Я полностью в своём уме

— Итак, во-первых, умеешь ли ты играть вообще? — Фёдор расставлял шахматные фигуры на доске, краем глаза поглядывая за елозившим на диване Гоголем, которому, похоже, уже не терпится начать их небольшую игру. — Ну, немного умею. Но довольно посредственно, так что не жди от меня какой-то великой битвы, — Коля наконец нормально уселся и помог поставить на места оставшиеся фигуры. Так получилось, что ему достались белые. — А в чём суть вообще? В смысле, не просто же так ты вдруг предложил это всё? — А суть в том, что это поможет нам узнать друг друга поближе, как ты этого и хотел, — Достоевский, поставив короля на E8, выпрямился на своем стуле, который перекочевал к ним из кухни, и сложил руки на коленях, подняв глаза на Колю. — Это каким образом? — Нахмурился тот и скопировал позу будущего соперника. — Каждый раз, срубая любую фигуру, кроме пешки, один из нас будет задавать другому интересующий его вопрос. В рамках приличия, разумеется. И без права пропускать какие-либо вопросы. — А-а, вот оно что. Хорошо, я понял, — Широко улыбнулся Гоголь, обнажая ряд белоснежных зубов. — И что, всего лишь восемь вопросов получится задать? — Если ты настолько в себе уверен, что планируешь срубить все нужные фигуры, то да. А что не так? Этого вполне достаточно, чтобы узнать человека, — Фёдор, будто о чем-то задумавшись, склонил голову к плечу, нахмурив тёмные брови. — Ну ладно, допустим. А вот если я, чисто теоретически, срубил у тебя всё, кроме пешек и короля? — Мы продолжим играть, пока кто-то из нас не поставит мат или пат. Ну так что? — Фёдор чуть пригнулся вперёд, заговорщически прищурив глаза и протянув ладонь для рукопожатия. — Начнем игру? — Разумеется, — Спокойно произнес Гоголь и мягко пожал руку Достоевскому. Поскольку Коле достались белые, то и ходить первому ему. Начал он, как привык, передвинув пешку с D2 на D4. Достоевский, что странно, ответил точно тем же. Дальше Гоголь, не зная, чем руководствуется, сходил снова пешкой с А2 на А3. Фёдор на это тихо хмыкнул в ладонь, которой придерживал свою щёку, и продвинул ту же пешку на D5. У него в голове явно уже осуществлялся его коварный план. Передвигая фигуры, они не проронили ни слова. Сам он, Николай Гоголь, сохранял абсолютное безмолвие и был полностью сосредоточен на игре. Удивительное явление, такое же редкое, как снег в начале июля. В один момент Коля понял, чем именно занимается Достоевский. Они пока не срубили ни одной нужной фигуры, однако Фёдор явно следовал определенной тактике, и имя ей — принятый ферзевый гамбит. Причем сначала Гоголь обрадовался, что, вроде как, разгадал «план» Феди, а потом понял, что единственное, что он помнит с когда-то прошедших уроков по шахматам, которые ему проводили ребята со двора, это вот этот вот дебют. А вот как вести себя при нём он забыл напрочь. Что подтвердилось первой съеденной у него ладьёй. — Наконец-то. Ну давай, задавай, — Коля даже отчего-то расслабился, откинувшись назад и повернув голову к балкону. В стеклянной двери отражался теплый жёлтый свет от гирлянды, на котором Гоголь и задержал взгляд. — Скажи же мне, Коля, с какой целью ты променял родительский дом на эти трущобы? — Подперев указательным и большим пальцем голову, скучающим тоном спросил Достоевский. — Ну, а как это обычно бывает? Решил слезть с шеи родителей и существовать самостоятельно. Девятнадцать лет, как никак, пора бы уже, не считаешь? Хотя…конечно считаешь, сам же по какой-то причине здесь, — Вымученно усмехнулся Коля и медленно, словно заигрывая, перевел взгляд на Фёдора, который на это лишь закатил глаза и немного выпрямился. — Не то чтобы я спрашивал