подъем». И вот они остались вдвоём. Они могут обсудить абсолютно все. Как жили, что делали, с кем общались. — Ну как ты? — первым начал он. Они не поворачивали друг к другу головы, просто говорили в пустоту. — Нормально. — Как Толик? — Не жалуется — А ты? — Что я? — Не жалуешься? — На что? — Ну может он что-то сделал плохое? — Ты сейчас что-то конкретное имеешь ввиду? — Егорова, я прямо спрашиваю, он тебя бил? — Не надо, Гена. — Надо, Ира, если он тебя бил, то ему просто не жить. — Не бил он меня, остынь, все нормально. — Ты мне врешь? — Вру. — Доверься мне, Ира, я не могу смотреть на то, как ты страдаешь, — он все-таки повернулся лицом а ней. — Тогда зачем уехал? Оставил меня с ним один на один, — ее глаза смотрели в его. — Я думал, так будет лучше. — Думал… — Я же специально тогда к вам жить напросился. Проверил обстановку. У вас было все хорошо, я был лишним. — Твоё место в цирке, Кривицкий. Ты талантливый клоун. Даже парик не нужен. — она запустила руку в его, на удивление, кудрявую голову, но тут же убрала ее. — Для тебя я могу быть кем угодно. Неужели ты меня за это никогда не простишь? — Кривицкий, ты мало того, что клоун, так ещё и дурак. Он непонимающе поднял бровь, все ещё смотря ей прямо в глаза — Я тебя и так уже простила, на дураков не обижаются. — А давай сбежим, а? — Точно дурак. — Ну чего, все равно никто и не заметит. — Дождь на улице, а тебе болеть нельзя. — Черт… — У меня есть зонт, — она сказала это тихо, но он услышал, его глаза загорелись, а на лице появилась явно заметная улыбка. Мужчина резко встал и протянул ей руку. — Тогда почему мы ещё здесь, Егорова? — ей не нужно было повторять дважды, она вложила свою ладонь в его протянутую руку и двинулась к выходу. Они забрали свою верхнюю одежду в гардеробе и вышли на улицу. Над входом был небольшой навес, под которым они и остановились, чтобы Ирина смогла вытащить зонт из сумки. Через минуту в ее руке появился чёрный зонт с деревянной ручкой, на которой красовалась какая-то выжженная надпись. Она закрывала ее рукой, но он все равно заметил. Она открыла зонт и вышла из-под навеса. — Ты идёшь? — два раза ему повторять не надо, он нырнул под зонт и взял его ручку из ее руки, при этом действии их руки соприкоснулись, чем вызвали дрожь по всему телу. Они остановились. — Это же мой зонт, — сказал он, когда их лбы соприкоснулись, а губы были на опасно близком расстоянии друг от друга. — Твой, — едва она успела это произнести, как их губы слились воедино. Влюблённая пара. Дождь. Зонт. Поцелуй. Разве это не может быть началом чего-то нового?