Я полностью в своём уме

На сцене стоял Огай Мори, торжественно поздравляющий гостей в зале с наступающим Новым Годом и объявляющий о начале концерта его актерской группы. — «Общество, что губит то, чего не понимает». Любопытно и невероятно актуально, не находите? Мои ученики подготовили вам свою интерпретацию этой интереснейшей темы и готовы вам представить её. Профессор объявлял состав участников и руководителей, гости нетерпеливо хлопали в ладоши, студенты, отвечающие за техническое оснащение, нервно ожидали, когда и они смогут вступить в свою роль, а актеры столпились за кулисами вместе с Гарсией, раздающей слова напутствия перед началом шоу. И только один единственный человек сейчас не разделял всеобщего чувства переживания из-за скорого выхода на сцену. Этот человек сидел в гримёрке, на мягком стуле около зеркала, и неосознанно всё крепче сжимал свой телефон, поднесенный к уху, беспокойным взглядом бездумно бегая по стене. — Пап?.. Что случилось? Почему ты..? — Коля, а где ты? — Настороженный мужской раздался из трубки, полностью сбив с толку Гоголя. — Что? В смысле, так я… У меня концерт скоро начнётся. Что происходит? — Коля весь сжался, не понимая, почему ему вдруг звонит отец, которого он не слышал уже так давно. Гоголя откровенно пугал тон отца, как будто бы собирающегося отчитывать его. Так обычно издалека заходят родители, когда узнают о проступке своего ребенка и обманчиво вежливо начинают с ним заводить беседу. — Какой концерт?! — Вдруг прорычал Василий, сильно напугав и без того растерявшегося своего сына, но потом вдруг, словно неверяще, наконец спросил: — Ты не в курсе, что произошло? Гоголь собирался было уже прокричать в ответ, как вдруг услышал в трубке на заднем фоне женский голос, напоминающий голос его матери. — Кому ты звонишь? Там Коля?! Вася, положи чёртову трубку! — Ты не соизволила рассказать сыну о сестре?! Ты совсем долбанулась?! Голос матери был хриплым, в нем проскальзывали истеричные нотки, какие бывают после недавнего плача и паники. Колино сердце сделало кульбит и чуть не остановилось, стоило услышать из уст отца упоминание о сестре. Парень, следуя какому-то порыву, подорвался с места и нервно начал мерить комнату шагами, слушая, как родители приглушённо о чем-то ругаются, и как отец, кажется, куда-то выходит, оставляя возгласы матери где-то вдалеке. Но вдруг в его дверь пару раз постучали, из-за чего Гоголь нервно дернулся, переведя на нее взгляд. — Коль, начинаем через пять минут. Выходи давай. Гоголь не ответил, покрываясь холодным потом ещё больше. Он изо всех сил сдерживал нарастающую панику, нервно убирая мешающие светлые пряди за ухо и ожидая, когда ему наконец ответит отец. — Гоголь! Ты живой там? — Коля, как только сможешь — приезжай в больницу около вашего старого дома, срочно, — И вновь парень проигнорировал начинающую закипать Смирнову по ту сторону двери, сосредоточив слух на голосе отца, но то, что он услышал далее, заставило его замереть, словно статую, и беспомощно раскрыть глаза в немом ужасе: — Аня в коме.

***

— Коля! Это не смешно! Ты выходишь или нет?! — Саша, сорвавшись на крик, три раза кулаком постучала по ни в чем не повинной двери. Девушка и так весь день ходила в напряжении, время от времени грызя ещё вчера ухоженные ногти, а сейчас Гоголь вдруг заперся в своей гримёрке прямо перед выходом на сцену и не подаёт никаких признаков жизни. Смирнова хотела было постучать ещё, как вдруг по ту сторону двери послышалось, будто что-то тяжёлое упало на пол с довольно большой высоты, а после всё вновь затихло. Студентка замерла с поднятой для удара рукой и, нахмурившись, опустила её. — Да что с ним творится? — Под нос прошептала Саша, теперь уже аккуратно стуча костяшками пальцев по дереву: — Коля, всё в порядке? Смирнова тысячу раз пожалела, что оставила свой телефон на сохранение Полине и теперь не может позвонить Гоголю, у которого явно что-то произошло за эти полчаса. Постояв ещё пару минут, девушка не выдержала и вновь поднесла руку к двери, как вдруг та резко распахнулась, заставив Сашу сделать шаг назад от неожиданности. На нее смотрела пара зелёных глаз, подозрительно широко раскрытых, пока губы обладателя этого странного взгляда растянулись в неестественной, нервной улыбке. Глаза Смирновой бегали по фигуре Гоголя, пока тот, подбросив и на лету поймав трость, вышел из комнаты, чуть взъерошив и без того запутанные волосы. — Прости, дорогая, что задержал и заставил нервничать, — Со смешком вдруг сказал Коля, встав прямо перед Сашей, которая смотрела вроде бы на Гоголя, но было такое чувство, что сейчас перед ней не совсем он, или, быть может, он, но что-то в нём было определённо не так. Сбивали с толку эта подозрительная улыбка и полубезумный взгляд. — Возможно, я ошибаюсь, но ты ведь долбилась ко мне в гримёрку не просто так, а по делу? — Усмехнулся Гоголь, склонив голову к плечу. Девушка, проморгавшись, чтобы снять непонятное наваждение, быстро очнулась и схватила Колю за руку, потащив к кулисам. — Да у тебя выход буквально через считанные секунды, а ты как будто помер там у себя в комнате и не отвечаешь, — Ворчала Саша, пытаясь не зарычать в ответ на тихие смешки Гоголя позади. — У тебя точно всё в норме? От сцены их отделяли лишь пара шагов и коричневая шторка, за которой виднелись очертания декораций в затемненном свете от прожектора. Видимо, услышав вопрос Смирновой, к ним подозрительно повернулись Анненков и Алина, переглянувшись между собой. Гоголь же, отведя взгляд от шторки, показал жест «Окей» пальцами и подмигнул актёрам, играющим сегодня с ним. — Всё в полном порядке. Мы готовы начинать!

