Я полностью в своём уме

Перед глазами абсолютная и непроглядная тьма. Казалось, что даже если протянуть руку, то она исчезнет в этой бездонной черной дыре. Но эта темнота не была пугающей или зловещей, она не внушала ни паники, ни страха, только лишь удивительное спокойствие. Эмоции словно отключились, чувства исчезли, осталась только способность дышать. Да, именно неторопливые вздохи и были слышны, и с каждым вдохом Коля будто погружался в это бесконечное ничего ещё дальше, абсолютно не собираясь уходить. Да и зачем? Здесь нет переживаний, нет проблем и страхов, ставших внезапно постоянными спутниками жизни, уничтожающими её… Радости, правда, здесь не чувствуется тоже, но отсутствие всего негативного сейчас куда больше превалирует, нежели блёклые проблески чего-то хорошего. Но сквозь эту томную, сладкую негу как будто ощущается что-то ещё. Что-то такое далёкое и раньше неизведанное, но одновременно такое тёплое, манящее и родное… Гоголь чувствует, как вокруг постепенно становится светлее. В голову вдруг приходит аналогия с подоженной бумагой, чернеющей из-за обжигающего пламени. Только здесь и сейчас пространство вокруг словно откуда-то из глубин начинает загораться, как будто кто-то неспеша по ту сторону приближается с маленьким белым Солнцем в руках. Коля, закрыв глаза, глубоко вздохнул в последний раз и задержал дыхание, ощущая, как вокруг всё залило ярким белым светом. Пару раз лениво моргнув, Коля приоткрыл глаза. Ясности в них пока ещё не было, лишь мутная пелена из-за недавно завершённого сна, но взгляд сразу же упал куда-то вперёд, чуть скосившись на стену с правой стороны. На ней медным светом отражался узор от кружевных занавесок на окне, а в лучах солнца медленно плыла по воздуху пыль. Гоголь неосознанно улыбнулся, но стоило ему попробовать подвигаться, как он внезапно замер, тут же раскрыв глаза. Теперь ясно ощущалось, что на макушке у него покоится тёплая щека, пока одна рука этого человека свободно расположилась у него на боку, свободно свисая за спиной, а на второй Гоголь лежал головой, причем его собственная рука спокойно обнимала Достоевского за талию. Коля забыл, как дышать. Он боялся шевелиться, стараясь не разбудить Фёдора, чье дыхание щекотало ему чёлку. Гоголь вспомнил все вчерашние события, страдальчески зажмурив глаза, которые, похоже, он больше никогда не рискнёт поднять на своего сожителя. Пролежав так около пяти минут, Коля почувствовал, как Фёдор глубоко и горячо вздохнул, хрипло промычав ему в волосы и зарывшись в них носом, неосознанно потираясь. Гоголь сначала широко раскрыл глаза, а потом стремительно закрыл их, чувствуя, как Достоевский приподнял голову. Коля буквально каждой фиброй своего тела ощущал этот недоуменный взгляд сверху и молился, чтобы музыкант не заметил, что он не спит. Когда Фёдор отодвинулся и как будто начал всматриваться в его лицо, Гоголь старался дышать как можно спокойнее, только бы он не заметил, только бы… — Не спишь ведь. Коля пару секунд посопротивлялся и в итоге замученно выдохнул, поочередно открывая глаза и ожидая увидеть возмущенный темный взгляд. Однако Достоевский смотрел… Обычно. Не было ни гнева, ни раздражения, ни недоумения, только до сих пор сонное и спокойное выражение лица, но Гоголь всё равно попытался что-то объяснить: — Это, Федь, я… В общем… — Боже, избавь меня, — Фёдор, оттолкнувшись рукой от талии Коли и вытащив руку из-под его головы, поднялся с кровати. Взяв в руки в телефон и, видимо, проверив время, Достоевский прошептал себе что-то вроде «Целый день впустую» и прошел на выход из комнаты, бросив, не оборачиваясь: — Сейчас уже четыре вечера. Гоголь, понимая, что на него никто не смотрит, всё равно кивнул головой, задумчиво не отводя взгляда от одной точки. Вообще-то у него смена сегодня в баре, но туда он, разумеется, не пойдёт. Во-первых, голова раскалывается, во-вторых, настроение просто премерзкое, не хотелось бы, чтобы посетители видели его таким. Парень наконец решил подняться с кровати, но тут же опустился обратно, промычав из-за звенящей головной боли и внезапной темноты перед глазами. Зажмурив их, Коля вцепился в свои волосы пальцами, пытаясь сделать хоть что-то, чтобы болезненное ощущение прошло. Но хуже всего было от того, что Гоголю ужасно стыдно. Стыдно перед Фёдором за свое неадекватное поведение. Разделить одно ложе на двоих этой ночью он предложил не потому что ему холодно, а потому что одиноко. Повстречав на вечеринке у Пушкина Сигму, Коля понял, насколько сильно по нему скучал. Потому что Серёжа был когда-то единственным его действительно настоящим другом, который смог бы понять и выслушать. Но стоило их дорогам разойтись, и Гоголь оказался совсем один. Да, у него есть и были семья, сестры, но они не смогли бы оказать ему той поддержки, которая действительно требовалась Коле. Девочки ещё слишком маленькие для этого дерьма, и Гоголь наоборот старается всеми силами оградить их от этого. Мать?.. А что мать? Она же ведь и является одной из причин всего, что происходит с парнем. Так каким образом корень всех бед может стать спасением от них? Коля не знал. И поэтому однажды осознав, что его искренней любовью просто пользуются, он зарёкся никогда больше не проявлять той прежней теплоты по отношению к этой женщине. Ну, или усиленно скрывать это. Когда наваждение потихоньку спало, Гоголь смог подняться с кровати и, опираясь рукой о стену, дойти до кухни. Удивительно быстро зимой вечереет. Казалось бы, вот пару минут назад ещё солнце светило, а теперь уже сумерки за окнами набирают силу. Достоевский колдовал над столешницей, высыпая какой-то порошок в прозрачную кружку, из которой клубился пар. На его плече привычно покоился Рэки, любопытно дёргая носиком, обнюхивая необычный запах, исходящий совсем рядом. Пока Фёдор размешивал порозовевший напиток, Коля тенью прошмыгнул за стол, беря из корзинки песочное печенье и тоскливо откусывая от него. — Не собираешься сегодня на работу