твой возраст, но спасибо за дополнительную информацию, — Вполголоса произнес Достоевский, а после вновь оживился. — Ладно, продолжим. Из-за того, что Коля совершенно не понимал, как правильно отвечать на ходы Фёдора, он включил свой излюбленный режим импровизации. Достоевскому из-за этого пришлось подстраиваться под игру Гоголя, ибо все правильные ответы на свои атаки он знал, но Коля-то играл совершенно по-другому. Совершив рокировку и дождавшись хода Фёдора, Коля решил отдать в жертву очередную пешку, чтобы потом срубить коня Достоевского. Тот же понимал, что отдав фигуру, он сможет в дальнейшем отомстить, начав атаку на ферзевый фланг, поэтому, недолго думая, отправил коня на казнь. Гоголь, подкинув и с громким хлопком поймав свежесъеденную фигуру, улыбался так, словно только что выиграл во всей партии. Однако потом, поставив чёрного коня на стол, вдруг молниеносно изменился в лице, став каким-то слишком серьезным. Коля посмотрел в глаза недоумевающего Фёдора и напряжённо начал: — Итак, мой вопрос… — Гоголь выдержал драматическую паузу и также серьезно спросил: — Ты почему такой худой, а? Достоевский, опешив от такого вопроса, быстро заморгал своими длинными ресницами, сильно зажмурился и, немного повернув голову в сторону, поинтересовался: — И это первое, о чем ты хотел спросить? — Фёдор открыл глаза и внимательно посмотрел на Колю, который, как будто проследив за его взглядом, обернулся назад, словно там стоял кто-то, к кому обращался Достоевский. Повернувшись обратно, он по-птичьи наклонил голову, несколько раз невинно моргнув. — А чё не так? — …Ладно, хорошо, — Фёдор, откинувшись на спинку стула и тяжело вздохнув, размял пальцами переносицу и честно ответил: — Я очень часто просто забываю поесть, ибо, видишь ли, являюсь довольно занятым человеком. Поэтому чаще всего просто забиваю на приём пищи. — А это у тебя не РПП развивается, случайно? — Нет, не думаю. Какое-то время они не двигались, молча смотря в глаза друг другу. Коле что-то подсказывало, что Достоевский не просто забывает поесть, у него явно есть какие-то проблемы со здоровьем: слишком сильная бледность кожи, тощее телосложение, едва заметные синяки под глазами не могут появляться просто так. Но, к сожалению, свой лимит в один вопрос он исчерпал, так что остальное ему узнать не дано. Пока что. Поэтому Гоголь, дружелюбно улыбнувшись, перевёл взгляд на доску и сделал следующий ход. Достоевский был прав, когда думал, что ему откроется путь к ферзевому флангу, поэтому он, срубив две пешки подряд, сделал ладьёй первый в их игре шах. Гоголь собирался уже срубить эту опасную фигуру своим ферзём, однако вовремя заметил, что сделай он такой ход, и его съест стоящий неподалеку черный конь. Но делать-то больше нечего, а короля спасать нужно, поэтому он идёт на вынужденную жертву, отдавая своего драгоценного ферзя. Фёдор, подцепив тонкими пальцами белую фигуру, поднес её к лицу, внимательно рассматривая. Позёр. — Считай, что ты уже проиграл. Гоголь приподнял уголок губ и тихо хмыкнул, хитрым взглядом оглядев Достоевского, мол, «это мы ещё посмотрим». Фёдор, недолго думая, задал свой следующий вопрос, который заставил Колю немного зависнуть: — Много ли у тебя таких людей, которых ты бы назвал друзьями? Видимо, пришла пора Гоголя удивляться. Но больше его поразил не сам заданный вопрос, а факт того, что он на самом деле затрудняется ответить. Нет, у него были друзья… Когда-то. Когда он был совсем мелким. И сейчас, в принципе, у него было довольно много знакомых и в институте, и на работе, что неудивительно с его-то способностью привлекать внимание и располагать к себе людей. Но действительно