***

Ладони ужасно вспотели. В животе будто порхали миллиарды бабочек, царапающих своими крыльями все внутренности. Его ужасно трясло. Дыхание сбилось подчистую, но он упрямо стоял перед шторами, безумным взглядом бегая по тёмной ткани и слушая, как объявляют его выход. Два человека раскрыли единственную преграду перед ним и сценой, открывая Гоголю проход. Слушая, как его сердце колотится прямо в голове, он прошел вперёд. Вокруг была темнота — часть постановки. Парень прошел прямо в центр сцены, поставив перед собой трость и положив на нее руки. Голова его опустилась к полу. Мысленно он отсчитывал секунды до начала, пытаясь обуздать сковавшую его тревогу. «3…» «2…» «1» Гоголь, с силой вобрав воздух в лёгкие, на секунду зажмурился, а потом резко раскрыл глаза и совершенно спокойно улыбнулся, когда его залил яркий белый свет прожектора. Весь зал, внимательно наблюдающий за ним, был как на ладони. Заиграла спокойная, мрачная мелодия виолончели, задающая всё настроение выступлению. Коля чувствовал, как сильно бьётся его сердце в груди, чувствовал, каким сбитым было его дыхание, но он упорно стоял на сцене и всеми силами пытался сделать так, чтобы ни один его мускул не дрогнул, чтобы слёзы от подкатывающей паники из-за беспомощности положения ни в коем случае не вырвались наружу, а на лице продолжала покоиться спокойная, даже снисходительная улыбка. Но тут настал первый ключевой момент — пора произносить текст. — Шут был вор: он воровал минуты — Грустные минуты тут и там. Постепенно за спиной Гоголя будто начал раздаваться людской шум. На экране, в зрительском зале, стали появляться тени людей, шумно о чем-то переговаривающихся — работа ребят с факультета анимации, которые помогли создать такой эффект. — Неулыбчив и негромок будто — Это не положено шутам. — В светлом цирке между номерами, — Свет прожектора медленно сполз с Гоголя, меняя цвет на ярко-голубой и устремляясь в верхний левый угол, где на выступе, словно в вороньем гнезде, сидел, свесив ноги, Анненков, голова которого была задумчиво повернута к цирковой арене слева от него. — Незаметно, тихо, налегке появлялся клоун между нами иногда в дурацком колпаке, — Паша вдруг презрительно искривил губы, посмотрев вниз, туда, где стоял Гоголь, на которого вновь был направлен свет, правда теперь куда более тусклый, которого, однако, хватило, чтобы тот осветил его на этот раз смущенную и робкую улыбку. — Зритель наш шутами избалован, — Яркий оранжевый свет устремился на Алину, что стояла в сконструированной ее одногруппникам ложе, недовольно скрестив руки на перилах и словно со злостью разглядывая шута на сцене. — Жаждет смеха он, тряхнув мошной, и кричит: «Да разве это клоун?! Если клоун — должен быть смешной!». — Вот и они… Пока всё вслух ворчали: «Вышел на арену — так смеши!», — Задумчивый голос Гоголя в этот момент прервали Паша и Алина, раздражённо прокричав с ним эту реплику. — А я у них тем временем печали вынимал тихонько из души, — Коля поднял правую руку с наконечника трости и поднес к своему лицу, наблюдая, как на кончиках сложенных пальцев появлялся маленький голубой огонек — своеобразная метафора. «Шут», не отрывая глаз от огонька, развернулся и прошел к «арене», выйдя из света прожектора и исчезая в темноте. — Мы опять в сомненье — век двадцатый, — Под ложей, на стуле, вдруг осветилась ещё одна девушка, облаченная в тёмный фрак и подпирающая подбородок кулаком, опершись локтем о колено. Её иссиня-черные волосы были заправлены с левой стороны за ухо, чтобы зрители могли видеть крайне задумчивое выражение ее лица. — Цирк у нас, конечно, мировой. Клоун, правда, слишком мрачноватый — невеселый клоун, не живой, — Тихо произнеся последнюю фразу, девушка выпрямилась, а свет, до этого ее освещавший, медленно погас. — Ну, а он, как будто в воду канув, — Вместе с появившимся под вышкой парнем, одетым в матросскую майку-тельняшку и такой же расцветки напульсники, Гоголя осветил яркий, будто солнечный свет. «Шут» забрался на край искусственно сделанной арены, ослепительно улыбаясь во все тридцать два и, сложив руки за спину, будто кланялся невидимым зрителям, радостные голоса и свисты которых приглушённо разносились откуда-то позади него. — Вдруг при свете, нагло, в две руки крал тоску из внутренних карманов наших душ, одетых в пиджаки. Все внезапно затихло. Погас абсолютно весь свет, кроме монохромно освещенной арены, где тенью стоял Гоголь, на пальцах которого вновь несмело загорался голубой огонёк. «Шут» медленно стал приближаться, словно зашагивая во вновь появившийся свет прожектора, направленный прямо в пол середины сцены. — Они потом смеялись обалдело, хлопали, ладони раздробя, — С насмешкой произнес он, а потом вновь поднес сложенную ладонь к лицу, с невероятной тоской и грустной улыбкой рассматривая огонёк. — А я смешного ничего не делал — Горе их брал я на себя. Стоило Гоголю опустить руку и поднять голову к залу, как позади него, около «арены», очутились сразу все герои, которые, столпившись в одну кучу, чуть ли не до слёз смеялись, время от времени указывая на него пальцами. — Они теперь без боли хохотали, — «Шут» усмехнулся, не поворачиваясь и, словно обращаясь к зрителям, кивнул себе за спину. — Весело по нашим временам: «Ах, как нас прекрасно обокрали — взяли то, что так мешало нам!» — Вместе с Гоголем, произнесшим слова с явным сарказмом, довольно серьезно и счастливым голосом одновременно эти строчки произнесли все, кто стоял за его спиной. «Шут», беспомощно пожав плечами, развел руки в стороны и с силой опустил их, так, что послышался шлепок от удара с бёдрами. Пока люди позади него постепенно успокаивались, Гоголь медленно пересёк сцену и оказался на другом ее конце, скрываясь за высокой ширмой. — Время… И, разбив себе колени, уходил он, думая своё, — Произнес Анненков, задумчиво проследив за «Шутом» взглядом. — Светлый воцарился на арене, да и за пределами её. Вновь погас свет, теперь уже полностью погрузив зал во мрак. Затихла даже музыка, что придавало ещё больше беспокойства всем зрителям, пытающимся хоть что-то разглядеть на сцене. — Злое наше вынес добрый гений за кулисы — вот нам и смешно, — Зловещую тишину прорезал голос той девушки во фраке, которую, однако, до сих пор не было видно, только лишь слышно. Но вдруг экран, где раньше была арена, стал вновь проявляться, только теперь на нем можно было различить уличный пейзаж и силуэт Гоголя, стоявшего к залу спиной. Послышались звуки жизни улицы. — Вдруг — весь рой украденных мгновений в нём сосредоточился в одно, — Голос на последних словах перешёл в словно трагичный, сочувствующий шёпот, а вместе с тем, как было произнесено последнее, руки «Шута» вновь озарились голубым и, на этот раз, очень ярким светом. Гоголь сделал пару шагов вперёд и вдруг схватился за спину, чуть согнувшись вперёд. Ему будто сделалось невероятно больно, его лицо страдальчески исказилось, пока «Шут» еле держался на ногах. Сначала тихо, а потом все громче и громче проявлялся звук барабанной дроби — предвестницы неповторимого. — В сотнях тысяч ламп погасли свечи. Барабана дробь —… — Раздался громкий женский голос, на последних, громко произнесенных, словах резко затихший, пока Гоголь, на секунду обернувшись к залу и бросив вымученную улыбку, запрокинул голову назад и повалился на пол, пока одновременно с этим затихли все звуки. — И тишина… Слишком много он взвалил на плечи нашего — и сломана спина. К упавшему оземь «Шуту» медленно начали подходить люди в темных одеждах, подозрительно разглядывая его. — Вот пьяница упал… Шут в своей последней пантомиме заигрался — и переиграл, — Произнесла Алина, не отводя презрительного взгляда от Гоголя наклонившись к юноше, что совсем недавно играл силача. — Он застыл — не где-то, не за морем —возле нас, как бы прилёг, устав, — первый клоун захлебнулся горем, просто сил своих не рассчитав, — Тихо отвечал ей все тот же