идти? — Равнодушно поинтересовался Достоевский, откладывая чайную ложку в сторону и подходя к подоконнику, присаживаясь на стул около еле греющей батареи. Гоголь отрицательно промычал, не решаясь смотреть на Фёдора. К ноге парня вдруг подбежал мышонок, осознав, что у Коли еда поинтереснее будет, и по штанине взобрался на бедро, голодными глазами умоляя хотя бы о маленькой крошке. Гоголь умиленно улыбнулся, протягивая небольшой кусочек Рэки, который стал его грызть прямо сидя на его ноге. — Федь, ты точно не злишься? — На что? — Ну, — Коля, устало подняв голову, встретился с безучастным взглядом Достоевского, — На меня? В смысле, из-за того, что я напросился к тебе и прижимался всю ночь. Наверное, тебе было неприятно, так что я виноват, прости, — Поспешил объясниться Гоголь, когда Фёдор недоуменно приподнял бровь. — Всё нормально. У тебя в последнее время участились случаи стресса, ты начал больше переживать и нервничать. Ещё свою роль действительно сыграл холод в квартире и чувство одиночества, которое явно зарождалось примерно с момента твоего переезда и взяло верх после встречи с, как ты сказал, твоим другом, — Достоевский только пожал плечами, игнорируя выпученные на него светлые глаза. — Люди часто обнимают одеяло или подушку во время сна из-за желания почувствовать хоть кого-то рядом. Это расслабляет и успокаивает. Так что ничего такого не произошло. Да и, к тому же, — Фёдор отпил из кружки лекарство, отворачиваясь и, поставив локоть на подоконник, рассматривая темнеющее небо в окне. — Надо признать, что мне тоже было впервые за долгое время тепло, и сон стал более спокойным. Мы оба в плюсе. Какое-то время на кухне царило полнейшее молчание. Достоевский, высказавшись, меланхолично смотрел в окно, отпивая из кружки, Гоголь же был способен только изредка моргать, переваривая услышанное. Слышно было только как Рэки, которому было откровенно плевать на хозяев, что-то усиленно грыз. Коля прочистил горло и протер лицо ладонью, прижав ее к щеке и поставив руку на стол, отведя взгляд куда-то к духовке. — И давно ты… Заметил всё это? — Нужно быть или слепым, или идиотом, чтобы не заметить такое, — Хмыкнул Фёдор, делая последний глоток и поднимаясь со стула. — Ах да, кстати, — Коля решил пока оставить эту тему и переключиться на кое-что более интригующее. — И почему же ты не говорил, что являешься такой крутой знаменитостью с кучей денег и элитнейшей родословной? Достоевский замер, остановив руку с кружкой на половине пути до полки, и усмехнулся, не поворачивая головы спросив: — Сигма рассказал? — Просто надо быть слепым или идиотом, чтобы не заметить такое. — Зрение у тебя в полном порядке, зачем же ты так строг с собой? — Ладно, да, Сигма рассказал, — Закатил глаза Гоголь, разочаровавшись неудачной попытке отыграться. — Но это не влияет на мое недоумение сей сложившейся ситуацией. Фёдор развернулся к Коле, сложив руки на груди и опираясь поясницей о столешницу. — А зачем тебе нужно было это знать? Гоголь нахмурился, наклонив голову набок: — В смысле «зачем»? — И тут Коля задумался. А правда, для чего ему нужна была эта информация? И каким образом Фёдор рассказал бы об этом? Конечно, обидно, что Достоевский не доверяет ему, как своему другу, но такова уж реальность, таков уж Фёдор. Хоть до сих пор не понятен их статус после всего, что произошло на днях, всё равно становится немного грустно. Но обижаться на это максимально глупо. — Ну, вот видишь, — Хмыкнул Достоевский, заметив замешательство на лице Гоголя. — Что бы изменилось, если бы я рассказал? Разве что размер твоего оригинального юмора и подколок достиг бы размеров Восточной Европы и довел бы меня до могилы или переезда. Коля усмехнулся, но молча согласился с Фёдором. Действительно, после того, как Гоголь узнал этот довольно интересный факт о нём, не поменялось абсолютно ничего. Мнение о Достоевском осталось прежним, но на месте теперь уже закрытых вопросов появился один новый, который Коля задавать не особенно спешит. Однако Фёдор, наблюдая за зависшим юношей, разумеется понял, что того что-то явно интересует, и поэтому, вздохнув, спросил: — Ты что-то ещё узнать хочешь? Гоголь два раза кивнул, прочистив горло и неуверенно потерев нос. — Да, эм… Не подумай, что я как-то хочу докопаться или на что-то намекаю, но… — Коля повернул голову к Достоевскому и их взгляды наконец пересеклись. — Зачем тебе нужно было менять дорогую и, как лично мне кажется, шикарную жизнь на что-то подобное? — Гоголь покрутил головой, указывая на комнату вокруг. Фёдор вновь тяжело вздохнул и закрыл глаза, устало смяв пальцами переносицу. Он знал, что когда-нибудь Коля вспомнит их шахматную игру и до него дойдёт, что Фёдор практически ничего не рассказал ни о себе, ни о его переезде, да практически ни о чём. А когда бы рано или поздно вскрылась частичка его прошлого, то волны вопросов было бы не избежать. Словом, как прямо сейчас. Достоевский не любил говорить о себе. Тут играет роль не столько его откровенная неприязнь к большинству людей в целом, а просто отсутствие чего-то «интересного» в его жизни как раз по их мнению. Предпочтения Фёдора в своём досуге кардинально отличаются от всех остальных, именно поэтому люди во время редкой беседы с ним начинают спрашивать о жизни или детстве, за отсутствием других тем для разговора. Но именно эта тема и является табуированной для Фёдора. Он ненавидит свою семью. Ненавидит свое детство и отрочество. Он находит себя и начинает по-настоящему «жить» лишь тогда, когда покидает родной дом. «Дорогая и шикарная жизнь»? Боже, какой же Гоголь наивный и недальновидный человек, подверженный влиянию отвратительных стереотипов. — Давай как-нибудь потом, — Бросает Достоевский, подходя к погрустневшему Коле. — Не очень люблю говорить о своей семье, знаешь ли, — Парень положил раскрытую ладонь на стол и, дождавшись, пока на нее заберется Рэки, бережно понес мышонка куда-то прочь из кухни, оставляя Гоголя наедине со своими мыслями.