близких друзей у него ведь и нет. Он никогда ни с кем не разговаривал по душам, не открывался по-настоящему, а когда кому-то из знакомых было хреново, он максимум мог посочувствовать и пожелать что-то вроде: «Только ни за что не сдавайся! Ты же не квартира». И по факту получается, что единственными дорогими ему людьми были члены его семьи. Гоголь снова не заметил, как провалился в свои размышления, и, видимо, на достаточно длительное время, поскольку он очнулся только тогда, когда Достоевский помахал ладонью у него перед лицом. — Ты чего завис? — Фёдор вопросительно наклонил голову, его взгляд впервые словно загорелся любопытством. Коля, как-то невесело улыбнувшись, сделал тяжёлый вздох, неуверенно подняв руку, чтобы помассировать себе шею. — Да осознал кое-что… довольно печальное, на самом деле, — Гоголь сложил на диване ноги по-турецки и опустил взгляд на доску, отчего-то не решаясь смотреть на Достоевского. — Нету у меня друзей, Федь. Я у себя один остался, — Коля наконец посмотрел на Фёдора, всё ещё улыбаясь, вопреки своим словам. — Что, вообще ни одного? — Увидев отрицательный кивок, Достоевский удивлённо на миг приподнял брови. — Оу… Если честно, не ожидал. — Это всё из-за моего природного обаяния? О да, люди постоянно ведутся на такое, — Гоголь почесал свою макушку с выбеленными волосами и вдруг насмешливо произнес: — Но ты не боись, мне и так нормально. А может мы с тобой в итоге вообще подружимся, кто знает. — Энтузиазм — это хорошо, — Задумчиво произнес Фёдор, подперев кулаком свой острый подбородок и опершись локтем о колено. После, не заостряя внимания на предыдущей полученной информации, сделал следующий ход. То есть, со стороны, конечно, показалось, что Достоевский принял факт одиночества Гоголя и сразу же забыл, но это не так. Фёдор отложил это у себя в голове на отдельной, только недавно появившейся полке, посвящённой только одному Николаю Гоголю, и, возможно, вскоре всё это ему ещё понадобится. Коля же, словно и не было того душещипательного откровения, словно по щелчку пальцев снова переключился на игру, размышляя, как избавиться от мерзкого коня, позарившегося перейти в наступление на короля. Так они играли довольно долго, около полутора часа. На улице успело окончательно стемнеть, за балконной дверью было видно лишь неподалеку, в соседних домах, горящие жёлтым, а в некоторых квартирах фиолетовым, окна; отражение гирлянды на стекле стало намного ярче, а лампочку на потолке парни зажигать даже не собирались. За это время Достоевский и Гоголь узнали много довольно любопытного друг о друге. Например, Коля рассказал, что с недавних пор учится на артиста драматического театра и кино, что самое большое в его жизни достижение — это когда он пришёл на экзамен по сценической речи подшофе и сдал его на отлично, став лучшим в своей группе, да ещё так, что его до конца года называли Маяковским за его «удивительную выразительность и обилие живых эмоций». Ещё Коле пришлось поведать, что изначально он хотел пойти, как ни странно, в медицинский. У Ани — его младшей сестры — врождённая бронхиальная астма. Когда она только родилась (кстати снова не от отца Коли, но об этом Фёдору знать не нужно уж точно), ей диагностировали это жуткое хроническое заболевание, от которого ведь и излечиться невозможно. Но Гоголь, как только увидел это маленькое чудо в розовом чепчике на руках матери, понял, что в его жизни появилась ещё одна, совсем крошечная и такая больная, но всё же радость. Он вычитал абсолютно всю информацию об астме у новорожденных, научился оказывать первую помощь, и всё это было только ради одной младшей сестрёнки. И да, Гоголь даже