силач, сочувствующе качая головой из стороны в сторону. — Я шагал вперёд неукротимо, но успев склониться перед ним, — Расталкивая толпу, из-за спин людей выбежал Анненков, расширив от ужаса глаза, когда его взгляд упал на Гоголя. Юноша, из-за страха тяжело дыша, склонился над «Шутом» и, издав испуганный и такой отчаявшийся возглас, рывком поднялся и обеспокоенно заглянул в зал. — Этот трюк уже не пантомима: смерть была — царица пантомим! Все люди позади него, закопошившись, закрыли рты руками, активно перешептываясь между собой. Сам же Анненков, чуть ли не плача, опустился на колени перед Гоголем, покойно прикрывшем глаза. — Этот вор, с коленей срезав путы, по ночам не угонял коней, — Парень положил свою ладонь на плечо «Шуту», вновь посмотрев в зал с такой душераздирающей и печальной усмешкой, что некоторые зрители, которые до сих пор каким-то образом сохраняли спокойствие, не смогли сдержать слёз. — Умер шут. Он воровал минуты — грустные минуты у людей, — Анненков перевел взгляд на Гоголя, пока на несколько мгновений вновь воцарилась полнейшая темнота, а помещение оглушил раздавшийся единожды звон колокола, словно закрепляя недавний приговор, что вынес юноша. Но не прошло буквально пары мгновений, как на экране вновь появилось изображение. На этот раз — мрачного кладбища, где совсем свежую могилу окружила толпа людей, смиренно склонивших головы в великом трауре перед деревянным крестом. Но вдруг свет прожектора упал на верхний левый угол сцены. Там, на вышке, где в самом начале сидел Анненков, стоял Гоголь, одной рукой держась за вертикальную балку и, снисходительно склонив голову, наблюдал за людьми около своей же могилы, которые стояли к нему спиной: — Многие из них бахвальства ради не давались, мол… — Проживем и так! — Алина, что подняла голову к какому-то человеку, как можно подбадривающе попыталась произнести эти слова, хотя было заметно, как она пытается сдержать свою печаль за этой кривой улыбкой. — И я тогда подкрадывался сзади тихо и бесшумно — как на руках… — Гоголь протянул вперёд руку, и та в который раз загорелась голубым светом, пока девушка снова, словно пристыженно, опустила голову. — Сгинул, канул я — как ветер сдунул! Или это шутка чудака?.. — «Шут» задумчиво снял с себя цилиндр, взяв его за край двумя пальцами и, повертев из стороны в сторону, хмыкнул, растянув губы в усмешке и быстро вытянув руку с головным убором к людям снизу. — Только он колпак мне — придумал, я же был всегда без колпака, — Гоголь, размахнувшись, бросил цилиндр вниз, опустив после кисть руки, пока свет сначала медленно сполз с него, а потом, проследив за колпаком, опустившимся точно на могилу, постепенно погас. Через пару мгновений все актеры под громкие аплодисменты собрались перед краем сцены в одну линию. Практически все зрители повскакивали с мест, кто-то даже свистел и поощрительно завывал, выражая свой восторг от представления. Студенты, поставив Гоголя в самый центр, взялись за руки и одновременно поклонились. Некоторые люди не спеша направились к выходу из зала, остальные же чуть ли не бегом пытались пройти к сцене, чтобы пообщаться с молодыми актерами и вручить им какие-нибудь подарки в благодарность. Первым пробиться к студентам получилось у Мори, поскольку тот сидел прямо в первом ряду. — Потрясающе справились, ребята. Я невероятно доволен вами, — Преподаватель, поднявшись на сцену, довольно сдержано улыбнулся, пока юноши двое юношей поочередно пожимали ему руки. — Спасибо, профессор. Нам, в целом, самим в кайф было играть, — Хмыкнул Анненков, тут же отвлекаясь на девушку, робко позвавшую его, и приседая около края сцены. — Не знаю, как вы, а я бы сейчас или завалилась бы спать, или пошла бы в клуб, — Хриплым голосом сообщила Алина, из-за чего девушка с черными волосами, что совсем недавно была во фраке, закатила глаза и недовольно фыркнула, пихая подругу в бок. — Устала она. Это Гоголь сейчас должен с ног валиться. Надеюсь, он не сильно ушибся, когда падал… А где он? — Оглядевшись и не найдя взглядом Коли, девушка, нахмурив брови, повернулась обратно к ребятам, которые, судя по всему, задавались абсолютно тем же вопросом. — Коль? Куда делся-то уже? — Однако на вопрос Паши не последовало ответа ни через несколько секунд, ни через минуту. Гоголь пропал.

***

— Коля?.. Коля, стой! Эй?! — Мимо Саши, словно сильнейший ураган, промчался Гоголь, на ходу сбрасывая с себя клоунские атрибуты. Юноша мчался по коридору, не видя перед собой совершенно никого и ничего. В ушах раздавались его тяжёлое дыхание и раздражающий звон, но никак не удивлённые возгласы его одногруппников, не понимающих, что происходит, и какого чёрта их так откровенно игнорируют. Коля даже не переоделся в обычную одежду, когда забежал в свою гримёрку. Лишь накинул куртку поверх белой рубашки и полосатых брюк и стремглав выбежал вон из комнаты. С собой он прихватил только свой телефон, на ходу проверяя время. После того, как он увидел, сколько уже времени прошло со звонка его отца, он ускорился ещё сильнее, практически вылетая из здания института. Гоголю где-то на задворках сознания лишь на секунду показалось, что погода была предательски хорошей в данный момент: На небе ни облачка не было, солнце уже начинало садиться, освещая все вокруг своими золотыми лучами, отражающимися от снега на земле; не было даже намека на ветер, лишь обжигающий лицо мороз, который, однако, был самой последней проблемой юноши. Коля дергано вертел головой влево и вправо, пытаясь сообразить, как ему добираться до больницы, как сделать это максимально быстро. Выбор совершился сам собой, когда Гоголь заметил, как к его остановке подъезжает нужный ему транспорт. С незастегнутой курткой он рванул к маршрутке, задыхаясь от обжигающего лёгкие холода, но упрямо не снижая скорости и запрыгивая в практически полностью забитую машину. Отыскав место в самом конце, в углу, он присел в кресло и неподвижно замер, продолжая на автомате пытаться отдышаться. Его голова самопроизвольно чуть опустилась, задевая волосами переднее кресло, глаза бешено бегали по рукам, сложенным на его коленях, пока его правая нога начала нервно стучать по полу. Гоголь думал, что стоя там, на сцене, он умрет не просто по сценарию, а довольно реально. Это не должно так сильно волновать его, но юноша надеялся, что ни одна душа не заметила, как его голос время от времени еле заметно срывался, как руки мелко подрагивали, а движения были чуть заторможены. Коля на самом деле пытался скрыть все свои чувств и сосредоточиться на выступлении, но, чёрт возьми, это вообще реально? «У тебя сестра возможно умирает, а ты заботишься о том, чтобы зрители довольны остались? Поразительно, ты действительно лучший шут из шутов, Гоголь», — Предательски звучал собственный голос в голове, словно термит, разъедающий его разум. Юноша прорычал и сильно ударил себя ладонью по лицу, испугав сидящую рядом пенсионерку, которая, на свое счастье, собиралась выходить. Гоголю было плевать. Было плевать абсолютно на всё. Не давало покоя лишь то, какого дьявола, блять, это корыто так медленно тащится. Он смотрел в окно, чтобы люди не замечали его безумный взгляд, расфокусировано оглядывающий всё вокруг. В голове вертелась лишь одна мысль: «Будь. Пожалуйста. Живой». Гоголь абсолютно выпал из реальности, потому что когда он единожды моргнул и сосредоточил взгляд на окне, то увидел, что ему нужно выходить уже сейчас. Коля подорвался с места и быстро направился к выходу, даже не замечая, как отдал водителю купюру в размере одной тысячи рублей. Он бежал. Быстро, не останавливаясь ни на секунду, лишь бежал вперёд. Перед глазами словно был навигатор, показывающий, сколько осталось метров до чертовой больницы, которая была совсем рядом. Наплевав на правила дорожного движения, он выбежал на красный свет, даже не замечая сигналящие машины и визги тормозов. Миновав сад, окружающий территорию