***

Близился конкурс Фёдора. Достоевский и Гоголь, под их ответственность, стали чаще бывать дома на правах «гвоздей программы». Фёдор за скорую зимнюю сессию не переживал, автоматы ему светят если не за все предметы, то за большинство уж точно. Главное сейчас настроить себя на конкурс и подготовиться как следует к встрече с Дазаем, который, скорее всего, в данный момент думает о том же. Для слушающих это будет лишь обычный концерт, на котором они будут отдавать свои голоса тем, кто понравился больше, а для участников это целое противостояние, битва за звание лучшего. Гоголь однажды недоуменно поведал, что музыка — это ведь не спорт. Зачем же соревноваться тогда? В чем смысл? Достоевский тогда только улыбнулся, чем обескуражил Колю, ибо не часто на лице музыканта можно увидеть что-то на самом деле искреннее. А реакция такая была потому, что Фёдор в первое время думал точно так же. Когда в первый раз ему предложили участие в музыкальном конкурсе, он долгое время отказывался. Потому что музыка для него — и есть смысл жизни. Искусство — это такая вещь, в которой он смог познать себя. Оно стало для него спасением, маяком в непроглядной тьме. Но когда музыка становится чем-то, с помощью чего самоутверждаются какие-то конкретные люди?.. По началу это вызывало отторжение, но лишь однажды приняв участие в чем-то подобном, Фёдор понял, что занимаясь своим любимым делом, в котором ты являешься профессионалом, можно не только получить собственное удовлетворение, но и заслужить авторитет среди важных и не очень людей, тем самым самостоятельно проложив себе дорогу в хорошее будущее. Достоевский по-прежнему играл в свое удовольствие, но если все-таки принимал участие в каком-то конкурсе, то все навыки применялись исключительно ради победы над противником. Здесь будет важно качество и мастерство, а о красоте пусть думают уже слушающие. У Коли ситуация была похожей, но не точно такой же. Играть роль на сцене, передавать чувства героя, пряча при этом свои собственные, да так, что ни один зритель ни в жизнь не догадается, что скрывается под маской актера, — вот смысл жизни Гоголя. Дарить людям эмоции и наблюдать за этим невероятно интересно, а правильно подбирать их ещё интереснее. Ведь так Коля может забыть о том, что творится в это же время с ним, а полностью погрузив себя в понимание героя, он перестает волноваться о понимании себя. Так легче жить, легче справиться со всем. Оттуда и «талант». Гоголь напросился на концерт к Фёдору уже давно. Достоевский тогда даже не возражал особенно, напротив, даже позаботился о том, чтобы Коле точно досталось место в огромном помещении театра, где и будет всё проходить. До конкурса оставалась практически ровно неделя. Фёдор, по идее, должен был быть напряжённым, как никогда, но… Он абсолютно спокоен. Даже умиротворённее, чем раньше, когда до концерта было намного больше времени. Он время от времени что-то играет, причем каждый раз что-то новое, из-за чего Гоголь сделал вывод, что произведение, которое будет на конкурсе, он не слышал ещё никогда. Таит-утаивает Достоевский от него эту информацию, ничего необычного. Коля же, изредка повторяя слова уже для своего концерта, пытался сосредоточиться одновременно на себе, игре Фёдора и подозрительному затишью от своей семьи. Пару дней назад он встретил на улице свою мать. Точнее, как «встретил»? Она просто врезалась в него и просто прошла дальше. Не здороваясь, не извиняясь молча ушла, как будто не узнала родного сына. Но Гоголь не знает, хуже то, что она узнала его и специально проигнорировала, или тупо не узнала. Из-за ступора Коля слишком поздно сообразил, что нужно хотя бы окликнуть её, но было поздно. Мария скрылась в бесконечной толпе людей, будто ее и не было. Коля где-то в глубине души словно ощущал, что что-то происходит, если уже не произошло, но старался запихнуть это чувство куда подальше, ссылаясь на постепенно развивающуюся паранойю. Как будто кошмаров и панической атаки ему не хватило. Вдобавок ко всему произошло одно удивительно странное событие — Достоевский и Гоголь стали спать в одной кровати. Это произошло довольно спонтанно, они даже не сговаривались об этом, просто однажды Коля, засидевшись у Фёдора в комнате, пока тот что-то играл на виолончели, постепенно заслушался и уснул прямо в сидячем положении, опираясь спиной о стену. Достоевский тогда сбился, когда сзади послышался звук упавшего на кровать безвольного тела, и, ещё пару минут поиграв, отложил инструмент. Он погасил настольную лампу, погружая комнату во мрак, и лёг рядом, накрываясь одеялом и устало зевая в подушку. Фёдор Колю будить не стал, слишком уж энергозатратно это было бы, вместо этого он спокойно принял свою участь, когда Гоголь подвинулся к нему ближе и, прижавшись, обнял, уткнувшись носом ему в спину. Коля был очень тёплым. Не настолько, чтобы было жарко, а именно настолько чтобы было достаточно комфортно. Но Фёдор не особенно любил, когда кто-то находился у него близко за спиной и вне поле его зрения, так что Достоевский устало перевернулся к Гоголю, так, чтобы Колино дыхание опаляло его ключицы, а рука снова оказалась на боку, обнимая теперь уже спину. Так они и засыпали вдвоём, на утро даже не чувствуя никакой неловкости, словно всё, что происходит, является абсолютно правильным и привычным. Так прошли на удивление спокойные последние дни до самого важного для Фёдора события в этом году — конкурсного выступления на сцене Большого театра. В этот вечер Достоевский надел потрясающий черный пиджак с брюками и идеально выглаженной белоснежной рубашкой, расчесал смольные волосы и использовал самый дорогой парфюм, который у него был. Гоголь старался подобрать образ, который бы более-менее подошел к походу в театр и не сильно контрастировал с образом Достоевского. Поэтому в ход пошла такая же, как у Фёдора, белая рубашка и темно - синие брюки. Пиджак у Коли выглядел, как из задницы, а заранее погладить его он не додумался, так что пришлось идти без него, не забыв, разумеется, привести светлые волосы в порядок и заплести косу. — Не нервничаешь? Юноши сидели в такси, находясь уже на полпути к театру, и единственный, кто испытывал некую тревожность, кажется, был Гоголь. Он, конечно, сам не раз выступал на сцене, но это всё-таки международный конкурс, а не плановый техзачет. Здесь же такая ответственность возлагается тебе на плечи… А Достоевский сидел с лицом лица и, кажется, откровенно скучал. Как будто просто погулять отправился. — Нет. Я не впервые на родео, да и знаю, что выиграю. Зачем понапрасну портить нервную систему бессмысленным переживанием? — Поражаюсь твоей самоуверенностью и манией величия, — Фыркнул Гоголь, коротко усмехнувшись, и повернул голову к Фёдору, флегматично пожавшему плечами. — Я