Я полностью в своём уме

За свои двадцать лет Достоевский повстречал достаточно много разнообразных людей на своем пути. Всё началось с бесполезных родителей, которые плевать хотели на своего сына, пока тот не достигнет совершеннолетия и не продолжит дело кого-то из них. Хотели вырастить себе замену, да только не учли, что у этой самой «замены» может проявиться характер и кончиться терпение. Единственное, что ему дали родители, так это известную в определенных кругах фамилию. Фёдор был прав, когда предполагал, что как только он назовет свое имя при поступлении, то глаза у всего состава экзаменационной комиссии загорятся ярким, жадным пламенем. Ну конечно, сам Достоевский поступает именно в их заведение! Его бы приняли даже без экзаменов, если бы он изъявил на то желание. Но Фёдор принципиально сдал всё, вкладывая все свои силы в теоретическую и практическую части. Собственным трудом, а не деньгами, заслужив признание у преподавателей, он быстро обрёл известность во всей консерватории и даже за ее пределами, активно участвуя и зачастую побеждая на конкурсах. Но вот зато отношения со студентами складывались у него довольно неоднозначно. Фёдор практически не общался ни с кем, в абсолютном одиночестве незаметно перемещался по заведению, не привлекая к себе внимания и даже не реагируя, если его вдруг окликнут. Игнорирование всегда можно списать на шум из-за вечной суматохи, ведь в консерватории звуки музыки не утихают практически никогда. Если не знать, что это за человек, может показаться, что Достоевский — обычный молчаливый парень-изгой, который за три года так и не обзавёлся ни друзьями, ни парой. Но на самом деле всё обстоит куда проще — ему банально не нужно ни то, ни другое. Тем более он давно уже для себя уяснил, что все видят в нём лишь ходячий кошелёк и только поэтому пытаются выйти с ним на контакт. Люди во всём стремятся найти пользу только для самих себя, но когда что-то подобное начинают проявлять по отношению к ним самим, то те, почему-то, расстраиваются и отдаляются. Странные они, эти люди. На самом деле студентов отталкивал не только холод Достоевского. Они немного побаивались его. И всё из-за одного, так до конца и неразгаданного, случая. Произошло это в начале второго курса, прямо перед парой философии. Фёдор тогда задумчиво перелистывал учебник по предмету, пока около кафедры собралась небольшая кучка людей, периодически бросающая неоднозначные взгляды в его сторону и что-то явно про него же обсуждающая. Достоевскому куда интереснее было читать про основные направления в философской антропологии, поэтому он, повернувшись к людям спиной, опустил подбородок на подставленную ладонь и уже более вдумчиво заскользил взглядом по строкам. В один момент, когда рука Фёдора уже нависла над страницей, собираясь ее перевернуть, в учебник размашисто впечаталась чья-то массивная ладонь, перекрывая портрет Макса Шелера. Достоевский совершенно спокойно приподнял голову и встретился с чересчур расслабленными серыми глазами, уставившимися на него сверху. — Что, Федь, в философию окончательно решил податься? — Парень с уложенными явно с помощью геля тёмными волосами уселся прямо на парту, пролистав чужой учебник и захлопнув его, отодвинув в сторону. — Тебе если нужно что-то, то говори сразу. Но имей в виду, что на любую твою просьбу я отвечу отказом, так что можешь не терять времени и сейчас же свалить из моего личного пространства, — Достоевский дружелюбно улыбнулся, но его потемневший взгляд источал явную угрозу и предупреждение оставить его в покое, пока не стало поздно. Однако, к сожалению или счастью, далеко не всем людям дано распознавать скрытые сигналы человека при общении, и именно к ним относился нагло докопавшийся до Фёдора Иван Тургенев. — От тебя мне нужен только ответ на один небольшой уточняющий вопрос, — Тургенев, мерзко улыбнувшись, немного наклонился к Фёдору, который с места не сдвинулся, но приготовился схватить из своей папки циркуль с острой иглой, если вдруг что. — Фёдор Михайлович Достоевский… Это же ведь ты сынишка того охрененно крутого хирурга из Питера? — Тягучий шёпот, вкупе с не совсем свежим дыханием, опалил лицо Фёдора, которому стоило огромных усилий не сморщиться из-за запаха и слишком близкого к нему расположения этого человека. Достоевский понимал, что рано или поздно о его происхождении будут знать не только преподаватели. Но чтобы эту информацию первым раскопал именно Тургенев? Этот мерзкий тип, к которому у Фёдора неприязнь выражается сильнее, чем к кому-либо другому?.. Фёдор склонил голову к правому плечу, флегматично осмотрев вытянувшееся в ухмылке лицо напротив и размышляя, как бы незаметно провести над Тургеневым эксперимент, введя в его организм перманганат калия с серной кислотой и залив это дело этиловым спиртом… Н-да, замучаешься потом оттирать пол со стенами. Но Иван расценил это внимательное разглядывание по-своему и ещё больше преисполнился уверенностью в себе: — Точно ты, — Протянул Тургенев и бросил взгляд на людей, оставшихся снизу. — Они ничего не знают, не переживай, только я пока в курсе… Но ведь это можно исправить, не считаешь? Фёдор разочарованно выдохнул и, прикрыв глаза, провел ладонью по лицу. Серьёзно? Ему что, тринадцать лет, чтобы он вот этим собрался шантажировать его? Но Достоевскому было уже даже интересно, что конкретно задумал Ваня, поэтому Фёдор, не открывая глаз, поинтересовался: — Каким образом это можно исправить? — Ну, например, я им расскажу? — Поднял брови Тургенев, мол, разве это не очевидно? — Нет, не расскажешь. — С чего бы это? — Да хотя бы с того, что тебе от меня явно что-то в срочном порядке понадобилось, и если ты расскажешь информацию обо мне, то уже никогда этого не получишь. — А может я просто поднасрать тебе хочу? — Хохотнул Тургенев, пересаживаясь на скамью рядом с Достоевским. — Вдруг ты до такой степени меня бесишь, что мне захотелось просто сделать тебе вот такую подставу? Раз ты скрывал, что дохуя богатый и свалил от предков, значит были какие-то весомые причины, а? — Чего ты хочешь? — Фёдор конкретно утомился от общества Ивана и его интеллекта на уровне мальчика, только попавшего в пубертат. Достоевский отодвинулся и раздражённо заглянул ему в глаза. Тургеневу будто мёдом намазано личное пространство Фёдора. Он, ещё больше приблизившись и чуть ли к стене его не прижав, зашептал около уха парня: — Я хочу на твое место. Достоевский