задумывался стать в будущем терапевтом или пульмонологом, и это, опять же, лишь ради Ани, чтобы всю свою жизнь следить за ее хрупким здоровьем. Но времена поменялись довольно быстро. Приступы у девочки случались, но не так часто, как могли бы быть и, слава Богу, без осложнений. А Коля же, сколько бы не пытался выучить эту химию, сколько бы не гнобил самого себя за скудоумие и беспомощность, никак не освоил её, и все планы по поводу медобразования накрылись медным тазом. Тогда его успокоил отец, заверивший, что он сделал всё что мог, и никому от этого не будет хуже. Ничего страшного. Каким же образом Гоголь решил пойти в актерское? А Коля и сам без понятия, словно этот запасной план хранился в нём по умолчанию и вот однажды пригодился. Однако сейчас самым удивительным открытием для Гоголя стало то, что Фёдор, оказывается, учился в чёртовой консерватории, да ещё и на виолончелиста. Услышав это, Коля сначала неверяще изогнул бровь, но когда убедился, что Достоевский сказал это вполне серьезно, до него медленно стало доходить кое-что: — То есть, погоди, — Коля быстро замахал руками перед собой и зажмурился, пытаясь скрыть почти детский восторг. — Так у тебя в комнате сейчас стоит настоящая, мать её, виолончель?! — Чуть ли не взвизгнув в конце от переполняющих эмоций, с огнем в глазах спросил Гоголь, восторженно пялясь на Фёдора. — Да, у меня в комнате стоит настоящая виолончель. У тебя довольно странное пристрастие переспрашивать очевидное. — Ебаный свет, да это же охренеть можно… А ты мне покажешь ее? Ой, нет, стой, а сыграешь?! — Гоголь сострил самое жалостливое лицо, на которое только был способен. — А я тебе на гитаре спою потом. Да хоть песню посвящу, вообще базару нет! Фёдор, откровенно офигевая от реакции парня, осторожно ответил: — Тебе в любом случае придется услышать мою игру, домашние репетиции ведь никто не отменял. Но откуда такой восторг от струнного инструмента, позволь спросить? — Ну как, ты же, получается, профессиональный музыкант, да ещё и на таком сложном инструменте. Вы же, музыканты, все такие… — Коля составил из пальцев тот самый знаменитый итальянский жест и покачал рукой, — …умные, начитанные, вредные, что пиздец, но всё равно классные. Я откровенно выражаю своё восхищение вами, Достоевский Фёдор. Тот на такое признание лишь неопределенно хмыкнул, мол, «ну выражай, что уж, только плюс в мою копилку самомнения». — А как ты поступил туда? Сложно, наверно, было? — Это уже следующий вопрос. Ты два раза забыл про правила, так что подумай над работой своей памяти и сделай, наконец, ход. — Слушай, Федь, ты, откровенно говоря, мне скоро мат поставишь, — Гоголь, не без иронии, указал ладонью на шахматную доску, где остались лишь небольшая кучка белых пешек и их король с ладьёй и конём. Чёрных же фигур, окруживших белых, сохранилось намного больше. — Неужели мы не можем просто поболтать, а? — Пока не закончим игру — нет, — Рогом упёрся Достоевский и указал взглядом на доску, призывая сделать ход. Гоголь, закатив глаза, демонстративно элегантно, самыми кончиками пальцев продвинул свою пешку вперёд, даже не глядя. Фёдор сразу же срубил её слоном, собираясь после съесть ещё и рядом стоящего коня. Игра уже начала порядком надоедать Коле, ему быстрее хотелось разузнать о деятельности Фёдора, а не напрягать мозг этой сложной игрой. Вот Достоевский, похоже, был самым настоящим профессионалом в этом шахматном деле, а значит с самого начала был уверен, что победит, а значит его целью было просто-напросто узнать побольше информации о новом сожителе. Ну блеск. Развели, как клоуна. Но внезапно Гоголь понял, что сейчас может срубить (и ни