лишь озвучил вполне очевидный факт, — Музыкант неосознанно коснулся зажатого между его ног чехла от виолончели, медленно проведя по нему подушечками пальцев. — Если, что маловероятно, не первое место, то точно в первой тройке. Я даже знаю, кто в таком случае выйдет победителем, — Усмехнулся Достоевский, разглядывая какую-то точку на чехле. — И кто этот мастер? — Ты поймёшь. В это время машина уже подъехала к зданию театра, заезжая на парковку. Машин уже собралось довольно прилично, включая пару штук двухэтажных автобусов, видимо, на которых приехали гости из других городов. Коля хотел было расплатиться, но Достоевский в это время уже перевел деньги таксисту и вышел из машины. Гоголь только закатил глаза, обещая себе в следующий раз уж точно заплатить за двоих. На улице медленно падал пушистый снег, голые ветки деревьев вокруг были украшены жёлтыми и голубыми гирляндами, стараясь придать людям большего новогоднего настроения, а фронтон театра ярко подсвечивался золотым светом, и никакие фонари не нужны были. Коля, шагая рядом с Фёдором, повернул налево, собираясь войти в здание, как вдруг заметил, что Достоевский прошел прямо, минуя театральную площадь. Гоголь недоуменно приподнял бровь и, оглядевшись на двери, стал догонять музыканта, который уже подошел к фонтану и встал прямо перед театром, задумчиво рассматривая здание. В его темных прядях волос, прикрываемых ушанкой, и усталом взгляде глаз отражался яркий свет, пока Фёдор, держа перед собой чехол, всё разглядывал квадригу Аполлона, возвышающуюся над портиком театра. Коля осторожно встал рядом с Достоевским, переведя и свой взгляд вперёд. Юноши какое-то время просто молча стояли перед зданием, рассматривая его и всюду снующих людей, с каждой минутой которых становилось всё больше и больше. Гоголь не знал, что прямо сейчас происходит в голове Фёдора: он собирается с мыслями? Настраивает себя на скорое выступление? Или же стоит без единой мысли, поддавшись какому-то порыву? Хотел бы Коля узнать, что у этого невероятного человека на уме… — Ха, гляди-ка, ЦУМ, — Гоголь заметил очень необычное здание вдалеке, которое как будто было повязано красной лентой, а сверху него красовалась знаменитая табличка из трёх букв. — Мне кажется, чтобы купить там обычный пакет, мне придется продать почку. — На черном рынке больше ценятся печень, роговица глаза или лёгкие. Но если всё-таки хочешь избавиться от почки, то тебе нужно съездить в Анголу или Бразилию, где, скорее всего, сможешь выручить больше денег за органы*, — Произнес Фёдор, вздохнув и засунув одну руку в карман пальто, не отрывая взгляда от театра. Гоголь же, замерев и стерев улыбку с лица, медленно повернулся к Достоевскому, одним лишь выражением лица вопрошая «Какого хера вообще?». — Я даже боюсь спросить, зачем ты узнавал эту информацию. — Для общего развития. Всё, пойдем, оркестр приехал, — Фёдор незамедлительно двинулся ко входу в театр, пока Коля снова отстал, задумавшись, сколько же ещё информации содержит мозг Достоевского. К зданию театра подошла группа из приблизительно двадцати человек, что немного удивило Гоголя, ведь это явно ещё не все. Похоже, его ждёт что-то поистине масштабное. Догнав Фёдора, уже здоровающегося с каким-то высоким юношей без какого-либо футляра с собой, Коля встал за его спиной, как бедный родственник, ожидая, пока его проведут, куда надо. Когда же Достоевский кивнул ему, они оба вошли в практически абсолютно белое помещение и, пройдя через металлоискатели, Коля остановился посреди комнаты, уже восторженно оглядываясь вокруг. — Гардероб на минус первом этаже, оттуда прибьешься к какой-нибудь группе людей и за ними поднимешься в Белое фойе, — Вывел из культурного шока Фёдор, внезапно оказавшись перед Гоголем. — А, ага… Стой, а ты куда? — В репетиционный зал. Мы довольно рано приехали, так что я пойду разыграюсь с оркестром, а у тебя будет время осмотреться. Только, Гоголь, уж пожалуйста, от людей не отбивайся, чтобы мне не пришлось тебя искать где-то в технических помещениях. — Вас понял, — Улыбнулся Гоголь и направился к гардеробу.

***

Коля не знал, сколько уже минут, часов или дней рассматривает одну точку. Красная, словно кровь, стена, украшенная тремя похожими гобеленами, окруженными прямоугольными рамами, зацепила его внимание, как и весь Большой зал императорского фойе. Все помещение было ярко красным, цвета слоновой кости и золотым, отчего глаза невольно разбегались. Гоголь уже забыл, как попал сюда, но, кажется, Фёдор говорил про другое помещение. Будучи здесь впервые, было довольно сложно ориентироваться в столь величественном и поражающем своей красотой здании, передвигаясь лишь с помощью других людей. Но расстались они с Достоевским уже довольно давно, да и людей сначала стало куда больше, а сейчас они стали потихоньку расходиться по своим местам, уходя в партер или поднимаясь на ложу. Оторвавшись от созерцания стены, Коля побродил ещё немного и, наконец, оказался в Белом фойе, куда приходил изначально. Людей здесь уже можно было сосчитать по пальцам, причем некоторые из них имели японскую наружность, а некоторые просто разговаривали на английском языке. Внезапно откуда-то со стороны окон послышался возмущенный мужской возглас, за которым последовала громкая и быстрая брань явно на японском языке, сопровождаемая мелодичным смехом. Гоголь повернул голову к звуку и заметил двух парней, один из которых двумя изящными пальцами упрямо хватался за рыжую прядку волос юноши перед ним, который был намного ниже него самого и яростно пытался отпихнуть надоедливую руку. — Мне сказали, что видели тебя в императорском, так каким образом ты уже оказался здесь? — Сзади послышался голос Фёдора, вдруг оказавшегося прямо за спиной. — Окрылённый невероятными произведениями архитектурного искусства, я смог пробиться сквозь само время и пространство, чтобы… — Короче к людям прибился. — Ну, в целом, да, — Коля, повернувшись к Фёдору, усмехнулся. Знал ли Достоевский, как потрясающе он выглядел в этом костюме? Гоголь невольно засмотрелся на его лицо, лишь изредка на автомате моргая. Фёдор, нахмурившись, хотел спросить, что не так, как вдруг из-за спины Гоголя раздался медленный мужской голос: — Не правда ли потрясающий сегодня вечер, а, Фёдор Михайлович? Достоевский на секунду прикрыл глаза и улыбнулся. Но это не была дружеская улыбка от долгожданной встречи, это был словно дьявольский оскал, не обещающий абсолютно ничего хорошего. — Надо же, ты соизволил выучить мой язык. Тебе понадобился целый год? Теряешь хватку, Дазай, — Фёдор, сложив руки за спиной, обошел ничего не понимающего Гоголя. — Годы, Фёдор, — Вздохнул японец, пожав плечами. — Всё-таки процесс старения я остановить не в силах. Двое музыкантов встали друг напротив