больницы, он дрожащими пальцами достал телефон и набрал номер отца, поднявшего трубку практически сразу. — Где вы сейчас? — Не давая вставить хоть слово, выпалил Гоголь, поднимаясь по лестнице ко входу. — Я около ресепшена. Ты рядом? — Но стоило произнести эти слова, как двери больницы с грохотом раскрылись, пропуская внутрь невероятно взъерошенного и потрепанного юношу, беспокойно рыскающего глазами вокруг. Мужчина первым делом обратил внимание на то, в какой странной одежде появился его сын, но сразу же вспомнил, откуда тот приехал. Василий подошёл к Коле и, не давая тому сделать хоть что-то, притянул за плечи к себе, кладя одну руку на затылок сыну. Младший Гоголь будто даже не понял, что произошло, чисто механически поднимая руки и робко касаясь отцовской спины, утыкаясь лицом ему в плечо. — Как бы я хотел, чтобы наша встреча состоялась совсем по-другому, — Прошептал Василий, погладив сына по голове и легонько зарывшись тому в волосы, оттягивая голову назад и заглядывая в глаза. Коля, стоило ему посмотреть в лицо отцу, будто ожил. Его наваждение спало, а в голове более или менее прояснилось. Он понял, насколько безрассудно вел себя последние двадцать минут, и тяжело вздохнул, прикрывая глаза и проводя рукой по лицу. — Да, да, я тоже, пап, — Гоголь отпустил руки и робко засунул их в карманы куртки, сделав шаг назад. — А мама где? — Они с Лизой у Ани. Чёрт, — Василий запустил пальцы в свои каштановые волосы и нервно взъерошил их, вместе с Колей двигаясь в сторону стойки ресепшена. — До сих не могу поверить, что это на самом деле произошло. — Я тоже, — Еле слышно прошептал Гоголь, опустив голову вниз и сильно закусил изнутри уже, оказывается, сильно искушенную губу. Вот теперь во рту отчётливо стал ощущаться солоноватый привкус крови — похоже, Коля от нервов неосознанно искусал все у себя рту, даже не уследив, когда это сделал. — Нам ведь можно тоже к ней? — Не знаю, Коль, — Василий провел сына к гардеробу, помогая ему снять с себя куртку и проходя вместе к автомату с бахилами. — И девочки не в палате же. Так, на лавке в коридоре сидят, — На последних словах мужчина со злостью искривил губы, в последний раз проворачивая ручку и доставая маленький контейнер с красной крышечкой. — Как твоя мать вообще могла не рассказать тебе, что произошло? — Хороший вопрос, — Прокряхтел Коля, надевая на кеды бахилы. Чёрт, он даже обувь не переодел. — Ты же раздетый почти. Как бы здесь на одного пациента больше не стало, — Василий покачал головой и, выждав, пока Гоголь выпрямится, пошел с сыном в сторону лифта. Уже стоя в нём, Коля, прерывисто выдохнув, наконец решил спросить: — Что именно произошло с Аней? — Сам толком не понял, — Вздохнул мужчина. — Буквально как только из аэропорта вышел, мне твоя мать позвонила. Еле разобрал из ее истерики, что Аня в реанимацию попала, — Лифт остановился, и женский голос оповестил о прибытии на нужный этаж, после чего медленно раскрылись двери. — Коль, я только убедительно тебя прошу: не нужно сейчас отношения с ней выяснять. Понимаю, да, я также недоволен тем, что ты узнал всё в последний момент, — Перебил Василий раскрывшего рот Гоголя, уже готового начать огрызаться по этому поводу. — Но она и так в отчаянии. Как и мы все. Позже мы всё обговорим, сейчас главное — Аня, согласен? — Ага, — Прихрипел Гоголь, тяжело вздохнув. Пройдя по длинному закругленному коридору, они наткнулись на стеклянные двери, на табличке сверху которых крупными буквами было выведено: «Палаты». Василий пропустил сына вперед, и как только Коля сделал пару шагов, то смог, наконец, увидеть, что в самом конце белого коридора, на скамейке, сидели двое девушек. Мария успокаивающе поглаживала спину своей дочери, которая, будто даже не мигая, смотрела вперед, просверливая своим взглядом дыру в двери палаты. Гоголь ускорил шаг, взволнованно смотря на Лизу, и, когда та повернула голову в его сторону и вскочила со своего места, юноша, еще немного пройдя вперед, опустился на колени, пока его сестра с красными заплаканными глазами подбежала к нему и крепко обняла, уткнувшись брату в грудь. — Ну всё, всё, Лиз. Я здесь, всё будет хорошо, — Бездумно шептал Коля, ощущая, как его сестра приглушенно всхлипывает, пропитывая его белоснежную рубашку влагой. — Лиз? — Гоголь немного потянулся назад, ожидая, пока девочка на него посмотрит. — Что? — Недовольно и очень печально спросила Лиза, вытирая руками ручей из слез со своих покрасневших щек. — Все хорошо будет, слышишь? — Коля взялся двумя руками за предплечья сестры, несильно сжав их и с уверенностью заглянув в глаза девочки. Где-то глубоко в его голове проскользнула мысль о том, что он сам не уверен, кого сейчас пытается убедить: Лизу, чтобы та успокоилась, или же самого себя? — Ну всё, давайте уж поближе к палате все подойдем. Скоро врач должен выйти, — Из мыслей вырвал голос отца. Василий, взяв сына за локоть, помог тому встать в полный рост, и все втроём они направились к бледной, словно смерть, Марии. — Знаешь, мам, отец попросил меня с тобой сейчас не ругаться, — Флегматично, даже немного с неприязнью произнес юноша, присаживаясь рядом с матерью и усаживая Лизу себе на колени, так, чтобы та могла устроить свою голову под подбородком брата и прилечь на него, глядя в большой телевизор прямо под потолком. — Но ты имей в виду, что после того, как мы выясним, что на самом деле происходит с Аней, я буду тебя везде преследовать, пока ты не соизволишь рассказать мне, какого черта решила выкинуть меня из семьи. — Коль, я... — Вы же родственники девочки, да? — Тихий голос Марии перебил мужчина в белом халате и очками на носу, вышедший из палаты напротив. — Да, родители, — Василий тут же спохватился, отступая от стены, на которую опирался спиной. — Что ж, я Алексей Дмитриевич Головин, буду лечащим врачом Ани. Пройдемте? — Мужчина, коротко, но как-то сочувствующе улыбнулся, указывая рукой на небольшой холл, синий диван из которого выглядывал из-за стены. Мария сразу же поднялась со скамьи и встала рядом с врачом, нервно спрашивая, все ли в порядке с ее дочерью, на что Алексей лишь спокойно отвечал, что скоро все расскажет и объяснит. Коля же посмотрел на Лизу, которая уже немного успокоилась и притихла у него в руках. — Сможешь одна посидеть? Или остаться с тобой пока что? Девочка, чуть подумав, прижалась к брату ещё сильнее и слабо покачала головой: — Останься. — Хорошо, — Коля крепче сжал теплое кольцо рук, в которое была заключена Лиза, и вместе с ней уставился в телевизор, даже не вникая, о чем вообще там идёт речь. Парень пытался вслушаться в разговор родителей с врачом, но из-за немаленького расстояния и звуков, издаваемых мультфильмом, было невозможно расслышать хотя бы слово. Гоголь не знал, о чем ему сейчас думать. Неопределенность невероятно раздражала и пугала одновременно, а осознание беспомощности давило многотонным грузом прямо на голову. Аня попала в кому. Как его мать могла до такой степени запустить состояние своей дочери?.. Как он сам мог оставить больную сестру и не помочь ей? Впервые за столько времени Коля действительно пожалел о своем выборе. Он — старший брат. Он должен заботиться о сестрах и матери. Он должен был быть рядом, когда это произошло, а на деле Коля на сцене изображал из себя невесть что, пытаясь не умереть от сердечного приступа и успокоить нарастающую панику. Гоголь задумался о ребятах, которых он поспешно бросил. Интересно, хоть кто-то придал этому значение? Скорее всего они просто приняли это за очередной трюк и спокойно разошлись по домам или клубам, чтобы обмыть выступление и наступающий Новый Год. Вероятно, только Саша, может быть, насторожилась и несколько раз позвонила ему. Только Саша и… — Твою мать, Федя… — Коля вымученно вздохнул, прикрыв глаза и мысленно раздавая себе десятки пощёчин. Как он про Достоевского-то мог забыть? Тот, наверное, подойти же к нему хотел после концерта, а Гоголь