сильно нахмурился, чуть склонив голову. В смысле «на твоё»? Будто прочитав его мысли, Иван поспешил объясниться: — Предлагаю поменяться местами: я займу твое бюджетное, а ты станешь учиться на коммерции вместо меня, — Фёдор предполагал, что Тургенев попросит что-то за рамки выходящее, но он превзошел все самые худшие ожидания, проявив ну крайнюю наглость. Достоевский усмехнулся и положил свою руку куда-то за шею Тургеневу, который удивиться не успел, а вот резкую боль в позвоночнике ощутил сполна, скривив лицо в гримасе боли и схватившись рукой за край парты. — Ты вообще понимаешь, какую херню сейчас сморозил, м? — Со смешком прошептал Фёдор, нагнувшись к скрюченному Ване. — Д-да ладно тебе, Федь. У тебя денег на дохрена жизней хватит, ты фактически ничего не потеряешь. А я не могу столько платить, нет у меня таких средств… — Тургенев схватился за руку Достоевского, сжимающего его шею, и поднял на него взгляд, через силу усмехнувшись. — Иначе все узнают о твоём положении. Представь, сколько разных слухов поползет: сама знаменитость учится среди них… Наверняка он благодаря своим связям такое уважение заслужил… — Иван прервался на тяжёлый хрип и сильнее вцепился ногтями в кисть Фёдора, который ещё больше сжал пальцы на его позвоночнике. Достоевский будто сильно задумался над этим, прикусив изнутри уголок губ и нервно отвернувшись в сторону. Ощутив, что Тургенев начал конкретно брыкаться и почти до крови царапать его руку, он разжал пальцы и этой же рукой провёл по своим волосам, тяжело вздохнув. Иван, потирая шею, довольно улыбался во все тридцать два, предполагая, что Фёдор всё же согласится на его небольшую сделку. И не прогадал. Достоевский тогда сквозь зубы произнёс, что согласен, с отвращением пожав на радостях вытянутую Тургеневым руку. Когда же это существо, почему-то называющее себя человеком, наконец покинуло его, Фёдор незаметно усмехнулся сквозь закрывающие лицо чёрные пряди волос. На следующее утро Фёдор шёл от станции метро к консерватории, время от времени ёжась от холода в своем черном пальто и отрывисто выдыхая изо рта пар. Поправляя свою белоснежную ушанку на голове, он услышал, как сзади стремительно приближаются скрипучие шаги. Фёдор снисходительно улыбнулся — наконец-то это человекоподобное создание его догнало. Достоевский был абсолютно готов и спокоен, когда его схватили за воротник пальто и затянули в какой-то переулок, довольно сильно приложив спиной к стене. Серые глаза смотрели со всепоглощающей ненавистью, пока рука с силой сворачивала в кулаке пальто Фёдора, и казалось, что вот-вот порвёт его. — Ты жалкая, мерзкая крыса, Достоевский, — Тургенев словно плевался ядом, с трудом проговаривая слова, готовый уже вцепиться в глотку прижатому к стене, но снисходительно усмехающемуся Фёдору, который даже рук не поднял, чтобы оттолкнуть от себя парня. — Ты нахрена это сделал, а? Меня же теперь турнуть могут, ёбнутый ты придурок. Достоевский лишь приподнял бровь, дотянувшись рукой до ушанки, снова спадающей ему на глаза. — Совершенно не понимаю, о чём ты говоришь. — Да ну?! Хочешь сказать, что это не ты слил те сраные фотографии?! — Иван, срываясь на крик, ещё раз приложил Фёдора к каменной стене, отчего парень недовольно поморщился. Ну это уже, вообще-то, было больно. Тургенев не ожидал, что Достоевский окажет сопротивление и сильно лягнёт его коленом в живот, попав, кажется, прямо по печени. Иван сразу же отпустил парня и, схватившись за ушибленное место, повалился на землю, еле слышно матеря Фёдора. Достоевский отступил от стены и начал отряхиваться от пыли, наблюдая за безуспешно пытающимся подняться на ноги Тургеневым. — Успокойся и включи хотя бы ненадолго свой мозг, если такая вещь у тебя вдруг имеется, — Фёдор не спеша подошёл к Ивану и наступил своим каблуком сапога прямо тому на ладонь, неглубоко проткнув кожу, отчего Тургенев приглушённо вскрикнул. — Ты реально думал, что я откажусь от всего, что заработал честным путем, и передам это тебе? Да ты действительно болван, раз допускал факт того, что шантажировав меня моим же положением, смог бы чего-то добиться. Заметив, что Ваня уже отошёл от удара и собирается нанести свой, Достоевский, чуть замахнувшись другой ногой, снова пнул лежащего на земле по боку, из-за чего переулок оглушило пронзительным воплем. — Да хватит меня избивать уже! — Ныл Тургенев, прижимая свободную руку к месту удара. — А что такое? Неужели больно? — Фёдор, наслаждаясь его страданиями, присел рядом на корточки, переместив центр тяжести на носок сапога. — Так вот знай, что Гончарову было намного больнее, пока компания придурков с тобой во главе избивала его в нашем туалете. Вы даже не заметили, что я сделал пару снимков из приоткрытой двери, настолько наслаждались своим занятием, — Голос Достоевского понизился до пробирающего до костей шёпота. Фёдор зарылся ледяными пальцами в тёмные волосы Ивана и потянул их, вынуждая Тургенева поднять голову и посмотреть на него. Из его носа текло ручьём, бисеринки пота скопились в складках на лбу и даже стекали по вискам. Мерзкое зрелище. — Я всё равно расскажу всем о тебе, ублюдок. Хрен тебе это с рук сойдёт, — Утробно рычал Иван, исказив губы в угрожающем оскале. — Мне уже всё сошло с рук, — Достоевский, будто испытав сильнейшее отвращение, оттолкнул от себя голову Тургенева и, опершись руками о колени, встал в полный рост, — Полежи пока тут и подумай о своем поведении, если сможешь. Вдруг Фёдор услышал, как позади него скрипнул снег. Он медленно обернулся и встретился с испуганным взглядом девушки, чьи рыжие волосы торчали из-под вязаной серой шапки, а рука прикрывала рот, в ужасе раскрывшийся. Девчонка, резко дёрнувшись, кинулась бежать в сторону консерватории, пока Достоевский выходил из переулка и провожал её довольным взглядом. — Ты гляди-ка, похоже нас с тобой нагло подслушали, — Улыбнулся Фёдор, вновь посмотрев на Тургенева, который каким-то образом всё же поднялся на ноги, опершись кровоточащей рукой о стену. В этот день к Достоевскому никто не подходил, каждый старался отойти от него, если вдруг Фёдор оказывался в радиусе от пяти метров и меньше. Его одногруппники и даже некоторые студенты с других факультетов отныне стали опасаться его, словно пламени огня, что невероятно льстило Достоевскому. Он заслужил уважение абсолютно всех людей в консерватории. А вот Тургенева никто и никогда больше не увидел в её стенах.