друга, внимательно всматриваясь в глаза соперника и обмениваясь приветственным рукопожатием. — И что же ты сегодня приготовил? Твой любимый Шостакович или, быть может, Рахманинов? — Приподняв бровь, обманчиво задумчиво спросил Дазай, засунув руки в карманы черных брюк. — Ах, нет, чувствую, сегодня что-то необычное будет. Боже мой, неужели Сен-Санс? — Наверное, я должен удивиться твоей сообразительности и закрыть глаза на то, что ты сосчитал количество людей и их инструментов в моем оркестре, — Достоевский принял точно такой же погруженный в раздумья вид. — Ну а ты, что же, решил в этот раз выступить соло? И чье же произведение ты решил взять?.. Хм, неужели дорос до «Чардаша» или взял очередное «Время года» у Вивальди? Хотя, постой… Паганини? Ого, я, право, в восхищении, господин Дазай. Коля, подняв брови, в стороне слушал эту битву музыкальных умов. Что ж, похоже именно этот Дазай и составит главную конкуренцию Фёдору, они же как будто только удовольствие получают от своей дуэли, ей-Богу. — Твой дружок тоже внезапно включает гения, чтобы только тебя побесить? — Рядом внезапно раздался хрипловатый голос того рыжего парня, кричащего на Дазая пару минут назад. Коле, повернувшись влево, пришлось чуть наклонить голову вниз, чтобы заглянуть в голубые глаза японца, ибо тот был почти на две головы ниже него самого. — На самом деле нет, но иногда он может ни с того ни с сего выдать на совершенно обычную фразу что-то сверхнеобычное. За это я его и люблю, — Улыбнулся Гоголь, протягивая руку своему новому знакомому. — Коля. — Чуя, рад знакомству, — Парень усмехнулся и ответил на рукопожатие, отвлекаясь на смех Дазая неподалёку. — А ты намного чище на русском говоришь, чем твой друг, — Задумчиво заметил Коля, отходя вместе с Чуей от парочки двух гениев подальше к окну. — Потому что я изучаю русский практически всю жизнь и, плюс, регулярно езжу сюда по обмену, а этот придурок еле как выучил его, только чтобы перед Достоевским выебнуться, — Чуя закатил глаза и присел на подоконник, будучи не особо уверенным, что это разрешено. — На Федю, знаешь ли, довольно трудно впечатление произвести, — Коля усмехнулся и присел рядом, ещё раз оглядывая фойе взглядом. — Ты тоже сегодня выступаешь? — О, нет, я далёк от этого. Но Дазай был слишком настойчив, приглашая меня поддержать его, — Чуя раздражённо выдохнул. — А ты в оркестре Фёдора? Или тоже соло? — Ни то ни другое, — Гоголь, повернувшись лицом к Чуе, откинулся на стену позади себя. — Я тоже в качестве группы поддержки здесь. — Не думал, что у Достоевского могут быть друзья. — Да и вы с Дазаем, кажется, не особенно ладите, — Коля и Чуя одновременно усмехнулись. Вот только Гоголь скрыл за этой непринуждённостью крайнюю задумчивость. Если у Фёдора действительно не могли быть друзья, то кем тогда он ему приходится? Они ни разу не обсуждали их отношения, всё как будто само плыло по течению, но это и раздражало больше всего. И если Коля надеется, что хотя бы что-то значит для Достоевского, то как к этому относится сам Фёдор? Пожалуй, нужно будет всё-таки обговорить этот момент. Но тут отовсюду раздался звук звонка. Один уже не так давно прозвучал, а после третьего в зал уже никого не пустят, значит им пора бы уже поторопиться занять места. К Чуе и Коле подошли их музыкальные друзья, странно переглядываясь между собой. И если рыжего просто бесцеремонно потянули за руки и прижали к себе, что-то ласково щебеча на японском языке в ответ на яростные и злые вопли, то Фёдор, приподняв бровь и проследив за этим, просто подал руку Гоголю. — Можешь уже пройти на свое место. Сначала выступят солисты, потом наша очередь. — Как вы галантны, Фёдор Михайлович, — Коля улыбнулся и принял руку, поднимаясь с подоконника. — А ты сильно будешь злиться, если я достану плакат А ноль с твоей фоткой и буду орать слова поддержки, когда ты выйдешь на сцену? — Я просто затолкаю в тебя октобас и утоплю в фонтане, а в остальном — нет, я буду совершенно спокоен. — О, тогда ладно. — Эй, Коля, ты в партере сидишь? — К ним подошел Чуя, за которым из-за спины теперь напряжённо наблюдала пара карих глаз, сложив руки на груди. — Кажется да, а что? — Пошли вместе, меня уже достала эта шпала со своей прилипчивостью. Гоголь засмеялся, но предложение принял: — Конечно, а то я бы, наверное, потерялся здесь. Федь, удачи тебе там, — Напоследок пожелал Коля, взглядом наполненным поддержкой заглядывая в глаза Достоевского. Тот, усмехнувшись, только кивнул и развернулся, уходя к своему оркестру. Напоследок, когда Гоголь с попутчиком практически вышли из фойе, позади раздался удрученный голос Дазая на своем языке: — «Чу-уя, а ты мне пожелать удачи не хочешь?» — «Катись к чёрту!» — Но, немного помолчав, всё же добавил: — «Удачи, Скумбрия.»

***

Если бы не Чуя, Гоголь так бы и остался посреди зрительного зала с высоко поднятой головой и раскрытым ртом. Было невероятно тяжело не ослепнуть от этого ярчайшего блеска позолоченного убранства зала и огроменной трехъярусной люстры, вокруг которой, на потолке, красовались девять муз. Одёрнутый Чуей, Коля все же смог очнуться и пройти по красному ковру к своему ряду. Оказалось, что они оба сидят на девятом, да ещё соседи, так что, протиснувшись сквозь людей, юноши сели рядом друг с другом на деревянные стулья с красной бархатной обивкой и стали ждать начала концерта. Через буквально пару минут, когда толпа людей заняла свои места, и прозвенел третий звонок, свет в зале начал медленно гаснуть, пока на сцене загорался белый свет прожектора. Под громкие аплодисменты из-за кулис вышел мужчина во фраке, поприветствовавший зрителей и объявивший о начале ежегодного международного музыкального конкурса среди студентов. Оказалось, что голосование зрители будут проводить в онлайн режиме после окончания концерта, и будет это проводиться в нескольких номинациях: лучший солист, дуэт или трио и лучший оркестр. Что-то Гоголю и Чуе подсказывало, что они уже в курсе, за кого собираются голосовать. Ведущий объявил первого участника, его страну, инструмент и произведение. Под аплодисменты на сцене появилась молодая девушка с волнистыми иссиня-черными волосами чуть выше плеч в белом платье с кружевными рукавами. Конкурс начался с Первого Ноктюрна Фредерика Шопена. Гоголь уже слышал это произведение и мог со всей серьёзностью заявить, что эта девушка играет абсолютно так же, как это звучало на записи. Она играла проникновенно, эмоционально время от времени раскачиваясь, словно пропуская звуки рояля через всё своё естество; ее, кажется, серые глаза томно прикрывались, а брови нахмуривались, в зависимости от настроения самих нот. Девушка играла чисто, без единой оплошности и остановки, а может Гоголь просто не замечал этого, что являлось ещё одним доказательством