благополучно сбежал, как в задницу ужаленный. Как он там теперь? Надо хоть написать ему и извиниться. Коля аккуратно, стараясь по минимуму тревожить сестру на его коленях, полез в карман за телефоном, который даже после нескольких нажатий на кнопку включения не ожил, а лишь показал на экране в ноль разряженную батарею. Гоголь почти до крови прикусил губу, умирая со стыда и в который раз ощущая, как же он на самом деле жалок и беспомощен. — Коля? — Да, солнце? — Стараясь придать голосу как можно больше спокойствия, ответил Коля, кладя телефон рядом на скамейку. — С Аней всё в порядке же будет, да? О, как же Гоголю хотелось радостно ответить Лизе, что, конечно, все будет хорошо, что Аня совсем скоро поправится и вернётся к ним. Но он не мог. Когда он лишь появился в этом коридоре и прижал к себе заплаканную девочку, начать успокаивать ее было первой реакцией, но сейчас Гоголь просто не мог заставить себя обнадежить сестру, ведь сам толком не понимал, что происходит и какое их отныне вообще будет ждать будущее. Поэтому Коля лишь прильнул губами к светлой макушке сестры, зажмурившись. — Я обещаю, что мы все постараемся, чтобы так оно и было, — Сдерживая слёзы проговорил Гоголь. — Может… Может расскажешь, что произошло с ней? Но если не хочешь, то лучше не надо, я потом у мамы спрошу. Коля ощутил, как прерывисто вздохнула Лиза, словно собираясь с мыслями. Юноша не ждал, что она начнёт говорить, ведь это такое сильнейшее потрясение для семилетнего ребёнка… Однако девочка все же заговорила: — Сначала все было нормально. Аня даже кашляла очень мало, только по ночам иногда. А не так давно у нее температура поднялась. Мама сказала, что она невысокая, так что волноваться не о чем, но… — Лиза вдруг шмыгнула своим носом, но, проведя рукой по лицу, быстро собралась. — Когда меня сегодня мама со школы привезла, то она ушла в аптеку, а я домой. Я когда в нашу с Аней комнату вошла, то у-увидела, как она… — Девочку передёрнуло. Она сжала свои маленькие пальцы вокруг кисти брата, который пытался своими поглаживаниями хоть немного успокоить девочку. — Она на кровати лежала и как будто задыхалась, но дышала очень часто. У нее даже кожа посинела на лице, я не… Я не знала, что нужно было сделать, я растерялась, я… — Тч-ч, тихо, Лиз. Успокойся, — Заметив, как девочка начала дрожать и заикаться, Коля снова коснулся губами ее макушки, а потом и виска, качая на руках, как младенца. И это помогло. Лиза снова вздохнула и громко сглотнула, кивнув головой. — Ее ингалятор рядом на тумбе лежал. Я сразу дала его ей, но это только на несколько секунд помогло. Я хотела позвонить маме, но вспомнила, что при приступах нужно звонить в скорую помощь, — Лиза не заметила, как Гоголь приподнял уголок губ, внутренне сгорая от гордости за свою младшую сестру. — Но я так плохо им все объяснила… Это из-за меня она теперь спит, да? — Девочка подняла голову с груди брата, виновато заглядывая тому в глаза и уже готовясь вновь заплакать. — Что? Нет, Лиз, нет, — Коля взял ее лицо в свои ладони, большими пальцами поглаживая щеки. — Ты такая молодец, что сразу в скорую позвонила. Может быть, ты даже спасла Аню, слышишь? Девочка неуверенно кивнула головой, все же доверившись своему брату, и снова легла на Колю, замолчав. — Лиз, а Аня что, одна была в квартире, пока мама тебя забирала? — Нет, — Девочка покачала головой. — С ней должна была тётя Катя сидеть, но её, почему-то, не было, когда я пришла. Я помню, что она уже вместе с мамой потом зашла, а дальше… Не помню. Катерина Ивановна, соседка из квартиры напротив, в свои сорок курила, как не в себя. Гоголь откровенно не понимал, как её ещё не свёл в могилу рак лёгких. Скорее всего в тот роковой момент, когда у Ани случился приступ, она самозабвенно вдыхала в себя никотиновый дым где-то на балконе. Неужели не нашлось более подходящей кандидатуры, чтобы посидеть с маленьким больным ребёнком? Чёрт, жили бы бабушка с дедушкой в городе… Коля устало вздохнул, откинув голову на стенку и стукнувшись о нее затылком. Итак, судя по всему, у Ани начался астматический статус. А это именно то, чего так боялся Гоголь всё это время. Наверняка приступ начал развиваться на фоне ее болезни, а уже кома, в свою очередь, наступила из-за стадии декомпенсации. Гоголь зажмурился до пятен перед глазами, стоило ему представить, какие мучения испытала Аня, когда была совершенно одна, ведь рядом не было ни мамы, ни сестры, ни непутёвого старшего брата. В животе снова неприятно словно зашевелились бабочки, пока ладони начали стремительно потеть. Стыд и леденящий страх начали вновь постепенно сковывать юношеское тело, и если бы не Лиза у него на коленях, то Коля бы уже давно бы начал вырывать свои волосы из головы. К тому же слева начали приближаться шаги — видимо, родители уже всё обсудили с доктором. Мария, как только подошла к детям, села рядом на скамью. Коля лениво проследил за ее нервным выражением лица, которое, однако, стало чуть спокойнее, чем несколько минут назад. — Ну, как вы тут? — Решил попробовать подбодрить своих детей Василий, потрепав Лизу по голове. — Что сказал врач? — Гоголь сразу перешёл к сути, аккуратно помогая Лизе, решившей слезть с его колен. — Сказал, что повода для сильного беспокойства нет, но… — Василий прислонился к стене позади него, устало проведя ладонью по лицу. — В общем, поскольку Ане всего пять, то восстановление функций в максимально полном объеме должно быть достаточно быстрым. Это из-за высокой способности к компенсации или что-то вроде того. Ей удалось пройти самую тяжёлую и опасную стадию, так что если так пойдет и дальше, то, скорее всего, Аня сможет уже скоро поправиться. Сейчас она просто спит, комы всё-таки удалось избежать. — Она на ИВЛ? — Нет, нет. Всё более или менее нормализовалось. Ей назначили кучу разных терапий и препаратов, а пока она… Просто отдыхает. Бедная моя девочка, — Мужчина на секунду прикрыл глаза, а потом еле слышно произнес, что собирается пойти выпить кофе, и, взяв с собой Лизу, которой внезапно захотелось какао, Василий направился к выходу из палатного отделения. Хлопнула дверь, и Коля с его матерью остались наедине. Сложив руки на груди и нервно покусывая губы, опустив голову, юноша все думал, как и с чего вообще начать разговор. По сбитому дыханию справа он понимал, что Мария тоже не знает, что ей делать в такой ситуации, поэтому Гоголь решил все же начать первым: — Ты знаешь, астматический статус чаще всего является результатом неадекватной терапии бронхиальной астмы… А это же он, верно? — Коля боковым зрением заметил кивок и продолжил: — Так вот, из-за этого у меня закономерно возникает вопрос: Это ты... — Считаешь меня плохой матерью, да? — Хриплым голосом перебила его Мария, наконец повернув голову к сыну, заинтересованно посмотревшему на неё с приподнятой светлой бровью. — Думаешь, что невнимательно следила за Аней, не так ли? Но это неправда, Коль. Всё действительно было в порядке, мы принимали все нужные препараты, не меняли их и не слезали, это просто… — Женщина запустила ладонь в волосы, несильно потянув за них. — Она заболела, хорошо? Врач сказал, что из-за ОРВИ тоже могло это все произойти, я не виновата, я… — Хорошо. Ладно, допустим, я тебе поверю, — Остановил Марию Коля, понимая, что дело может дойти до истерики. Гоголь полностью повернулся к матери, заглядывая в тёмные и пропитанные отчаянием глаза. Женщина, в свою очередь, несколько раз благодарно кивнула, проведя рукой по носу. — Ещё у них нет необходимых препаратов и оборудования для инфузионной терапии, — Вымученно выдохнула Мария, недовольно сложив губы в кривую линию в ответ на нахмуренные брови Коли. — Я не знаю, каким образом это вышло у них в больнице, но нам придется все самим покупать. Гоголь лишь медленно кивнул. Больше ему ничего не оставалось сделать. И вновь воцарилось неловкое молчание. Коля понимал, что если сейчас начнёт говорить, то