***

С тех пор прошел почти целый год. Достоевского так сильно, как в первое время после инцидента, бояться перестали, просто смекнули, что лучше почём зря к нему не лезть, а так с ним даже разговаривать, оказывается, можно. Первым попробовать это дело рискнул тот самый Гончаров Иван, подкараулив однажды Фёдора на выходе из консерватории и скомкано поблагодарив за то, что раскрыл всем такую личность, как Тургенев, и тем самым наказал его. Гончаров тогда ещё долгое время бегал за Достоевским хвостиком: то дверь придержит, то готовый музыкальный диктант втихоря подсунет (откуда Гончаров брал задания для старшего курса, Фёдор толком не разобрался), однажды даже кофе купил, как обычно встречая Достоевского утром перед дверьми в консерваторию. — Я не знал, какой твой любимый, и-извини, — Иван тогда со смущённой улыбкой протянул стаканчик Фёдору, который сначала подозрительно нахмурился, но после всё же принял горячий напиток в руки и отпил его. На вкус не так ужасно, как могло бы быть. — Пошли. Здесь слишком холодно даже с кофе, — Равнодушно бросил Достоевский и, кивнув в сторону заведения, направился к дверям, пока Гончаров бросился за ним, счастливо улыбаясь. Раздражал ли Ваня Фёдора? Возможно в первое время даже очень. Но потом он как-то привык к этому пока ещё первокурснику, но обусловился, что не нужно постоянно за ним бегать, как послушный раб за своим хозяином. На самом деле вышло даже довольно удачно, ведь одним выстрелом он убил не одного, а сразу двух зайцев: избавившись от одного премерзкого отброса общества, он обрёл преданного щенка, готового совершенно на всё, чего бы не пожелал Достоевский. И даже сейчас, пока Фёдор шёл от станции метро, рядом с ним вышагивал Ваня, пытаясь вывести друга на диалог. На самом деле, Достоевский сам толком не понимал, в каких они с Гончаровым состоят отношениях, но раз тот считает их друзьями, то пускай будет так. Без разницы, в принципе. — Выглядишь уставшим. Снова занимался всю ночь? — Заботливо поинтересовался Гончаров, чуть повернув голову в сторону Фёдора. Тот, свернув вместе с попутчиком за угол, устало протёр лицо, задержав пальцы на переносице и помассировав её. — Появилась одна… небольшая проблема, — Ага, и эта небольшая, в метр восемьдесят, проблема благополучно отсыпается у них дома, забив на первую пару, кажется, английского. Гоголю хватило одной чашки чая и буквально пяти минут, чтобы начать вырубаться. Фёдор тогда отправил его в гостиную (пока Коля не растёкся лужицей прямо на столе), слушая сонное бормотание о благодарности и провожая парня прямо до дивана. Наблюдая за спящим Гоголем, Достоевский все больше убеждался в том, что перед ним далеко не самый обычный человек. Есть в нём что-то, что он пытается утаить, тщательно прикрывшись за этим глупым клоунским гримом, а после того вечернего разговора, из-за которого у Коли наверняка и случился кошмар, Фёдор понял, в какую сторону нужно копать. И если Гоголь надеялся, что Достоевский не заметил его нарастающую панику в голосе, то это было совершенно не так. Фёдор заметил абсолютно всё. — Ну, что бы то ни было, я уверен, что ты справишься, — Гончаров потянулся было по-дружески похлопать Достоевского по плечу, но вовремя остановился — Фёдор не любит излишней тактильности. Благо это Ваня успел выяснить уже давно. Юноши, больше не проронив ни слова друг другу, наконец дошли до консерватории. Около входа в вуз повсюду сновали студенты, кто с толстыми дипломатами для нот, кто с футлярами для инструментов за спинами, кто вообще налегке. Гончаров обучался на фортепианном факультете, поэтому никаких проблем с транспортировкой инструмента у него возникнуть не могло, а вот Достоевский нёс в руке огромный футляр с виолончелью внутри. Ваня даже пару раз предлагал понести его вместо Фёдора, но тот даже не отвечал на такое предложение, покрепче обхватывая пальцами ручки сумки. В консерватории уже стоял шум разыгрывающихся студентов и неразборчивые разговоры отовсюду. Гончаров по-быстрому попрощался с Достоевским и, дождавшись утвердительного кивка, поспешил к лестнице. Фёдор же, не теряя времени, направился к Малому залу, где должен пройти урок вместе с его ансамблем. В этот день Достоевский твёрдо решил добиться от остальных участников конкретного расписания их репетиций. И если же они до сих пор не составили его, то пусть ищут нового музыканта на виолончель. Фёдор прекрасно понимает, что им придется дать ему внятный ответ, ибо никто не захочет лишиться такого музыканта, как он.