кем-нибудь, а обычной пешкой) настоящего слона Фёдора. Коля подозрительно сощурился, не веря в такой явный и тупой прокол со стороны Достоевского. А, ну конечно, если Гоголь сейчас съест его слона, Фёдор при любом раскладе просто сделает последний шаг в этой игре и поставит мат загнанному практически в угол белому королю. Сейчас Коле надо хорошо подумать, а Достоевский радушно даёт ему такой шанс, вставая со стула и, хрустя позвонками своей белоснежной шеи, заверяет, что собирается пойти поставить чайник. Под удаляющийся звук шагов Фёдора, Гоголь задумчиво прикусывает губу и потирает пальцами подбородок, размышляя: если он срубит слона, то сможет задать Фёдору интересующий его вопрос, пускай и проиграв в партии, а если пропустит эту возможность, то… получит мат в любом случае, но так и не узнает ничего нового. Чёрт, а ведь Коля так мало выяснил о нём за сегодня! Гоголь готов поспорить, что Фёдор на это и рассчитывал, зовя его играть. Вот же хитрый хрен. Спустя целых десять минут, Достоевский возвращается в комнату уже с двумя кружками, из которых идёт пар. «Боже, как мило с его стороны» — с сарказмом думает Коля, принимая в руки горячую кружку и выдыхая в неё приглушённое «спасибо». Но решение он таки принял. И был в нём полностью уверен, когда передвигал пешку вперёд и рубил чёрного слона, подхватывая его и ставя ближе к себе. Фёдор снисходительно улыбнулся, словно знал, что именно так Гоголь и поступит. Хотя, почему «словно»? Разумеется, это очевидный факт. — Итак, я всё ещё хочу знать, тяжело ли было тебе поступать в консерваторию? Достоевский уже приготовился было отвечать, как вдруг его наглым образом перебили, выставив вперёд ладонь и чуть ли не касаясь ей его носа. — Однако под этой формулировкой я имею в виду не просто, тяжело ли тебе было вступительные сдать и прочую подобную фигню, а тяжело ли было в широком смысле? — Увидев нахмуренное лицо напротив, Коля пояснил: — То есть, тяжело ли родители приняли твой выбор? Тяжело ли справиться с конкуренцией? Тяжело ли тебе было?— Заострив внимание на последнем вопросе, Гоголь замолчал и убрал от лица Фёдора руку, вглядываясь в наполнившиеся задумчивостью глаза. Какое-то время Достоевский молчал, отведя взгляд куда-то к полу и размышляя над ответом, но вскоре всё же медленно начал: — Родителям не было со мной легко никогда, как и мне с ними, так что мой выбор оказал на них… не то чтобы положительное впечатление, — Ох, довольно знакомая Коле ситуация. — Они остались в Петербурге, а я же выбрал свой собственный путь. Мы заключили что-то вроде выгодного всем договора, благодаря которому в относительном спокойствии может существовать каждая сторона, — Фёдор наконец поднял взгляд в светлые глаза напротив, сложив в замок руки на коленях и откинувшись на спинку стула. — Что касается конкуренции, так с этим проблем не было и возникнуть не могло. В каком-то смысле даже к сожалению. — Хах, ну точно. Когда ты профессионал своего дела, соревноваться с обычными смертными становится та-ак скучно, не так ли? — Иронично подметил Гоголь, тряхнув головой и убирая мешающие светлые волосы. — Знаешь, отчасти ты даже прав, но только отчасти. Хотя это довольно логичный вывод, признаю. Так вот, отвечая на твой главный вопрос — нет. Тяжело мне, в техническом плане, не было. Разве что немного с ментальной стороны потрепало, — Достоевский, не отрывая взгляда от Коли, который снова залип на очень интересного оттенка глаза Фёдора, потянулся к черной ладье. Послышался звук опустившейся на дерево фигуры, после чего Коля посмотрел сначала на доску, а потом снова на Достоевского, невольно тяжело вздыхая. — Шах и мат, Николай.