сорвётся. Ему многое нужно было разузнать и высказать, но место было крайне неподходящее. Всё-таки здесь больные отдыхают. Но ведь так дальше продолжаться не может, правильно? Когда ещё они смогут побыть наедине и нормально обсудить всё? — Слушай, мам, место и время нам выдались, конечно, отвратительные, но я уже задолбался в этом неведении жить, — Словно в скороговорке произнес Гоголь, даже толком не успев подумать. — Коль, пожалуйста, давай не сейчас… — Нет, матушка, сейчас, — С опасной улыбкой перебил жалобный голос Марии Коля. — Будь добра рассказать мне, что происходит. А именно: почему ты решила, что я не в праве знать о состоянии сестры? Почему на улице делаешь вид, что мы незнакомы? Ты же не думала, что я не узнал тебя тогда, верно? Почему ты закрываешься от меня? Что я тебе такого сделал, а? — На последнем слове голос юноши не выдержал, и в нем отчётливо расслышалось, как Коля изо всех сил сдерживает крик. Но его мать упорно молчала. Парень отчаянно разглядывал Марию, которая абсолютно никак не реагировала и не поднимала своей опущенной головы. Гоголь чувствовал, как теряет контроль над собой. Он словно превратился в облитый бензином фитиль, которому было достаточно одной малейшей искры, чтобы загореться ярким пламенем. Вместе с вдруг раздавшимся голосом Марии в голове Коли словно щёлкнула зажигалка. — Что ты хочешь услышать от меня? — Хрипло, будто с затаённой злостью проговорила женщина. — Что я облажалась? Что я всё-таки никудышная мать, которой плевать на своего ребенка? — Мария наконец посмотрела на него из-под опавших на лицо волос. И видит бог — Гоголь никогда ещё прежде не видел подобного выражения лица у своей матери. Кажется, эти покрасневшие от слёз глаза и кривую усмешку он будет видеть в своих излюбленных кошмарах. — Или ты хочешь услышать, что мне жаль? Коля, склонив к плечу голову, нахмурился, не понимая, что именно пытается сказать ему мать. — Знай, сынок, что мне действительно жаль. Жаль, что не смогла полюбить тебя сразу. Я была слишком молода, когда ты родился, понимаешь? Молода и… Не готова принять и осознать всю ответственность, что на меня взвалилась. Мне ведь и аборт делать противопоказано было. А твой отец, он… Такой понимающий. После новости о моей беременности сразу предложение сделал, герой. Даже после рождения твоего не бросил, а всячески помогал, но… Я не хотела всей этой семейной жизни. Но я клянусь тебе, что изо всех сил пыталась смириться со своим положением, пыталась выдавить из себя хотя бы каплю любви, но ты и сам знаешь, чем это оборачивалось. А когда появилась Лиза, а за ней и Аня, я как будто родилась заново, понимаешь? Я очень сильно люблю их, и я… Я понимаю, что и ты заслуживаешь этого, потому что ты тоже мой ребёнок, — Мария на секунду прикрыла свой рот ладонью, сдерживая всхлип. — Не знаю, дело во мне, или, быть может даже в Васе, — ведь девочки-то не от него были, — но я точно уверена, что ты не виноват во всём этом. Я видела, как ты все детство пытался всячески угодить мне, понимал ведь, что я на самом деле к тебе чувствую, да? Но от этого было ещё хуже, потому что, опять же, не ты был виноват в том, что у тебя родители такие. Коля, я прошу тебя, я… Коль? — Мария, выговорившись, наконец посмотрела на своего сына и тут же замерла. Гоголь не выглядел шокированным, из его глаз не текли ручьем горькие слезы обиды, а его рот не произносил ни звука. Юноша лишь чуть шире приоткрыл глаза, рассматривая напольный плинтус впереди себя и улыбаясь самым краешком губ. Мария, чуть колеблясь, приподняла руку и хотела было положить ее на предплечье сына, но Коля вдруг поднялся с места, из-за чего женщина испуганно отдернула руку обратно. — Я тебя понял, мам. Я, эм… Подумаю. Да, я подумаю, что вообще ответить тебе на все это, — Гоголь вдруг неловко засмеялся и сделал пару шагов назад. — Ну, пойду я, пожалуй. Вы только скиньте мне, когда можно будет Аню навестить, хорошо? — Коль, подожди, ты... — Все в порядке, — Гоголь в примирительном жесте поднял вверх ладони, не стирая с лица лёгкой улыбки и делая ещё шаг назад. — Я рад, что ты рассказала мне всё это. Мария явно хотела что-то сказать, но осеклась, когда ее сын развернулся и вышел за пределы палатного отделения, оставляя женщину мучиться в смешанных чувствах. В голове Коли снова сгустился туман. В ушах, словно заезженная пластинка, прокручивались все слова матери. Ещё на первых ее словах Гоголь словно отключился, зациклившись лишь на первых словах, а дальше он слушал словно через призму стеклянного купола, приглушающего все звуки. «Не смогла полюбить тебя». Гоголь, шагая по коридору к лифту, начал тихо посмеиваться, прикрывая рот рукой, когда мимо него изредка проходили люди в медицинских халатах, подозрительно оглядывая парня. А Коля и сам не понимал, что с ним прямо сейчас происходит. Зайдя в лифт, Гоголь прислонился спиной к стене и закинул назад голову, пока его время от времени пробивало на смешки, а в уголках глаз начинала собираться влага, которую Коля усиленно пытался удержать. Гоголь не помнил, как добирался до дома. Он не помнил, как заходил в пустую квартиру, бросив куртку на пол. Он не помнил, как стоял в ванной комнате, опершись руками о раковину и разглядывая покрасневшее от слёз лицо с дергающейся улыбкой. Но он отчётливо помнил резкую боль на руках и бедрах. И кровь. Тонкие полоски крови, медленно стекающие по его телу и падающие небольшими каплями на пол. А ещё щелчок входной двери с тихими шагами, приближающимися к нему.

***

Два часа назад.

Фёдор начал понимать, что что-то идёт явно не так. Он сидел практически на самом последнем ряду, смотря на сцену сверху вниз. Преподаватель Гоголя — Мори Огай — уже объявил о начале концерта и теперь поздравлял зрителей с наступающим Новым Годом, попутно рассказывая, как его ученики готовили это представление. Достоевский хоть и слушал внимательно, но подсознание начало ему подсказывать, что этот профессор как будто бы тянет время. Фёдор, откинувшись на спинку кресла, аккуратно достал телефон из кармана темных брюк и проверил время. Действительно, уже прошло слишком много времени от начала приветственной речи Мори. Достоевский решил пока что не придавать этому какое-то большое значение — мало ли, какие внезапные проблемы могут возникнуть у пока что неопытной студенческой группы. Но когда профессор наконец объявил о выходе актеров на сцену, в зале потух свет, а через пару мгновений в свете прожектора появился человек, Фёдор медленно склонил свою голову к плечу, нахмурив тёмные брови. На сцене стоял Гоголь, но что-то в нем точно было не так. Хоть Достоевский и сидел в самом конце зала, но от его цепкого взгляда не ускользнула эта нервная, фальшивая улыбка на лице его сожителя. Фёдор видел, как Коля усиленно скрывает свое состояние, но стоит ему отдать должное - неподготовленный глаз ни за что бы не распознал всего этого: этой дрожи в голосе и в отработанных движениях рук, этот испуганный взгляд, умело спрятанный за рабочей усмешкой. Достоевский незаметно посмотрел по сторонам, проверяя, видят ли остальные люди то, что видит он сам. Но, кажется, зрители были полностью поглощены представлением и абсолютно не замечали состояния главного героя. Гоголь был прав — он действительно талантливый актёр. Осталось лишь понять, что такого могло случиться за те мгновения, когда они расстались при входе в институт. Фёдор внимательно следил за Гоголем, даже не вникая в сюжет их постановки. На моменте, где Коля отыгрывал смерть «Шута» и повалился на пол, Достоевский скривил губы, как от боли, еле слышно прошипев. Наверное, это было больно. Но даже если это так, то Коля, разумеется, не выдал этого. Фёдор разглядывал этого «шута» до самой последней его реплики, не отвлекаясь от его лица даже в тот момент, когда он выбросил свой цилиндр на могилу, как раз для того, чтобы всё внимание зрителей переключилось на нее. Достоевский