***

Гоголь осознал, что это громкое жужжание у него над ухом издает вовсе не майский жук, а что-то покрупнее и намного тяжелее, ибо это самое «что-то» больно свалилось прямо ему на грудь. Коля в миг раскрыл глаза и тихо прошипел, потирая ушибленное место и натыкаясь рукой на свой же телефон, на экране которого высветилось 10:00 утра. Гоголь, отключив будильник, положил телефон обратно на спинку дивана и прикрыл тыльной стороной ладони глаза, тяжело вздыхая. Что ж, стоит ли назвать успехом то, что после чаепития с Фёдором ему не снилось ровным счётом ничего? Только под конец он как будто бы наблюдал из какого-то деревянного окна за ночным пейзажем деревни, пока вокруг него на ветру развевались кружевные занавески, стрекотали сверчки и жужжали ночные жуки. Хотя, как оказалось, не жуки это были вовсе. Коля, прокряхтев как старый и болезненный дед, поднялся с дивана, хрустя позвонками шеи и спины, схватившись за бока и чуть прогнувшись назад. Пару английского он благополучно проспал, а вот за прогул истории российского театра его могут нехило так выебать, поэтому ему, по-хорошему, начать бы собираться уже пора. Гоголь доковылял до ванной и уставился на себя через зеркало. Он клянётся, что внутри чувствует себя абсолютно так же, как выглядит снаружи: распущенные и растрёпанные во все стороны белые волосы, выступившие синяки под покрасневшими глазами, у него даже, оказывается, щетина немного виднеется. Коля попробовал ярко улыбнуться своему отражению, но тут же вернул прежнее лицо. Эта гримаса была больше похожа на инсульт. Превознемогая сон, он всё же смог умыться и побриться, и уже расчесывая волосы и заплетая излюбленную косу, чувствовал себя более или менее живым человеком. Стоя на кухне, Коля заметил, что на столе, в некогда пустой корзинке, теперь лежало печенье, внутри которого виднелись кусочки шоколада. Быстро сварганив себе чай и закусив содержимым корзинки, Гоголь спешно начал собираться в институт. Нацепив на себя первую попавшуюся белую рубашку и свободные черные брюки, прихватив уже собранную сумку, он выбежал из квартиры, предварительно повесив на плечо ещё и тёмно-серую джинсовую куртку. До вуза он добрался довольно быстро, даже на пару не опоздал, промчавшись по всему этажу и вбежав в аудиторию даже раньше преподавателя. Гоголь поднялся на своё место и только тогда смог нормально отдышаться, изредка посмеиваясь из-за пережитого адреналина и доставая из сумки объемный учебник. — Что, смешно тебе в первые дни пары прогуливать? — Рядом приземлился Анненков, недовольно буравя взглядом Колю. — Да ладно тебе, Смирнова меня прикроет всё равно. Так ведь, свет очей моих? — Прерываясь из-за тяжёлого дыхания, с улыбкой произнес Коля, закидывая голову назад, чтобы видеть их старосту, что-то быстро печатающую в телефоне. — Это, между прочим, был первый и последний раз, Гоголь. Иначе ты на шею сядешь, — Саша на миг отвлеклась от экрана, чтобы кинуть нахмуренный взгляд на одногруппника, и вновь уткнулась в свой гаджет. — Спасибо, Саша, ты как всегда прекрасна, — Коля подмигнул девушке и вернул голову в прежнее положение. — Хреново, кстати, выглядишь. А нам сегодня роли разбирать и репетицию устраивать. Всех голосовавших за тебя своим таблом распугаешь, — А Анненков всё ворчал и ворчал. Ну что за пессимизм в начале дня? — Не бурчи-и, Паша, всё будет в полном ажуре, я тебе гарантирую, — Даже не смотря на парня заверил Гоголь, сосредоточенно ковыряя корешок старинной книги. Двери в аудиторию вновь открылись, и наконец к ним вошла среднего возраста женщина, с квадратными очками на носу и кудрявой рыжей шевелюрой. Началась одна из самых скучнейших пар во всём обучении. Кое-как пережив эти полтора часа и неразборчивым почерком записав примерное содержание лекции, Коля вымученно поднялся с места, терпеливо ожидая, пока то же самое сделает Анненков, и вместе с ним направился на следующую пару, ещё более отвратительную, чем предыдущая. Философия. Страшный сон большинства студентов. И если в том году учащиеся и могли подискутировать о чем-либо с преподавателем, то сейчас этого сделать уже не получится. Заменили бывшего профессора на какого-то чопорного зануду из прошлого века, который, по слухам, ещё и заядлый сексист, коего поискать надо. Коля уверен, что он будет тем избранным, который или доведет до нервного срыва этого философа, или докажет, что всё то, о чем он говорит — полный бред и бесполезнейшая информация на свете. Но второй вариант развития событий уж слишком маловероятен. Гоголь усиленно пытался вслушаться в содержание лекции, честно, но если ты просто не понимаешь, для чего тебе вообще сдались основные проблемы и направления философии, в частности дуализм Рене Декарта, то ты никогда не поймёшь ничего из того, что пытается донести профессор. — Ты понимаешь что-нибудь? — Анненков, не отрывая взгляда от преподавателя, чуть повернул голову к Гоголю. — Неа, — На