профессионализма в своём деле. Когда музыка переходила на громогласное фортиссимо, все зрители задерживали дыхание и разом почему-то выпрямляли спины, а когда же музыка затихала аж до пиано-пианиссимо, все двигали головы чуть вперёд, как бы стараясь расслышать получше. Девушка играла примерно пять минут, и лишь прозвучал последний тихий аккорд и ее руки плавно опустились на колени, зал вновь разразился громкими аплодисментами, пока пианистка, наконец улыбнувшись, поднялась со специального мягкого стула и поклонилась, под благодарность ведущего уходя за кулисы. Было очень много выступающих, и Коле почему-то казалось, что те произведения, которые они играли, словно «подходили» к каждому человеку. Самая первая девушка была словно олицетворением утончённости и загадочной задумчивости, как и произведение, которое она играла. Или же два близнеца, в дуэте играющие Кампанеллу Паганини. Парень, с такими же золотистыми волосами, как у девушки, потрясающе аккуратно играл на скрипке, словно ведя некий диалог со своей сестрой, в ходе которого они даже успевали переглядываться, вызывая усмешки у зрителей. Лёгкие стаккато сами по себе способствовали появлению улыбки на лице, от этой словно простой и незамысловатой, но в это же время техничной игры обоих. Гоголь так бы и продолжил ассоциировать людей с их исполняемыми произведениями, пока ведущий не объявил «лауреата международного конкурса мировой классической музыки» Осаму Дазая, чье появление вызвало настоящий фурор у всего зала и надменную усмешку у Чуи, в котором, однако, чувствовалась некоторая напряжённость, пока он, так же, как и все, аплодировал ярко ухмыляющемуся Дазаю, вышедшему на сцену. Беспокоится о нём, видать. Коля выловил взгляд Чуи и подбадривающе улыбнулся, получая в ответ кивок и слыша прерывистый вздох. Объявляя «Каприс № 24» Паганини, ведущий, кажется, даже сначала не поверил, что прочитал правильно, из-за чего интерес у Гоголя возрос ещё больше. Коля был абсолютно без понятия, какая музыка бы подошла Дазаю, но то, что он начал играть… Это что-то невероятно сложное, техничное и быстрое. Пальцы Осаму словно парили над струнами скрипки, а смычок двигался с просто невероятной скоростью. Коля честно не понимал, как скрипач не запутался ещё в самом начале. Когда же пошла более спокойная часть, Дазай, нахмурив брови, внимательно следил за своей левой рукой, плавно скользя смычком правой. А дальше пошло настоящее нечто: Гоголь не успевал проанализировать музыку, ибо был в ступоре, как и все в зале, из-за того безумства, что творил Дазай. Иногда казалось, что скрипка играет сама по себе, потому что человек ну не мог исполнять что-то подобное. Кудрявые темные волосы, когда Осаму в порыве эмоций дёргался или покачивал головой, спадали на глаза, но даже это совершенно не мешало ему колдовать своими длинными пальцами над инструментом. Стоило Дазаю сыграть последние ноты и драматично отвести смычок в сторону, встряхивая волосами, как в зале на пару секунд воцарилась гробовая тишина, пока двое юношей в девятом ряду не захлопали в ладоши, а их уже подхватили все остальные. Зрители даже сначала не поняли, что только что произошло, что это за человек перед ними. Дазай только вновь улыбнулся, обнажая ровный ряд зубов, и поклонился. Вот теперь можно было заметить, что у него на смычке порвался волос. Чуя, кажется, выдохнул только сейчас, даже пару раз пустив смешки. — Это было невероятно. Он безумно талантлив, — Прошептал Коля, чуть наклонившись к Чуе. — Он просто выпендрёжник, — Парень фыркнул, пока Осаму, кажется, посмотрел в их сторону и улыбнулся, не сложно догадаться, кому именно. — Но за это я его и люблю. Гоголь улыбнулся, вновь выпрямляясь. После Дазая на сцене появлялись ещё несколько участников: девушка в темно-синем платье и с собранными в хвост каштановыми волосами, исполняющая первую часть Сонаты «Арпеджионе» Франца Шуберта на своем кларнете вместе с аккомпанементом; двое юношей, с виолончелью и за роялем, исполнившие «Ave Maria» авторства Иоганна Себастьяна Баха и Шарля Гуно, заставили некоторых зрителей достать носовые платки и вытереть лица от влаги из-за душераздирающей мелодии, воспроизводимой этими двумя юношами. Много было участников, Гоголь всех и не запомнил, начиная уже немного скучать. Однако как только на сцене вновь появился ведущий и объявил об очереди выступлений оркестров, Коля в миг очнулся, а его сердце забилось в каком-то невероятном темпе в предвкушении скорого появления Фёдора. Но, как оказалось, ждать ещё предстояло долго. На сцене появлялись и исчезали толпы людей со своими инструментами в руках, были прослушаны произведения Иоганнеса Брамса, Людвига Вана Бетховена, Арама Хачатуряна и многих других, но оркестра из России всё не было, из-за чего Гоголь сделал вывод, что они собираются завершать этот концерт и выступать самыми последними. И не прогадал. — И в завершение сегодняшнего вечера хочется пригласить на сцену последних его участников — симфонический оркестр Московской консерватории во главе с дирижёром Антоном Григорьевичем Рубинштейном. Исполняется первый раздел Концерта для виолончели номер один Камиля Сен-Санса «Allegro non troppo». И вновь зал взорвался бурными аплодисментами, под которые на сцене и стали появляться участники оркестра. Людей было очень много, человек двадцать уж точно, чего только стоили скрипачи и виолончелисты, коих было преобладающее количество. Но как только основной состав занял свои места, на сцену вышли двое юношей: первым шёл молодой парень с кудрявыми волосами, держа в руках дирижерскую палочку, а по второму Коля уже успел изрядно соскучиться, гордо улыбаясь, пока парень, неся в руке виолончель, встал рядом с отдельно от всех стоящим стулом и поклонился, и его черные волосы небрежно спали на лицо. Сев на свое место, Фёдор ещё раз убедился в правильной настройке инструмента, расположил его поудобнее и кивнул дирижёру в знак полной готовности. Со взмахом палочки прозвучал первый короткий аккорд, за которым последовала виолончель, играя основной мотив. Достоевский чуть хмурил брови, быстро перебирая пальцами по струнам и внимательно вслушиваясь в мелодию. Это было что-то поистине необычное, мрачное и быстрое. Солируя, его виолончель словно прокладывала путь всем остальным инструментам, включая флейту, словно перекликающую её. Постепенно набирая звук, в полную силу вступили скрипки, а за ними и гобои с фаготами, словно эхо отвечающими на их мелодичный зов. Но главной во всем этом все же оставалась виолончель Фёдора, которая словно была его продолжением, содержала его душу, становясь одним целым с юношей. Достоевский время от времени прикрывал глаза и то чуть наклонял голову ближе к своему инструменту, как бы получше вслушиваясь в него, то