аплодировал, как и все, актерам, вышедшим на поклон, и ждал момента, когда можно будет спуститься к сцене. Но как только люди начали вставать со своих мест, юноша понял, что сквозь эту бесконечную толпу пробраться вниз будет невозможно. Поэтому Фёдор выбрал другой путь — разыскать их гримёрку и там уже поймать Гоголя. Достоевский мысленно поблагодарил Всевышнего за свою комплекцию тела, благодаря которой он смог быстро и ловко протиснуться сквозь людей на выходе из зала, высчитывая, где бы могла находиться комната актеров. Парень отошёл в сторону, к стене, и стал ждать, пока ему на глаза попадется нужный человек, и такой, к счастью, появился довольно скоро — Юноша с золотистыми волосами, буквально протискиваясь через людей и с этого же, скорее всего, смеясь со своим другом, хотел было пройти к гардеробу, как вдруг был крепко схвачен за предплечье и оттянут в сторону. — Эй! Какого хрена ты... — Я прошу прощения, но ты случайно не знаешь, как можно пройти в гримёрку к актерам? — Фёдор, невинно улыбнувшись, заглянул сверху вниз в недовольные темные глаза, бегающие по его лицу. Достоевский ещё сидя в зале заприметил этого паренька, который, судя по всему, был одним из членов группы Гоголя. — Ну, не знаю, как ты планируешь туда попасть, но вообще она на минус первом этаже. Там указатели есть. — Спасибо тебе большое, — Фёдор, напоследок хлопнув парня по плечу, направился к лестнице. В этой стороне практически не было людей — все они или столпились в гардеробе, или остались в зале, разговаривая с актерами. Спускаясь по винтовой лестнице, он отдаленно услышал, как снизу приближаются быстрые шаги и тяжёлое, отрывистое дыхание. Юноша на всякий случай прислонился к стене, но даже это не спасло его от девушки, которая, заметив Фёдора слишком поздно, оступилась и чуть не полетела на пол, если бы Достоевский не успел среагировать и придержать ее за руку. — Осторожнее. — Ай… Спасибо, — Девушка, чьи светлые волосы выбились из аккуратного пучка, схватилась за руку, что ее держала, и встала в полный рост, сдув с лица прядь и посмотрев, наконец, на Фёдора. Молодые люди, заглянув друг другу в глаза, на миг замерли, пока девушка, восстановив дыхание, не произнесла: — Извини, а ты ведь Федя, да? — Да, а ты, кажется, Саша? — Ага, — Задумчиво произнесла девушка, и вдруг ее глаза испуганно расширились, словно та что-то вспомнила. — Вот чёрт. Я Колю потеряла, ты не видел его, случайно? Он так быстро убежал, я даже узнать ничего не успела. Достоевский тяжело вздохнул, убирая свою руку с руки Саши и приглаживая свои тёмные волосы. Ну, похоже он окончательно упустил Гоголя, и пока Фёдор узнавал, как ему пройти в гримёрку, тот успел выскочить на улицу и благополучно смыться. Блестяще. — Нет. Я к нему как раз и хотел подойти, но, похоже, упустил. — Блин, он и трубку ведь не берёт, — Смирнова нервно сложила руки на груди, опираясь спиной на стену позади себя. Фёдор и Саша замолчали. Каждый из них думал об одном и том же человеке, пытаясь понять, что им делать дальше. Достоевский, скосив взгляд на девушку, задумчиво покусывающую нижнюю губу, все же решил спросить: — Ты говорила с ним до выступления? — Да, в том и дело, — Вздохнула Саша. — С ним что-то произошло за пять минут до начала. Он сначала долго не выходил, запершись в гримёрке, а потом… — Смирнова задумалась, опустив голову к полу, пока Достоевский заинтересовано повернулся к ней. — Он как сам не свой был. Не могу точно сказать, что с ним не так было, но у него определенно что-то серьезное случилось. — А ты можешь меня к нему в гримёрку провести? Саша, чуть нахмурившись, подняла на Фёдора взгляд, но позже просто пожала плечами, начав спускаться обратно. Достоевский и Смирнова вдвоем прошли по узкому коридору и оказались в небольшой комнате с тремя дверьми и разбросанным буквально повсюду каким-то реквизитом из прошлых постановок. Саша прошла к гримёрке по левой от нее стороне и приоткрыла незапертую дверь, пропуская Фёдора вперёд. На первый взгляд комната совершенно обычная: напольное высокое зеркало, туалетный столик со стулом, несколько вешалок, почему-то старинный сундук в дальнем углу и небольшой красный диван. Вот только на этом самом диване лежала повседневная одежда Гоголя, а рядом, на полу, стояла его зимняя обувь и валялась какая-то маленькая и блестящая вещица. Достоевский, присев на корточки, поднял эту вещь и приблизил к лицу — то был осколок защитного стекла для телефона. — Нашел что-то? — Послышался голос Саши из-за спины. — Да, — Фёдор встал в полный рост, кладя стекло на стол и поправляя полы своей черной рубашки. — Похоже, что нашему Коле позвонили и сообщили что-то крайне пренеприятное, из-за чего он весь концерт был как на иголках, а после сразу же сбежал к тем людям, которые ему позвонили. Саша молчала, задумчиво переваривая ситуацию, а потом резко дернулась, когда почувствовала вибрацию в кармане брюк. Достав звонящий телефон, она шепотом извинилась и вышла из комнаты, отвечая на звонок. — Да, Поль, что? Я в гримёрке, да. Тут Достоевский пришел, помнишь его? — Женский голос постепенно затих, предоставляя Фёдору, наконец, тишину. Достоевский задумчиво дотронулся до серого худи Гоголя, соображая, что же такого могло произойти, и где теперь искать этого клоуна. Но вдруг в голове, словно вспышка, пронеслись сказанные когда-то слова Коли: «Мне кажется, что у Ани проблемы». Фёдор медленно выпрямил спину, смотря вперёд, в пустоту. «Она… Болеет. И до сегодняшнего дня мне казалось, что не так сильно, как могла бы». — Федь, мне уходить уже нужно, ты не закончил? — Гоголь в больнице. — Стой, что? — Смирнова, закончив разговор и вновь заглянув в комнату, опешила, встречаясь со слишком холодным и как будто даже равнодушным взглядом Фёдора. — Не уверен, что могу распространяться, но если коротко, то сбежал он по довольно серьезным семейным обстоятельствам. Саша, прикусив губу, пару раз задумчиво кивнула головой, наконец понимая, что произошло с ее одногруппником. Достоевский, выключив везде свет, вышел из комнаты и, дождавшись, пока девушка закроет дверь на замок, вместе с Сашей пошел к лестнице. — И что нам теперь делать? — Неуверенно спросила Смирнова, поднимаясь по ступенькам. — Нам? А нам нечего делать в такой ситуации. — Но как же… — Девушка так и не смогла продолжить мысль, замолчав. Она и сама понимала, что они сейчас действительно бессильны. Сашу, по дороге в гардероб, перехватила Гарсиа. Смирнова быстро попрощалась с Фёдором и вместе с подругой куда-то ушла, оставив юношу одного. В институте уже практически не было людей, поэтому Достоевскому без проблем и очереди выдали его пальто, которое тот быстро надел и, достав из рукава излюбленную ушанку, покинул учебное заведение, на ходу надевая головной убор. Не спеша направляясь к метро, Фёдор всё размышлял о своем сожителе. Достоевский так и не сможет точно сказать, в какой момент ему стало не плевать на этого заносчивого мальчишку, плотно въевшегося в его жизнь. Если раньше Гоголь вызывал откровенное раздражение, то сейчас Достоевский, к своему же удивлению, кажется, беспокоится за него. Возможно, Фёдору не хватало в своей жизни именно такого человека, как Коля — не лживого актера, скрывающего настоящего себя под всеразличными масками, нет. Гоголь самый что ни на есть чистый и искренний человек, любящий свою семью несмотря не на что. Вот только эта семья, по иронии, похоже, и является тем, что сломало Колю, выжгло из его сердца всю любовь к жизни и самому себе. На своих родителей Фёдор наплевал ещё будучи подростком, лишь изначально тоскуя по любви, которой его лишили мать и отец. А вот Коля без неё не сможет вообще. За размышлениями Достоевский так и дошел до метро, останавливаясь неподалеку от здания и глубоко вдыхая морозный воздух. Людей здесь было, как муравьев в муравейнике, и всем срочно нужно было как можно скорее попасть домой. Фёдор ненавидел