грани слышимости, но довольно задорно отозвался Коля, подперев щёку ладонью и наблюдая за мужчиной в довольно пожилом возрасте с лысиной на голове, который, активно жестикулируя, что-то вещал о ненадежности эмпирического опыта, мистических знаний и о сомнениях, как об основе рационалистического метода познания. Чем бы это не являлось. Наконец-то заняться хоть каким-то делом Гоголь смог только после трёх часов дня, когда у них началась практика актерского мастерства в их небольшом зале. Мори, с никому не заметной гордостью в глазах, наблюдал, как его студенты самостоятельно обсуждали возможный сюжет их будущей постановки, распределяя оставшиеся роли и назначая ответственных за костюмы, грим, декорации, звук и сценарий. Сложив руки на груди, Огай сидел в кресле в первом ряду прямо перед сценой и довольно улыбался, пока внезапно на соседнее место кто-то с размаху не приземлился. — Что, шикарные мы актеры и организаторы, а? — Коля хитро ухмыльнулся, заглядывая в тёмные глаза напротив. — И не говори, как же быстро растут чужие дети… — Хмыкнул Мори и снова посмотрел на сцену, где Смирнова с особой остервенелостью повторяла кому-то его обязанности, — Полагаю, тебе уже главную роль выделили. Почему же ты не обсуждаешь со всеми сценарий постановки? — А, да за один день все равно полностью его написать невозможно. Там сейчас… — Коля неопределенно махнул рукой, — …Так, наброски обсуждают. — Создаётся впечатление, что тебе абсолютно всё равно, что играть. — Всё может быть, — Гоголь пожал плечами и тоже повернул голову к сцене. Во всём зале только она освещалась теплым жёлтым светом, всё же остальное пространство было полностью окутано тьмой, поэтому парень и не заметил, как Мори задумчиво задержал на нём взгляд, чуть нахмурив чёрные брови. — Гоголь! А ну иди сюда, хватит штаны просиживать! — Недовольно крикнула Саша, уткнув руку со скомканной бумагой в бок и пытаясь разглядеть белоснежную макушку в абсолютной темноте. — Уже бегу, ненаглядная! — Коля подорвался с места и, подтянувшись на руках, залез на сцену, подбежав к своей группе. — Значит так, вот это тебе нужно выучить желательно до завтра, — Староста протянула ему ту самую уже помятую бумажку, на которой, оказывается, было напечатано стихотворение. Коля осмотрел напечатанный текст: кое-где виднелись карандашные записи с правками и подписями «массовка», «Гоголь» и ещё несколькими фамилиями. Парень кивнул самому себе и аккуратно сложил листок, спрятав его в задний карман. — Ну допустим. А суть вообще в чём будет? — Я предлагаю создать что-то вроде циркового выступления, где ты сыграешь самого́ Енгибарова, — Вперёд из толпы вышла практически такая же высокая, как и Гоголь, девушка с волосами яркого цвета корицы и пронзительными изумрудными глазами, — Задействована абсолютно вся группа, но ключевой фигурой являешься именно ты. Так что уж не просри такую возможность, я прошу. — Ух, какая ты серьёзная, Поль, — Восторженно улыбнулся Коля, подойдя ближе к девушке, — Ты даже практически без акцента стала говорить, поздравляю. — Заканчивай с этой хернёй и займись уже делом, — Гарсиа впечатала ещё один листок прямо в лицо Гоголю. Рассмеявшись, парень отлепил бумагу от себя и, даже не читая, также свернул и убрал в карман, пока девушка подошла к столу и подозвала к себе остальных ребят. — А что мне сейчас делать-то нужно? — Коля подошёл к собравшейся вокруг стола группе и наклонил голову прямо к лицу Полины, из-за чего та недовольно сморщилась и, взяв Гоголя за челюсть, отвернула его морду от себя. — Сейчас ты внимательно читаешь всё то, что мы с Сашей написали, и учишь свои слова. Остальное пока тебя не касается. Так, Дим, тебе нужно найти кого-то ещё, ответственного за звук… — Дальше Коля слушать не стал и тихо отошёл к стулу, одиноко стоящему в углу. Присев и рассматривая немного видоизменённое стихотворение, он изредка посматривал на некоторых начинающих бродить по сцене с листами в руках людей. Как-то тут чересчур скучно и нервно стало. Ну нет, так не пойдет. Вдруг Гоголь, встав в полный рост прямо на стуле, громко прокашлялся в подставленный кулак, привлекая к себе внимание. Дождавшись, пока все сосредоточатся только на нём, он принялся читать: — Шут… был вор, он воровал минуты… — Oh mon Dieu… — Тяжело вздохнув, Полина присела на край стола и хлопнула ладонью себя по лбу. — …грустные минуты тут и там. Неулыбчив и негромок будто — это не положено шутам… Так, Паша, твоя очередь, — Быстро выйдя из роли, Коля указал пальцем на улыбающегося Анненкова в противоположной стороне сцены, а тот, быстро сориентировавшись, сразу нашёл нужные слова. — В светлом цирке между номерами, незаметно… тихо… налегке появлялся клоун между нами… иногда в дурацком колпаке… Так, перехватывая роль читающего, актерский состав прочитал стихотворение, пока Смирнова и Гарсиа что-то записывали у себя в блокнотах по ходу всей первой репетиции.