откидывал ее назад, пока музыка проходила сквозь всё его тело и долетала до слушающих, завороженно наблюдающих именно за ним. И Коля не был исключением. Он не отводил взгляд от лица Фёдора ни на секунду, то утопая в сверкающих в свете прожектора темных волосах, то задерживаясь на умиротворённом лице, которое то и дело напрягалось от изменчивости настроения музыки и хмурилось. Но всё это как будто показывало, что Достоевский словно был рождён именно ради этих моментов, ради того, чтобы исполнять музыку и полностью растворяться в ней. Он был бесподобен. Прекрасен в этих быстрых движениях пальцев и плавному скольжению смычка по струнам. Само воплощение величественности и некой таинственности, которые так подходили ему. Весь остальной оркестр был словно у него в прямом подчинении, внимательно слушая его и «подпевая», но и не блекнув на фоне его величия. Валторны ярко блестели золотым светом, главная флейта напрямую «следовала» за виолончелью, а за ней и скрипки. Все, абсолютно все ребята в оркестре выкладывались на полную, внимательно слушая себя и друг друга, не совершив ни единой ошибки и осечки. Когда же пошла более спокойная, «лирическая» часть, Фёдор чуть откинул голову назад и закрыл глаза, совершенно не глядя переставляя пальцы. Невооружённым глазом было заметно, как ему самому доставляет удовольствие и непомерное спокойствие эта музыка, Гоголь даже клянётся, что на миг заметил блаженную улыбку на его лице, под самый конец, когда был сыгран последний аккорд и музыка окончательно затихла. Коля самый первый вскочил на ноги и громко захлопал в ладоши, обратив на себя внимание всего зала, который тут же подхватил его настроение и повскакивал со своих мест, аплодируя. Но что более важно — Гоголь смог обратить на себя внимание Достоевского, который, поймав его взгляд, усмехнулся и приподнялся со стула, держа в одной руке гриф виолончели и кланяясь вместе с дирижёром. Долго не стихали бурные овации, не желавшие отпускать так полюбившихся музыкантов, которым, однако, все же пришлось удалиться, а ведущему пришла пора объявить о начале голосования. Мужчина напомнил, что всего можно отдать лишь два голоса на разные номинации, но выбор и Коли, и Чуи, был абсолютно идентичен, даже с условием того, что они не сговаривались, а лишь усмехнулись друг другу, на миг переглянувшись. Чтобы успели проголосовать все, времени на это уделилось достаточно много. Уже сделав свой выбор, Гоголь и Чуя теперь шепотом переговаривались между собой, успев обсудить и концерт, и учебу обоих (из чего стало известно что японец учится в классе международных отношений), и даже фильмы с играми успели затронуть. Во время того, как они спорили, какая часть Сталкера лучше, ведущий вновь вышел на сцену, объявляя о завершении голосования. В воздухе запахло напряжением. Все нервно ожидали итогов, переживая, наверное, даже больше самих участников, которые, кстати говоря, уже столпились за кулисами и также волнительно ожидали результатов. Некоторые уже договаривались, как будут отмечать, наплевав на всё. Фёдор же спокойно стоял в стороне, опершись плечом о колонну, и думал, кто собрал голосов больше — он или Дазай? В победе, как своего оркестра, так и Дазая, он был абсолютно уверен, но ему было интересно, кого же из них двоих зрители полюбили больше. Первыми объявили итоги солистов. Как и ожидал Гоголь, свое почетное третье место заняли двое парней, исполнивших «Ave Maria», второй стала девушка с «Арпеджионе», ну а первым, кто бы мог подумать, стал Осаму Дазай, исполнив абсолютно безупречно одно из самых сложных произведений для скрипки — «Каприс № 24». Вчетвером стоя на сцене и держа в руках бронзовые, серебряную и золотую статуэтки, ребята были невероятно счастливы и довольны собой. Дазай же, отыскав взглядом одни самые родные ему голубые глаза, вдруг подмигнул им и усмехнулся, пока Чуя фыркнул и поощрительно кивнул, внутренне сгорая всем сердцем от гордости. Когда же настала очередь оркестра, Гоголь напрягся всем телом, хотя что-то ему подсказывало, что победителя он уже знает. И действительно, когда Антону Рубинштейну вручали золотую статуэтку за безоговорочную победу в конкурсе оркестров, Коля не понимал лишь то, почему с дирижёром не вышел Фёдор. Он, по мнению Гоголя, как раз и тянул всех за собой, но это не ему, простому смертному, разбираться в этих музыкальных тонкостях. Коля и Чуя вместе покидали зал и, протискиваясь сквозь толпу, сумели добраться до гардероба, даже ничего себе не повредив. Уже стоя на улице, Чуя, закурив сигарету, смог наконец расслабленно выдохнуть. — Такое чувство, будто это я выступал. Устал ужасно. — Не говори, — Коля поправил воротник куртки и вместе с японцем отошёл чуть подальше, дожидаясь Достоевского. — Будете как-нибудь победу отмечать? — Лукаво прищурился Гоголь, посмеиваясь из-за поперхнувшегося дымом Чуи. — Лично я планирую завалиться лечь спать, а эта надоедливая задница пусть делает, что хочет. — «Ну почему же ты так жесток со мной, Чуя?» — «Ох, явился», — Прошептал рыжий, бросая недокуренную сигарету в снег и поворачиваясь назад, встречаясь с чуть ли не вплотную подошедшем Дазаем. — «Я же был бесподобен, согласись», — Усмехнулся Осаму, заключая сонного Чую в объятия, пока тот недовольно пробурчал: — «Мы тут, вообще-то, не одни». И тут Осаму соизволил наконец посмотреть на Гоголя, который тактично отошёл на пару шагов и теперь лишь усмехался этой странной парочке. — Виноват. Мы, кажется, так и не познакомились. Осаму Дазай, — Парень протянул руку, убирая ее со спины Чуи. — Коля. Ничего страшного, времени не было, — Гоголь ответил на приветственный жест, вдруг замечая, как из дверей театра выходит, наконец-то, Фёдор. — Что ж, поздравляю с победой. Поболтал бы ещё, да только мне другого победителя ещё домой везти нужно. До свидания, Дазай. Чуя? — Коля дождался, пока парень оторвёт голову от тела Осаму и пробормочет что-то вроде «Ага, до скорого». — Спасибо и до свидания, Коля, — Дазай на прощание улыбнулся и направился в сторону противоположной парковки, прижимая к себе недовольное рыжее нечто. Гоголь и Достоевский встретились и встали друг напротив друга, пока Коля вдруг не сократил дистанцию и не прижался к Фёдору, обнимая того за спиной. — Это было… Ты был… В общем, слов как-то подобрать цензурных не могу, — Пустил смешок Гоголь, положив щёку Фёдору на плечо. — Считай, что я тебя понял, — Достоевский даже усмехнулся, одной рукой обвивая талию Коли и доводя того этим до ступора. — Спасибо. Но я уже продрог, так что ты не против, если мы пройдем к такси? — Да, кхм, конечно, — Коля сразу же оторвался от Достоевского, и они, храня комфортное молчание, направились к парковке, покидая это потрясающее место, теперь хранящее одно из самых волшебных воспоминаний.