час пик в метро, но выбора у него особого не было: либо стоять полтора часа в пробке, сидя в полном автобусе, либо стоять в вагоне метро, будучи зажатым между плотно прилегающими друг к другу телами нервных и уставших людей. Но зато так быстрее. И это единственное, что успокаивало. Достоевский надел кожаные перчатки, поправил на голове ушанку и уверенно направился ко входу, начиная про себя отсчёт ровно от одного до шестисот пятидесяти с интервалом в две секунды — своеобразный способ отвлечься и успокоиться. Он упрямо считал цифры, пока ждал своего поезда, считал, пока вместе с толпой заходил в вагон, считал, пока пропускал пожилую женщину к единственному свободному месту, считал и сжимал челюсть, пока стоя ехал к своей станции, будучи зажатым со всех сторон людьми, и отсчитывал последние цифры, когда поднимался по эскалатору к долгожданному выходу из этого ада. Как же приятно видеть окрестности родной улицы, оказывается. Фёдор, проверив время на телефоне, не спеша зашагал к своему дому. Под ногами похрустывал снег, пока на горизонте делилось с городом своими последними лучами солнце, окрашивая небо в малиновый цвет. Вокруг зажглись фонари с новогодними гирляндами на витринах магазинов и на проводах над дорогой. Достоевский, засунув руки в карманы, шел вперёд и наблюдал, как впереди него вез на синем снегокате ребенка мужчина, лавируя между несуществующими преградами, дабы услышать довольный и радостный смех своего сына. Фёдор лишь хмыкнул на подобное совпадение ситуации и обогнал эту небольшую семью. До предполагаемого прибытия Гоголя домой осталось плюс-минус минут тридцать, поэтому Достоевский со спокойной душой направился к круглосуточной аптеке, находящейся в соседнем квартале. Юноша уже довольно сильно замёрз, несмотря на то, что был довольно тепло одет. Эта особенность организма довольно раздражала, но сколько бы не злился Фёдор, а все, что он мог сделать, так это покупать лекарства для повышения и укрепления иммунитета, ну и противовирусные, куда же без них. Поднимаясь по ступенькам к аптеке в жилой пятиэтажке, Достоевский из-за стеклянной двери заметил, как на кассе стоит невысокая фигура в шали поверх зимней красной куртки, а перед ней уже виднелось уставшее лицо девушки-фармацевта. Похоже, везёт сегодня Фёдору с бабушками. Открыв дверь и оповестив о своем прибытии колокольчиками «музыки ветра», юноша прошел в глубь аптеки, встав в очередь из одного человека, который все пытался выяснить, как это в таком месте нет настойки боярышника и полыни. Девушка за кассой, после недолгого, но насыщенного спора, смогла продать бабуле подходящие ей витамины и, через силу улыбнувшись, поздоровалась с Достоевским. — Добрый вечер, мне нужен «Амиксин», «АнтиГриппин» и Эхинацея. — Эхинацея в виде настойки или... — В капсулах, что подороже. Извините, — Чуть улыбнулся Фёдор, прося прощение за то, что перебил. Фармацевт просто приглушённо произнесла «Как скажете» и повернулась назад, выдвигая ящик с медикаментами и разыскивая нужный. Достоевский вдруг ненадолго задумался, разглядывая препараты за стеклом, и, не отводя от них взгляд, произнес: — Ещё нужна пачка бинтов. И «Персен».

***

Коля замер. Сердце безумно колотилось о грудную клетку, а дыхание, кажется, вовсе остановилось. Юноша опустил взгляд, с тихим ужасом замечая в своей дрожащей руке окровавленное лезвие, пока другая была полностью исполосована длинными и невероятно глубокими ранами. Гоголь, выронив из руки лезвие, поднес дергающиеся пальцы к своей ноге, проводя ими по коже, тем самым размазывая кровь. Было больно. Даже очень. Но Коля не проронил ни единого звука, завороженно, с расширенными зрачками в глазах, наблюдая, как с глухим звуком падают на холодный кафель алые капли, а в голове, наконец, проявляется осознанная мысль: «Что я натворил?..» Но прежде, чем он окончательно пришел в себя, дверь ванной комнаты громко раскрылась, и внутрь вошёл юноша, сведя брови к переносице. Гоголь быстро перевел взгляд на Фёдора, безумными глазами бегая по его лицу, сосредоточенно рассматривающему увечья на теле своего сожителя. — Ф-федь, я… — И сказать было больше нечего. А какие тут могут быть слова, когда твой, кажется, друг застал тебя за таким занятием? — Запираться нужно. Коля опешил. Сначала ему подумалось, что он ослышался. На миг показалось, что это его же собственный голос, который последние полчаса нашептывал ему в ухо то, из-за чего он раз за разом делал надрезы на своих ногах и руках. Но это был голос Достоевского. Поэтому Гоголь лишь смог выдать из себя тихое «Что?». — Если собрался совершать самоубийство, то не забудь перед этим закрыть дверь, — Совершенно спокойно повторил Фёдор, отвратительно равнодушным взглядом заглянув в налившиеся словно первобытным ужасом глаза Коли. Достоевский просто вышел обратно, прикрыв за собой дверь, оставляя Гоголя вновь одного. Коля не осознал, в какой момент начал усиленно глотать ртом воздух, опираясь локтями о края раковины. «Почему… Почему он такой спокойный?! Я же… я же мог умереть. Неужели ему всё-таки плевать?!» — Истерично, надрывая горло, кричал внутренний голос. Юноша снова опустил взгляд на пол, замечая лезвие. Он безумно хотел снова дотянуться до него, провести остро заточенными краями по нежной коже, чтобы вновь испытать эту очаровательную боль. Физическую боль, сильно притупляющую боль внутреннюю. Но отчего-то Коля медленно, словно нехотя, поднял голову повыше, встречаясь с собственным измученным изображением в зеркале. Гоголь долго рассматривал эти покрасневшие глаза и слипшиеся от пота светлые волосы на лбу. До него внезапно дошла мысль о том, что такому жалкому существу, как он, давно уже пора прекратить свое бессмысленное существование, всем мешающее и ненужное совершенно никому. Его уголок губ фантомно хотел растянуться в отчаянной усмешке, но сил не было даже на это. Поэтому Коля, открыв кран, набрал в ладони холодной воды и аккуратно промыл ей лицо. Может быть он сегодня и покинет этот жестокий мир, но без одного знания Гоголь не сделает этого никогда. Коля, даже не позаботившись о том, чтобы смыть с себя уже где-то запёкшуюся кровь, покинул ванную комнату, сразу замечая свою цель — дверь в спальню Фёдора. Он тихо подошёл к ней и, не позаботившись о том, чтобы постучаться, вошёл внутрь, замечая, как вздрогнул Фёдор на кровати, но сразу начиная говорить: — Почему тебе все равно? Я… Я тебе тоже что-то не так сделал, да? — Гоголь стоял рядом с дверью, схватив за спиной свою руку в локте. — Прости. Не знаю, за что именно, но, пожалуйста, прости за всё, только скажи мне, я правда и с тобой облажался? — На лице Коли наконец появилась усмешка. Горькая, отчаянная усмешка человека, который, однако, жить без нее уже не сможет никогда. А Достоевский молчал. Он, повернув голову к Гоголю, с нечитаемым выражением лица осматривал юношу из-под небрежно упавшей на лоб чёрной пряди волос. Коля хотел психануть. Захотелось громко закричать, уничтожая свои голосовые связки, хотелось выдернуть себе все волосы на голове, хотелось сделать хоть что-то… Но Фёдор всё сделал за него. Коля не уследил, когда именно Достоевский поднялся с постели и подошёл к нему вплотную, какое-то время просто рассматривая его, а потом, неожиданно и для себя, и для Гоголя, пригнулся вперёд, касаясь своим лбом чужого. Коля замер, пораженно раскрыв глаза. Он хотел было отпрянуть, но уставшее «Да замри ты уже» заставило его остановиться, тяжело вздохнув. — Дурак ты, Коля, — Сиплым голосом произнес Фёдор, раскрывая свои тёмные глаза и встречаясь с яркими даже сейчас глазами Гоголя, хмыкнувшего на реплику музыканта. — Ну, какой есть. И не надо было никаких слов. Не нужно было ничего, чтобы понять все то, что хотели донести друг до друга два молодых человека, которые, постояв ещё недолго, вдвоем присели на кровать, где вскоре Фёдор вытащил из-под перьевой подушки недавно купленную пачку бинтов.