***

В шесть наконец закончился учебный день. Сегодня даже раньше, чем могло бы быть. Коля выходил из института будучи в довольно хорошем расположении духа. А как его сегодня все поддержали на репетиции? Да он же мистер «Звезда дня сегодняшнего и наверняка последующих». Гоголь собирался уже покинуть заведение, как его вдруг окликнули два женских голоса, обладательницы которых тут же оказались рядом. — Эй, неплохо выступил сегодня, клоун, — Смирнова легонько стукнула парня по плечу, задирая наверх голову и отвечая своей улыбкой на Колину. — Не думала, что скажу это, но согласна, ты даже нам помог кое в чём, — Гарсиа поравнялась с подругой, словно по привычке обняв ее за талию. — Всегда пожалуйста, дамы, — Коля немного поклонился девушкам и, кивнув в знак прощания, покинул институт. Размышляя, добраться до дома на метро или с пересадками на автобусе, Гоголь внезапно ощутил вибрацию у себя в кармане. Достав и разблокировав телефон, Коля впал в ступор, когда наконец прочитал имя отправителя сообщения.

[Матушка]: Привет, Коль. Не занят?

Парень остановился прямо посреди двора, пустыми глазами сверля экран телефона. Месяц уже прошел, а она только решила ему написать. Неужели случилось чего? Что-то с девочками?

[Коля]: Привет. Что-то произошло? Что с мелкими?