***

Стоя в ванной, уже приняв водные процедуры и надевая на себя длинную белую футболку с черной надписью Nirvana и небольшой женской фигурой с обложки «in Utero», Коля понял, что тогда ход должен был сделать он, а не Достоевский. Уже второй раз за день его наёбывают, что, конечно, ещё не рекорд, но уже показатель. Однако мат Гоголь получил бы в любом случае, тут уже без вопросов и каких-либо других выходов из ситуации. Так что Фёдор просто приблизил неизбежное, и ему стоит, наверно, даже отдать должное. Выходя из ванной комнаты и на ходу высушивая махровым полотенцем распущенные длинные волосы, Коля бросает взгляд на дверь в комнату Фёдора, где тот скрылся вместе со своей шахматной доской вскоре после окончания игры. Странно, на самом деле. Вроде бы Достоевский ответил на последний вопрос, а вроде и информации почти не добавилось. Ну ничего, у них ещё будет время познакомиться ещё ближе, может, Фёдор даже ещё раз предложит в подобную игру сыграть. Но это всё потом, сейчас Гоголя интересует лишь его диван, уже застеленный привезённым из прошлой квартиры чистым постельным бельем, который так неимоверно манит к себе, вынуждая практически запрыгнуть на него, уложить голову на подушку и зарыться в одеяло, томно вздыхая и не сдерживая глубокий зевок. В голове сами по себе стали подводиться итоги дня: сейчас он впервые ночует в чужой, но на какое-то время практически своей собственной квартире, сегодня же познакомился с довольно странным, но таким интересным человеком, личность которого хочется разбирать по частицам и, не торопясь, досконально изучать. Ещё никогда в Гоголе не просыпался настолько сильный интерес к человеку, что уже само себе является памятным событием. Закрывая глаза, Коля отпускал все мысли, терзающие его светлую голову, и постепенно отдавался сладостному забвению, но перед тем, как полностью отключиться, он понял, что так, как сегодня Фёдору, он не раскрывался никому. Сам же главный участник мыслей Гоголя сидел на своей кровати и бездумно сверлил уставшими глазами стену, пока настольная лампа рисовала на его лице и по всей небольшой комнате причудливые тени. Его «покои» состояли из тёмного шкафа, упирающегося в потолок, кровати, на стене около которой висел красный ковёр, письменного стола с полками и стулом в придачу и огромным чехлом с находящейся внутри виолончелью. Достоевский не сказал Гоголю ни одной лжи сегодня. Возможно не договорил, кое-что утаил, но как таковой лжи не было. Будучи сыном одного из самых известных хирургов России и владелицы крупной винной компании, Фёдору не могло житься «тяжело» по определению. Как могло показаться на первый взгляд. Достоевский не видел родителей практически никогда. Его воспитанием занимались только лишь няни, а в дальнейшем и репетиторы по всем точным наукам. Он жил в шикарном загородном семейном доме, полном всеразличных слуг, готовых прибежать по любой просьбе маленького Фёдора, стоит ему только попросить. Но Достоевский молчал. Он никогда никого ни о чём не просил. Ходил вечно угрюмым, молчаливым и замкнутым, ему всю жизнь была словно в тягость та власть, которой он на самом деле наделён. Непонятно, как вообще так получилось, но ему действительно не нужны были ни деньги, ни беспрекословное подчинение от людей или дорогие вещи, ему нужна была семья. Настоящая, любящая семья с мамой и папой, которые проводят время со своим ребенком, уделяют ему и его воспитанию бо́льшую часть своего досуга, играют и общаются с ним, в конце концов, а не пропадают вечно где-то в центре Петербурга на очередных деловых встречах или неотложных операциях. Ему нужна была мать, которая успокаивала бы его, когда снились кошмары, которая читала бы ему книги перед сном, была бы просто рядом, когда он заболевал и целовала бы в лоб перед сном. Но всё это делали лишь няни. За чёртовы деньги. Им ведь, по факту, не нужен был какой-то мажористый мальчик со своим плохим здоровьем, который заболевал чуть ли не каждый месяц, но раз за это платят довольно хорошую сумму… Любой каприз за ваши деньги, как говорится. Так Фёдор рос в практически полнейшем одиночестве. В школе, разумеется, считающейся одной из лучших в городе, друзьями он не обзавёлся, ибо вот конкретно они были ярким примером в край избалованных, наглых и злобных детей, не способных даже разговаривать нормально. Единственными его друзьями стали книги и… музыка. Вот, что действительно полюбил Достоевский. Фёдор влюбился в искусство в двенадцать лет, после одного, казалось бы, непримечательного случая, который, однако, парень запомнил на всю свою жизнь. Тогда он понуро смотрел в окно, сидя в машине, застрявшей в небольшой пробке на светофоре, с частным