***

— Ты куда это? — Эм, спать?.. — Ты комнату мимо прошел, если вдруг не заметил, — Достоевский закатил глаза и зашёл к себе, призывно оставляя дверь открытой. Гоголь тупо и изредка моргал, замерев посреди коридора с таким же ничего не понимающим Рэки на руках. Коля отпустил мышонка, который тут же побежал куда-то в гостиную, цокая по паркету своими растущими когтями, и неуверенно зашёл к Фёдору, который, уже переодевшись, лежал в кровати и что-то читал. — С чего вдруг ты поборол свой страх тактильности? — Настроение хорошее. Нет, если ты не хочешь, то я, разумеется… — Нет, я иду, — Коля тут же впопыхах выключил свет на кухне и, закрыв за собой дверь, лёг на свое уже привычное место около стены с ковром, даже не зная, стоит ли им поговорить именно сейчас. Но жить в приводящем к тревоге неведении Гоголь более не собирался, нужно было разобраться хотя бы с этим, хоть немного себя успокоив. Плюнув на всё, Коля, не поворачиваясь к Достоевскому, всё-таки решил начать: — Федь, ты можешь мне, наконец, объяснить, кто мы друг на другу? Молчание длилось слишком долго, Фёдор даже страницы перестал перелистывать, недоуменно замерев и повернув голову к Гоголю. Приподняв темную бровь, он рассматривал его спину, не видя, как Колины глаза беспокойно бегают по узору на ковре, а их обладатель уже начал жалеть, что начал этот разговор. — Что? Гоголь прикрыл глаза и устало вздохнул, решая все же повернуться к Фёдору лицом. Тот полулежал, опершись спиной о стену позади и держа в руке книгу, позабыв о ней и внимательно вглядываясь в зелёные глаза. — Просто… Мне известно, что ты пиздец какой нелюдимый человек, что большинство людей тебе просто неинтересны, но я должен кое-что понять, — Коля привстал на кровати и сел, по-турецки сложив ноги. — Ты и меня не переносишь? Достоевский, вздохнув, закрыл книгу и отложил ее на тумбочку. Вот оно что. Кажется, он всё понял. Гоголь просто и так банально боялся стать ненужным. Неужели, именно это когда-то произошло с ним, что отныне ему страшна даже сама мысль, что от него все отвернутся? Недостаток родительского внимания? Предательство близкого человека? Что бы это ни было, но именно оно положило начало формированию новой личности Гоголя, смысл жизни у которой заключался в привлечении к себе как можно большего количества внимания, чтобы только одному не остаться. Неважно, друзья это будут или случайные люди — без них он чувствует себя потерянным и брошенным. Это даже довольно забавно. Если у них действительно было чем-то схожее детство, то, повзрослев, они выросли абсолютно противоположными друг другу. Фёдор возненавидел людей, а Гоголь к ним тянулся. Но, пожалуй, ему нужно будет окончательно в этом убедиться, когда представится такая возможность. — Знаешь, — Туманно начал Достоевский, сложив ладони на груди. — Ты абсолютно правильно сказал — мне действительно неинтересна основная масса людей. Но к моему удивлению, — Фёдор посмотрел на Колю, заинтересованно склонившему голову набок. — Твоя персона вызывает куда меньше раздражения, по сравнению с другими. По ходу того, как в голове Гоголя анализировались эти слова, его губы постепенно растягивались в улыбке, а до этого задумчивый взгляд прояснился и лукаво прищурился. — Это ты так своеобразным образом мне в любви признался? — А ты высокого мнения о себе, я смотрю, — Достоевский усмехнулся и потянулся к лампе. — Но всё-таки скажи прямо: мы друзья? — А сам ты чего хочешь? — Щелчок, и комната погрузилась в темноту. Достоевский, укладываясь на подушку головой, не видел, но чувствовал, как Гоголь тоже прилёг рядом, пытаясь в темноте разглядеть его лицо. — Я хочу, чтобы мы стали ими. Больно понравился ты мне, Федя, — Коля услышал тихий и как будто даже самодовольный смешок Достоевского, за которым последовал уставший вздох и шуршание постельного белья — Фёдор спрятал одну руку под подушку, а второй потрепал Гоголя по волосам, словно грамотно выполнившего команду щенка. — Значит попробуем подружиться. Засыпая, при этом держа за руку Достоевского, Коля был действительно счастлив и спокоен, и даже вновь приснившаяся его копия, предостерегающе глядевшая на него, не помешала ему наконец почувствовать себя нужным человеком. Они с Достоевским действительно как будто стали ближе, становясь не просто сожителями, а близкими друг другу людьми. До концерта Гоголя оставались считанные дни, и все они прошли в согревающей в такие холодные зимние дни обстановке. Парни часто сидели на кухне около батареи под окном и часами разговаривали абсолютно обо всём. Точнее, говорил в основном Коля, Фёдор лишь внимательно слушал весь его сюрреалистичный бред про всевозможные парадоксы, внеземные цивилизации, рассуждения о смысле бытия и даже чёрные анекдоты, медленно попивая горячий чай из кружки и даже время от времени вставляя что-то свое. Гоголь был абсолютно спокоен и в вечер своего выступления, ведь Фёдор дал ему обещание внимательно смотреть на него и не отвлекаться. Все слова были выучены, декорации построены и готовы, звук и свет находились в полном порядке и под контролем, разве что Смирнова всё не могла успокоиться, постоянно подходя ко всем и спрашивая, точно ли всё в порядке. Сцена теперь превратилась в монохромную цирковую арену, на проекторе сзади были изображены зрительские ряды и шатер, из которого на сцену должны выходить артисты и их дрессированные звери, в центр вынесли небольшой выступ, где должен будет стоять Гоголь. Всё было в полной готовности, казалось, что ничего не могло испортить этот вечер. Именно так и думал Коля, крутясь перед огромным зеркалом в своем злосчастном шутовском костюме. Гримеры буквально пару минут назад сделали ему макияж и удалились, чтобы что-то «подправить» в лицах других участников, оставляя Гоголя одного собираться с мыслями. Он же сам буквально кипел от нетерпения выйти на сцену и показать всем, кто тут на самом деле самый талантливый актер во всём вузе. Коля ждал звонка от Саши, которая уже скоро должна будет позвать его за кулисы, поскольку концерт уже пару минут как начался. И телефон действительно зазвонил. Да только звонящим была вовсе не Смирнова. Увидев, кто высветился на экране, Гоголь задержал палец над значком «Принять вызов», сильно нахмурившись, но когда он все же решил снять трубку и поднести телефон к уху, то из его рта вырвалось хриплое и такое недоверчивое: — Пап?..