[Матушка]: Всё в порядке с ними. Ничего такого, просто мы гуляли неподалеку от твоего института и подумали, что можно было бы встретиться. Ты всё ещё там?

Гоголь недоверчиво хмыкнул, двигаясь на выход со двора заведения. Далеко же они забрались погулять… Ну да это неважно. Важно, что он наконец сможет увидеть своих сестёр и мать. Наверное. Но думать над этим как-то не хочется, поэтому Коля, разумеется, соглашается.

[Коля]: У меня только занятия закончились. Где вы сейчас?

[Матушка]: Да вот вдоль бульвара в твою сторону движемся. Можешь прямо к нам навстречу подойти.

[Коля]: Понял, скоро буду

И под «скоро буду» Гоголь действительно имел в виду, что в течение трёх-пяти минут он уже доберётся до назначенного места. В груди громко колотилось сердце от нетерпения перед предстоящей встречей, на лице играла радостная улыбка, из-за которой на него оборачивались люди, глядя как на душевнобольного, но Коле было откровенно плевать, что о нём думают в данный момент. Некоторым он даже в ответ подмигивал, чуть ли до инфаркта не доводя на радость себе любимому. До нужного небольшого сквера он добрался с поразительной скоростью. Вечернее, но всё ещё яркое солнце нещадно палило, из-за чего Гоголь расстегнул уже вторую пуговицу на рубашке и запихнул джинсовую куртку в свою сумку. Подняв глаза, он заметил, как издалека к нему приближается женщина, держа с обеих сторон маленьких девочек за руки, пока те о чем-то оживлённо переговаривались. Коля замер, приоткрыв рот и чуть приподняв уголки губ. Ему казалось, что его и без того беспокойное сердце вот-вот пробьет ему грудь и выскочит наружу, когда эти самые девочки его наконец заметили. Кажется, что весь город слышал этот радостный девчачий визг, который издали две прелестные особы, прежде чем со всех ног броситься к своему старшему брату. Гоголь же, присев на корточки, широко расставил в стороны руки, приготовясь принять весь удар безудержной радости сестёр на себя. Девочки накинулись на брата — одна вцепилась ему в шею, а вторая уткнулась в грудь, чуть ли не повалив парня прямо на асфальт. Гоголь крепко прижал к себе обеих и зажмурился, пока те не прекращали смеяться и сильнее сжимать в объятиях брата. — Лиза, ты меня… Сейчас задушишь… — Смеясь прохрипел Коля, но попытки оттолкнуть сестру не предпринял. Он что, идиот, чтобы такое сделать? — Я как бы соскучилась. Имею право повисеть на тебе. — И я, вообще-то, тоже, — Подала голос Аня, наконец отпрянув от груди Коли. Она хотела было что-то ещё сказать, но вдруг пустила короткий кашель, прикрыв ладонью рот. — Эй, ты чего? Всё в норме? — Гоголь немного насторожился, придерживая за талию Лизу и обеспокоенно разглядывая младшую из сестёр. — Да, всё… в порядке… — Аня вновь залилась кашлем, но теперь ещё более сильным, чем ранее. Коля быстро придвинулся к ней и сильно занервничал: — Лиза, где ингалятор?! Срочно дай мне его! Но вдруг к ним наконец подошла их мать, также присев перед детьми и всовывая дочери в рот спасительный ингалятор, доставляя лёгким Ани необходимые лекарства. Когда девочка наконец смогла нормально дышать и повалилась на брата, держась за его колени, Мария строго сказала: — Ну вот сколько раз я тебе говорила не бегать? Здесь так пыльно, знаешь ведь… — Вы же говорили, что приступы сократились? — Внезапно строго перебил мать Коля, наперекор словам заботливо гладя по голове сестру. — Так и есть. Но ты ведь знаешь, как она переносит пыль. А здесь ещё такая внезапная нагрузка… — Женщина нежно огладила по щекам дочь, которая приподняла лицо и несмело улыбнулась. — Всё уже хорошо, правда. Я больше так не буду делать. Лиза помогла сестре подняться на ноги, отряхивая её белое платьице от грязи, пока Коля и Мария наблюдали за ними. — Ты точно уверена, что с ней всё в порядке? — Точно. Постарайся поверить мне. О, ну с этим, конечно, будут большие проблемы, матушка, но сейчас они пришли не отношения выяснять, а практически всей семьёй прогуляться по городу, пусть даже и с таким не очень позитивным началом. В итоге им таки удалось провести вечер в довольно хорошей, давно забытой семейной обстановке. Сёстры эксплуатировали Колю, как могли, по очереди седлая его шею и потом же возмущаясь, что им слишком высоко и страшно. Гоголи пешком дошли до парка и нарезали круги по нему, пока на улице совсем не стемнело. Аня и Лиза садились в вызванное матерью такси будучи невероятно сонными, но зато с расписным аквагримом на лицах и выигранным Колей в тире плюшевым медведем. Парень, сухо попрощавшись с Марией, собирался уже закрыть дверь машины, но женщина вдруг выставила вперёд руку, беспокойно смотря в глаза сыну. — Мы д-довольно неплохо провели время вместе, тебе не кажется? — Мария попыталась улыбнуться, но было видно, что она едва сдерживает слёзы и через силу пытается звучать радостно. — Да, мам, мне и девочкам всё понравилось, — Коля улыбнулся ей в ответ, взяв ее руку в свою и проведя по ладони большим пальцем. Мария сразу оживилась и уже более радостно произнесла: — Прав…? То есть да, конечно! Они давно тебя не видели и вон как измотались за день с тобой, без задних ног теперь дрыхнут… — Женщина еле слышно всхлипнула и на мгновенье обернулась на спящих дочерей, — Может… Может как-нибудь повторим? Мы правда все скучаем по тебе. И твой отец тоже, — Взгляд Марии метался между отчаянием и надеждой, неосознанно вставляя в сердце Коли миллионы острых игл, заставляя обливаться кровью. — Конечно. Как будет время, можете даже папу позвать с собой, — Гоголь продолжал улыбаться, а после его мать решительно кивнула и самостоятельно закрыла дверь. Как только машина скрылась из виду, от улыбки на его лице не осталось и следа. Коля провёл двумя руками сверху вниз по лицу и, задержав их на шее, откинул голову к небу, разглядывая мерцающих светлячков на нём. Он ещё точно не знал, но ему казалось, что всё медленно, но верно катится в далёкие ебеня. И вроде бы ничего такого не происходит и идёт своим чередом, но на душе как будто бы всё тлеет и оставляет за собой лишь чёрные угольки. Скоро что-то должно грести, остаётся только надеяться, что это «что-то» не сломает его окончательно.