водителем, который вёз его в дождливый вечер домой после занятий по физике. Но внезапно Достоевский увидел двух уличных музыкантов, стоящих под козырьком дома и самозабвенно играющих на скрипке. Фёдор тогда, несмотря на протест водителя, открыл окно и чуть ли не полностью высунулся в него, пока дождь стремительно лил на его тёмные волосы. То были двое юношей, которым от силы лет шестнадцать можно дать. Но, чёрт возьми, вот именно здесь уместна фраза «возраст не имеет значения», потому что играли они просто бесподобно, полностью отдавшись музыке. Кажется, Фёдор уже где-то слышал эту мелодию… Да, точно. Финальная, просто шедевральная мелодия из советского мультфильма «Падал прошлогодний снег». Этот пластилиновый мультик он посмотрел однажды под Новый год и отчего-то так сильно проникся им, что ещё довольно долгое время вспоминал, а особенно мелодию в конце, слишком контрастирующую на фоне происходящих событий в мультфильме, которую сейчас исполняли два парня практически под дождём. Достоевский словно выпал из настоящего мира, предаваясь лишь музыке. Переливы душераздирающей скрипки словно пробуждали где-то глубоко внутри те самые спрятанные им чувства, навевая мысли о той упущенной жизни, которой у него не будет никогда. Фёдор представлял, как проводит Новый год рядом с наряженной ёлкой и тарелкой мандаринов вместе с семьёй, как родители лично дарят ему какой-нибудь милый подарок, да хотя бы шарф, как они гуляют за руку по парку, смотрят телевизор, ездят в гости к бабушке и дедушке в деревню, проводят время все вместе, но… Ничего из этого не будет. Ни-ког-да. Достоевский очнулся, когда машина наконец тронулась, а нервный водитель, имя которого мальчик даже не запомнил, начал закрывать окно, заглушая все звуки улицы. Фёдор, полностью забравшись на сидение машины, клубком свернулся в самом углу, а проведя рукой по мокрому лицу, понял, что вода эта вовсе не от дождя, и заплакал ещё сильнее, закрывая рот обеими руками, чтобы его всхлипы ни в коем случае не услышал водитель. С этого момента Фёдор понял, что только в музыке он способен найти свое спасение, скрыться от реального мира за иллюзией идеальной жизни, которую сам же себе и создаёт. Он выбрал свой дальнейший путь, и никто не сможет отговорить его. Когда в семнадцать Достоевский все же рассказал семье, что уже шесть лет занимается игрой на виолончели и собирается связать с этим всю свою жизнь, родители были, мягко говоря, в шоке. Отец с матерью планировали вырастить из сына если не преемника дел кого-то из них двоих, то хотя бы какого-нибудь талантливого инженера, но никак не музыканта в каком-то там ансамбле. Да только «выращиванием» себя занимался сам Фёдор. Как он принял решение купить инструмент в двенадцать лет, так и сейчас собирается самостоятельно вершить свою дальнейшую судьбу. В восемнадцать Достоевский твёрдо стремился поступить в Московскую консерваторию. Тогда отчасти сыграло его желание подальше убраться от родного города и никудышных родителей, так и не сумевших воспитать сына. Он всё сделал сам. Однако перед самим отъездом у Фёдора произошел любопытный разговор с отцом, в итоге которого они заключили своеобразный договор, где Достоевский должен был хотя бы раз год встречаться и проводить время с сыном президента одной дружественной для винной компании матери корпорации, ради поддержания имиджа. Зачем же заинтересованным лицам знать, что Достоевский-младший практически отрекся от родной семьи и связал жизнь с «бесполезным» искусством? Вот лично Фёдору было абсолютно побоку, кому там какое дело до их семьи. Но это первое и, скорее всего, последнее в жизни указание отца, так что ладно, чёрт с ним. Тем более тот мажор живёт тоже в Москве, но всё же Фёдору излишнее внимание к собственной персоне было довольно нежелательно, так что это предложение даже разумно. Так, даже не попрощавшись, Фёдор Достоевский покинул свою семью и город, начав совершенно новую жизнь. Сейчас же ему двадцать, и он совершенно не жалеет о принятом решении. Но его напрягает факт того, что сегодня он почти что рассказал всё своему сожителю, которого знает всего лишь день, но при этом находиться рядом с ним было хоть и немного странно, но куда приятнее, чем с родителями или с людьми из общежития, где он жил в первое время. Фёдор чувствует, как его стремительно клонит в сон, глаза буквально слипаются между собой, и так и тянет просто упасть назад. Поэтому Достоевский, дотягиваясь до лампы, выключает свет и наконец-то утыкается носом в подушку, накрываясь сверху тёплым одеялом. Сейчас не хочется разбираться с личностью Гоголя, сейчас хочется лишь спать, поэтому он просто закрывает глаза и сразу же отключается.