***

Достоевский стоял около входа в консерваторию и терпеливо ждал такси, прислонившись к стене и положив рядом чехол от виолончели. Сегодня он добился составленного расписания репетиций и был доволен, как никогда. Наконец-то он сможет заниматься в помещении с хорошей акустикой, а не в тесной комнате. Вдруг подъехала, кажется, нужная ему красная машина, и Фёдор, взяв инструмент, не теряя времени направился к ней. Уже сев на заднее сидение такси и уточнив адрес, Достоевский хотел было надеть наушники, как внезапно заметил в окне знакомую фигуру, одиноко бредущую вдоль улицы, повесив голову. Фёдор попросил таксиста подождать минуту и стал наблюдать за Гоголем, откровенно не понимая, какого дьявола этот тип здесь делает. Но Коля, похоже, идёт не на остановку и не к месту встречи с такси, а ближайшая станция метро вообще в противоположной стороне. Выходит, он что, на своих двоих собрался до их квартиры дойти? Это что же такое могло произойти, что он настолько отчаялся? Достоевский, нервно вздохнув, попросил водителя подождать ещё пару минут и вышел из машины, догоняя Гоголя. — Эй, парень, ты что вообще здесь забыл? Да ещё и в такое время, — Фёдор встал перед Колей, преградив тому путь. Гоголь медленно поднял голову и сначала даже не понял, кто вообще сейчас перед ним, зато Достоевский очень хорошо разглядел покрасневшие глаза, но тактично промолчал. — Федь?.. Ты чё тут делаешь? — Тихо прохрипел Коля, сощурившись и вытянув лицо к Достоевскому, как бы вглядываясь. — Я-то? Я учусь здесь, — Фёдор указал рукой за спину Гоголя на довольно старинное светлое здание на противоположной стороне улицы. Коля, расфокусировано поморгав, медленно обернулся и понятливо промычал, почесав пальцами висок. — В общем так, меня такси ждёт, ты едешь со мной? Гоголь кивнул и, еле передвигая ногами, поплёлся в обратную сторону, пока Достоевского это не достало и он не схватил парня за предплечье, быстро потянув за собой. Усевшись в машину, Фёдор наконец разрешил начать поездку и надел наушники, включая составленный собой плейлист. Коля же, сидя в центре заднего сидения, смотрел тупо перед собой, изредка моргая. Достоевский не задал ему ни единого вопроса, считая, что если Гоголь захочет, то расскажет сам. Однако, так и не дождавшись, пока Коля скажет хоть что-то, парень отвернулся к окну, слушая Gymnopedie no.1 Эрика Сати и медленно погружаясь в сон. Вскоре он очнулся от привалившегося к нему Гоголя, который, похоже, отключился, положив голову Фёдору на плечо. Сначала Достоевский потянулся было спихнуть с себя это недоразумение, но постепенно понял, что Коля, в общем-то, не мешает ему, с ним даже как будто теплее. — Дай мне тоже, пожалуйста, — До уха донёсся практически неслышный жалобный голос, после чего Коля потёрся о подставленное плечо, устроившись поудобнее. Фёдор закатил глаза, но один беспроводной наушник всё же аккуратно засунул в ухо Гоголю, после чего тот удовлетворённо вздохнул, неуверенно обхватив руку Достоевского, обнимая своими двумя, как подушку во сне. Фёдор сначала наблюдал за этими действиями, но потом, снисходительно фыркнув, равнодушно отвернулся к окну, но голову свою он откинул назад, на макушку Коли.